Чадо из Снежной

Сумерская жара душила как никогда усердно. Наваливалась на легкие сухой волной безжалостного южного климата. Феофан чувствовал, как тонкая шёлковая рубашка, цвета бледного винограда, сшитая на заказ в Крио-столице, намертво прилипла к лопаткам. В Снежной в это время года были бесконечные метели и череда привычных морозов, которая влилась в рутину настолько прочно, что сейчас мешала даже появлению быстрой мысли о лёгкой адаптации. Отец исполнил свою угрозу. За разбитую министерскую машину, сорванный дипломатический приём и окончательно потерянные берега Феофана, казалось бы, должны были в очередной раз лишить всех средств. Только вот устаревшую меру переходный возраст избалованного чада давно надломил. Его депортировали на другой конец Тейвата, в глухую сумерскую деревню, оторванную от цивилизации. В самый центр Царства навоза. Отец нашёл по старым связям какую-то многодетную, едва сводящую концы с концами местную семью и щедро заплатил им за то, чтобы Феофана заперли здесь без гроша в кармане. «Для исправления трудом», как выразился нотариус. Колёса дорогого чемодана из крокодиловой кожи намертво завязли в рыжей сумерской глине. Феофан дёрнул ручку, грязь брызнула на его белоснежные кроссовки, и он сквозь зубы неприлично выругался, предварительно стукнув коленом по несчастному попутчику-чемодану. — Язык сломаешь, — раздался сбоку негромкий, монотонный голос. Феофан резко обернулся, готовый сорвать злость на первом встречном. У покосившегося забора стоял местный парень. Непривычно и диковинно белый для этих краёв и беспощадного солнца, отлично сложенный, с широкими натруженными плечами. На нём были свободные холщовые штаны, местами зелёные — испачканные в траве, и простая майка. Светлые волосы были небрежно перевязаны какой-то бечёвкой, а на щеке темнел мазок сажи или грязи. Феофан же был убежден, что местные живут в свинарниках, так что, возможно, встретить такого чистого паренька — невиданная удача. В руках незнакомец держал огромную охапку колотых дров и всевозможных палок с такой лёгкостью, будто это были сухие щепки. Зандик. Старший сын в этом нищем домашнем муравейнике. Феофан мельком слышал это имя от сопровождающего, который высадил его у поворота на деревню и тут же уехал. — Мне плевать на твой совет, — процедил Феофан, кривя губы в надменной улыбке, которой обычно осаживал прислугу дома. — Где тут… ваши хоромы? И забери этот чемодан, у меня руки не для того предназначены. Без малейшего страха или уважения Зандик окинул взглядом груз приезжего. В его рубиновых глазах не было ни капли интереса к дорогой одежде гостя или его холёному лицу. Только глухое раздражение человека, которому подкинули лишнюю, бесполезную работу. — Твой отец заплатил за то, чтобы ты тут жил и ел, — бросил Зандик — За услуги раба мне не доплачивали. Тащи свой сундук сам. И шёлк свой сними, порвёшь об ежевику у калитки — зашивать никто не будет. Зандик развернулся спиной и пошёл к дому. Феофан остался стоять посреди дороги, чувствуя, как внутри всё закипает от бессильной ярости. Он привык, что одно его слово заставляло людей бегать на цыпочках, а тут этот деревенский чурбан просто повернулся к нему затылком. — Ну и катись, — выплюнул Феофан сквозь зубы. — Здесь тебя даже собственный чемодан слушаться не будет. Он схватился за телескопическую ручку своего чемодана из крокодиловой кожи и с силой дёрнул его на себя. Но сумерская жидкая глина держала намертво. Колёсики, созданные для идеально гладкого мрамора аэропортов и паркета столичных отелей, беспомощно прокрутились, наматывая на себя рыжую грязь вперемешку с сухой травой. Чемодан накренился и плашмя рухнул в жижу. — Да чтоб вас всех говном засыпало! — он выругался на чистом снежнянском, шумно выдыхая сквозь нос. Пришлось наклониться. Феофан зарычал от досады, схватил чемодан за боковую кожаную ручку обеими руками и, надрываясь, потащил его на весу. Весил этот монстр килограммов тридцать — Феофан упаковал туда половину своего столичного гардероба, парфюм и дорогие гаджеты, которые здесь, судя по всему, даже зарядить было негде. Пока он шёл эти несчастные двадцать метров до крыльца, колючие ветки дикой ежевики, разросшейся у тропинки, пару раз больно полоснули его по лодыжкам и зацепили подол шёлковой сорочки, заставив и без того недовольного парня раздражённо извиваться — он просто хотел зайти под крышу, подальше от этого палящего солнца. Крыльцо дома оказалось низким, сложенным из неровных плоских камней, отполированных до блеска тысячами шагов. Дверь — тяжелая, сколоченная из грубого тёмного дерева — была приоткрыта. Внутри дома Феофана оглушило. После звенящей тишины глухой деревни этот интерьер показался ему ожившим хаосом. Здесь не было прихожей или коридора — с порога гость попадал в огромную, низкую центральную комнату, совмещённую с кухней. Потолок подпирали толстые потрескавшиеся балки, с которых свисали пучки сушёных трав, связки острого перца, распространявшие густой, непривычный для северянина аромат специй и дыма. Здесь всё время что-то происходило. На полу, покрытом пёстрыми, грубо сотканными циновками, с визгом носились и дрались за облезлую деревянную игрушку трое мелких детей — чумазые, босоногие, в одних коротких штанишках. Чуть дальше, у невысокого окна, девчонка постарше яростно, с глухим стуком толкла в каменной ступке пахучие семена, краем глаза приглядывая за младшими. В углу, у огромной глиняной печи, от которой веяло жаром, суетилась невысокая, рано постаревшая женщина. Её лицо было испещрено мелкими морщинками, а тёмные волосы, припорошенные сединой, наспех убраны под простой платок. Это была хозяйка дома — мать Зандика. Она помешивала деревянной ложкой что-то густое и бурлящее в огромном чане, отчего по комнате плыл сильный запах карри и топлёного масла. Зандик уже был тут. Он аккуратно сгрузил дрова у печи, выпрямился и теперь молча наблюдал за тем, как Феофан, задыхаясь и пошатываясь от непривычной тяжести, ввалился в дом, со стуком опустив грязный чемодан прямо на чистую циновку у порога. Мать Зандика, вздрогнув от стука, обернулась. Её глаза, карие и уставшие, испуганно округлились при виде Феофана — холёного, бледного, с порога источающего глухое, ледяное бешенство. — Ох, приехал… — женщина торопливо вытерла руки о передник и сделала шаг навстречу, но Феофан рефлекторно отшатнулся. От неё слишком сильно пахло дымом и дешёвым мылом. Женщина неловко замерла, её рука так и осталась висеть в воздухе. — Зани, сынок, куда же мы его… Господи, да он же весь мокрый, бледный какой. Феофанчик, ты проходи, садись, сейчас обедать будем. — Я не голоден, — оборвал её Феофан. Его голос прозвучал слишком резко, по-зимнему колюче для этой душной комнаты. — И я не «Феофанчик». Где моя комната? Зандик, до этого молча стоявший у печи, медленно двинулся вперед. Плечи заметно напряглись. Он встал точно между Феофаном и своей матерью, загораживая её своим широким корпусом. — На чердак его отведёшь? — тихо, с явной заботой спросила женщина, заглядывая сыну за плечо. — Там чисто, я вчера проветривала… Зани, ты помоги ему с ящиком-то. — Сам дотащит, раз до крыльца смог, — отрезал Зандик. Его безразличный тон сменился непривычной мягкостью при обращении к матери — непривычной, по крайней мере, для гостя. Затем он снова мазнул холодным взглядом по грязному следу на ковре: — Разувайся. У нас в обуви по дому не ходят. Феофан скрипнул зубами, но кроссовки сбросил — ноги в них уже буквально горели от жары. — За мной, — бросил Зандик и направился к узкой, почти вертикальной деревянной лестнице в углу комнаты. Чердак встретил их сухим, удушливым зноем. Здесь было темно — единственное крошечное оконце без стёкол, затянутое мелкой сеткой от мошкары, почти не пропускало свет. Потолок оказался настолько низким, что Феофану с его ростом пришлось ссутулиться, чтобы не задеть макушкой шершавые доски. Из обстановки — две продольные циновки на полу, грубо сколоченный из ящиков комод, небольшая кровать, явно сомнительного качества, внешне походившая на статус ровесницы этого дома, и стойкий, бьющий в нос запах сушёных трав, от которого у Феофана тут же зачесался нос. Зандик подошёл к кровати и сгрузил на неё стопку одежды из грубого, некрашеного местного хлопка, что успел достать из комода. — Переодевайся, — бросил он, повернувшись к Феофану спиной и открывая створку окна, чтобы хоть немного пустить воздух. — Своё барахло сложи в угол. Мыться на заднем дворе, воду из колодца качаешь сам. Ужин через полчаса. Опоздаешь — младшие всё съедят, караулить тебя никто не станет. — Я не буду это носить, у меня своя одежда есть. И спать здесь я не собираюсь, — Феофан со злостью пнул свой застрявший в проёме чемодан, так что тот с грохотом повалился набок. — Я требую нормальную кровать. Мой отец… — Твой отец сдал тебя сюда, чтобы не видеть твоё лицо ближайшее время, — Зандик развернулся так резко, что Феофан невольно замолчал. Шаг, ещё один — и сумерский парень оказался вплотную. Феофан, привыкший решать любые проблемы ссылкой на отца, что в мгновение ока исполнит любую прихоть своей ничуть не маленькой принцесски, вдруг почувствовал себя очень незначительным и незащищённым. — Тут нет твоего отца, Феофан. Тут есть моя мать, у которой больная спина и куча детей. Если ты из-за своих капризов доставишь ей хоть каплю беспокойства — я тебя из этого дома вышвырну в джунгли, и плевать мне на чужие миллионы. Понял меня? Феофан промолчал, до боли сжав кулаки. Накатившая гордость мешала ответить, а гнёт незнакомого авторитета, который излучал этот деревенский парень, мешал послать его к чёрту. Зандик удовлетворённо хмыкнул, развернулся и скрылся в люке, оставив Феофана одного в полумраке душного чердака. *** Вечером Феофан сидел на жёсткой циновке, поджав колени к груди. Живот сводило от голода — к общему столу он из гордости не спустился, заявив сверху, что «эту нищенскую похлёбку» есть не станет. Через щели в деревянном полу доносились тихие голоса снизу. — …он ничего не поел, Зани, — тихо, с жалостью говорила мать. — Может, отнести ему лепёшку? Мальчик же с дороги… — Не надо, мам, — глухо отозвался Зандик. — Избалованный кусок грязи. День посидит без еды — гонор поубавится, сам приползёт. Ты ложись, отдыхай. Я посуду помою и тесто на утро поставлю. Феофан стиснул зубы так, что заболели скулы. В груди закипала обжигающая ненависть. Его бесила эта глухая деревня, бесила духота, но больше всего — этот деревенский правильный парень, маменькин сынок, который посмел говорить о нём как о ничтожестве. — Ну ничего, — подумал Феофан, уставившись в тёмный потолок, за которым стрекотали ночные джунгли. — Мы ещё посмотрим, кто кого сломает, чудище деревенское.