Чадо из Снежной

***

Что день был не из лучших, что ночь не стала надеждой. Ложиться на кровать Феофан не рискнул — побрезговал. Вместо этого он упрямо сидел на полу, поджав колени к груди. Все эти часы он тупо залипал в светящийся экран своего телефона. Новейшая модель, титановый корпус, безупречный дисплей — и абсолютно бесполезный. Пустой верхний угол, где вместо привычных пяти палочек связи горела серая, издевательская надпись «Нет сети» ещё больше отрезал парня от цивилизации. Феофан бессмысленно, раз за разом обновлял пустую ленту новостей. Открывал мессенджеры, где остались недочитанными последние сообщения от друзей. Листал галерею, что сейчас казалась наследием параллельной вселенной. Смартфон стремительно терял заряд. Процент за процентом: тридцать два, двадцать восемь, двадцать два… Феофан знал, что зарядить его здесь негде — на кухне снизу он не заметил ни одной розетки, а на чердаке толком света не было. Но остановиться и выключить экран он не мог. Без этого светящегося прямоугольника он оставался один на один с удушливой тьмой и текущим положением. *** Экран мигнул в последний раз, предупреждая о критическом уровне батареи, и окончательно погас. Чердак мгновенно преобразился в концкамеру. Феофан остался сидеть в углу, поджав колени к груди. Пальцы до судорог сжимали холодный титановый корпус — единственную вещь, которая связывала его с прошлой, понятной жизнью. Теперь этой вещью можно было только истреблять насекомых, которые норовили выбраться из своих укрытий. Или уже выбрались. За окном монотонно, на одной ноте стрекотали ночные просторы, которые все никак не могли закончиться. Утро застало Феофана в том же положении. Неизвестное количество времени все же удалось посвятить сну, что встретил и без того измученного парня ещё одной чередой кошмаров, которые, честно говоря, даже рядом не стояли с осознанием своего местонахождения. Люк в полу приоткрылся, освещая силуэт среди тотальной тьмы. Зандик поднялся всего на пару ступеней, не переступая границу чердака. Он бросил на верхнюю доску лестницы пару старых, грубых кожаных башмаков. Те глухо стукнули. — Вставай, — негромко, буднично произнёс Зандик. Его рубиновые глаза на секунду задержались на выключенном телефоне в руке Феофана, но парень тут же отвёл взгляд. — Завтрак на столе. Младшие скоро всё растащат, поэтому советую поторопиться. Гость упрямо отвернулся к стене, чувствуя, как внутри грызет обида на весь мир, что позволил ему очутиться в образе этого жалкого мальчика. — Я никуда не пойду, — хрипло выплюнул он. — И ничего я не надену. Оставь меня в покое. Зандик не стал спорить: молча принял отказ. Постоял секунду, глядя на сгорбленную спину снежнянина, а затем так же тихо спустился обратно, закрыв за собой люк. На чердаке снова воцарилась тишина, нарушаемая только далёким кудахтаньем кур во дворе. Феофан остался один. И эта абсолютная, равнодушная тишина давила на сознание сильнее любых угроз. Его не собирались уговаривать. Всем в этом доме было глубоко плевать на его протест. Прошёл час, затем другой. Духота под крышей становилась невыносимой, а пустой желудок начал болезненно скручиваться от голода. Снизу доносились приглушённые голоса детей и тихий, звякающий стук посуды. Запах свежих пшеничных лепёшек пробивался даже сквозь стойкий аромат сушёных трав. Феофан понял, что если он останется сидеть здесь из гордости, он просто тихо сойдёт с ума от скуки, а потом уже и от голода, а потом опять от скуки. Сжав зубы, он брезгливо оттолкнул ногой брошенные Зандиком башмаки так, что один из них отлетел в угол и глухо стукнулся о чемодан. Обувь этого деревенщины он не наденет, даже если это будет последний день в его жизни. Не заботясь о том, насколько нелепо это выглядит, Феофан подошёл к люку и, цепляясь пальцами за шершавые края ступеней, спустился вниз. Демонстративно пройдя мимо двери, где у порога сиротливо и серо высились его собственные когда-то белоснежные кроссовки, теперь испачканные в сумерской глине, Феофан заставил себя держать спину ровно. Обуваться в это грязное месиво сейчас казалось выше его сил. На кухне уже никого не было, кроме матери Зандика. Дети, судя по доносившемуся со двора звонкому смеху и крикам, убежали на улицу. Тётушка Альма стояла спиной к лестнице у длинного деревянного стола и аккуратно заворачивала оставшиеся после завтрака лепёшки в чистую холщовую ткань. Услышав шаги, она обернулась. Её взгляд скользнул по насупленному бледному лице с тёмными пятнами под глазами и спустился ниже. Женщина всплеснула руками, заметив его тонкие, явно не предназначенные для деревенского пола носки. — Господи, Феофанчик… А чего ж не обулся-то? — она сделала шаг к нему, качая головой. — На дворе жара, а в сенях доски холодные, да и Зандик же оставлял тебе башмаки на чердаке… Пропадёшь ты тут, дитятко, с таким характером. Феофан замер посреди комнаты, чувствуя себя невероятно глупо. К искренней, материнской эмпатии этой чужой женщины у него не было иммунитета, пусть и осточертело быть объектом жалости. — Мне нормально, — буркнул он, отводя взгляд в сторону печи, откуда всё ещё шёл едва уловимый запах печёного теста. — Где… еда? Нормальная. Женщина тут же засуетилась, откладывая ткань в сторону. — Сейчас, сейчас, милый, присядь за стол. Занди ушёл на дальний выпас, до полудня его не будет. Я тебе сейчас похлёбку погрею, свежая ещё, утренняя… Феофан медленно подошёл к тяжёлой деревянной лавке и сел, стараясь подобрать под себя ноги, лишь бы больше не касаться противного пола. Он сидел в тишине пустого дома, слушая, как стучит ложка о глиняную миску, и внутри него медленно оседала ярость, уступая место давящему чувству одиночества. Тётушка Альма с тихим стуком поставила перед ним глубокую глиняную миску. Похлёбка была густой, жёлто-оранжевой от обилия местных специй, и от неё шёл плотный, незнакомый пар, в котором Феофан с трудом угадал запахи чечевицы, дикого лука и какого-то разваренного мяса. Рядом легла пышная, ещё тёплая лепёшка. — Ешь, ешь, Феофанчик, — мягко подтолкнула она к нему деревянную ложку. — Сил набирайся. Вон какой бледный, смотреть больно. Феофан брезгливо окинул взглядом широкую деревянную ложку. Дома в Снежной он ел исключительно серебряными приборами из фамильного сервиза, а тут ему предлагали орудовать этим отполированным куском дерева. Желудок предательски и громко скрутило — гордость гордостью, но физиология требовала своего. Сжав зубы, он взял ложку, зачерпнул немного мутной жижи и осторожно отправил в рот. Сумерские специи тут же ударили по рецепторам. Похлёбка оказалась обжигающе острой, непривычно плотной и пряной — совсем не похожей на наваристые северные супы, к которым он привык. Феофан едва не покашлялся, в горле мгновенно пересохло. Он хотел было демонстративно отодвинуть миску, но тётушка Альма смотрела на него с такой искренней, бесхитростной надеждой, что он сдержался. Просто отломил кусок пресной лепёшки и быстро заел остроту. Постепенно, ложка за ложкой, дело пошло легче. Еда оказалась странной, чересчур пахучей, но сытной. Когда дно миски опустело, Феофан впервые за последние сутки почувствовал, как тело поддаётся под контроль разума. Измотанный ночью организм наконец начал сдаваться. — Вот и славно, вот и молодец, — улыбнулась женщина, забирая пустую посуду. — Ты посиди, отдохни пока. Я пойду к ручью, бельё прополощу, а то младшие к обеду опять всё испачкают. Она подхватила тяжёлый таз и вышла из дома, прикрыв за собой массивную дверь. Феофан остался один. Тишина деревенского дома, прерываемая лишь редким жужжанием мух у закрытого окна, действовала усыпляюще. Феофан откинулся спиной на шершавую стену и подтянул ноги к груди. Глаза закрывались сами собой. Он решил просто прикрыть их на пару минут, но незаметно для самого себя провалился в тревожный сон. Разбудил его резкий, скрипучий звук открывающейся двери. Феофан вздрогнул и резко открыл глаза. Солнце в окне уже сменило угол, заливая комнату ярким полуденным светом. На пороге стоял Зандик. Его светлые волосы растрепались от ветра, холщовые штаны были по колено в сухой пыли, а на плече висела пустая кожаная сумка для сбора трав. Зандик зашёл в дом, привычно и легко сбросил у двери свои калоши и сразу же замер, наткнувшись взглядом на Феофана. Тот сидел на лавке, растрёпанный и сонный. Парень из Снежной мгновенно подобрался, возвращая на лицо привычную маску холодного презрения, хотя внутри всё сжалось от досады, что его застали врасплох. — Мать где? — глухо спросил Зандик, проходя вглубь кухни и ставя сумку на комод. — В ручье… Мать в тряпках. Пошла стирать ручей… короче, там она. —хрипло выплюнул он, моргая и пытаясь сфокусировать взгляд на силуэте Зандика. Мысли путались, цепляясь за обрывки недавних полусонных картинок. Зандик, уже занёсший кружку с водой ко рту, так и замер с ней в руке. Его рубиновые глаза на секунду сузились, изучая это заспанное, растрёпанное недоразумение, которое сейчас с трудом связывало два слова. Без лишних комментариев, он допил воду, вернул кружку на место, не поворачиваясь отвечая: — Понятно. Голова как не соображала, так и не начала. Феофан мысленно выругался, до боли стискивая зубы. Эта его минутная слабость и дурацкая заминка бесили его сильнее, чем если бы Зандик сейчас начал над ним открыто ржать. Он поспешно выпрямился на лавке, возвращая лицу максимально надменное выражение, на какое только был способен человек в его ситуации. Зандик тем временем подошёл к углу кухни и указал подбородком на большую пустую бочку у печи. — Вода в доме кончилась, — так же ровно продолжил он. — Мать вернётся с мокрым тяжёлым бельём, ей ещё готовить. Раз уж ты проснулся и, надеюсь, поел, бери вёдра на заднем дворе. Феофан секунду посидел неподвижно, упрямо переваривая приказ. Обувать жесткие деревенские обноски Зандика он не собирался принципиально. Обуваться в собственные кроссовки, которые после вчерашнего похода превратились в тяжелое месиво из засохшей рыжей глины, было физически противно. В итоге он просто поднялся, демонстративно проигнорировал обувной угол у двери и вышел на задний двор прямо так — в памятнике столичной жизни — в носках. Стоило сделать первый шаг за порог, как подошвы обожгло раскалённой полуденным зноем землёй. Феофан внутренне содрогнулся, но лицо удержал. Кое-как доковыляв до колодца, он уселся на низкий деревянный бортик, поджав пальцы ног. Два пустых оцинкованных ведра со звоном опустились на сухую траву. Феофан заглянул внутрь колодезного сруба и нахмурился. Там ничего не было. Ну, по крайней мере, на поверхности. Черная пустота, из глубины которой веяло сыростью и прохладой, уходила куда-то глубоко под землю. Никакого привычного крана, никаких сенсорных кнопок, которые в Снежной открывали очищенную артезианскую воду в один клик. На деревянном валу была намотана толстая, лохматая цепь с ржавым крюком, а рядом болталось глубокое узкое ведро с железным кольцом. Феофан тыкнул пальцем в ржавую цепь, брезгливо дёрнул за деревянную ручку ворота, но та лишь со скрипом провернулась, едва не ударив его по пальцам. — Фу. Ну и дрянь. Неужели только я здесь должен работать? — тихо пробормотал он себе под нос, пнув несчастный булыжник. Феофан решил, что просто переждет. В конце концов, он не нанимался быть водоносом. Чтобы хоть как-то убить время и не сойти с ума от безделья, под палящим сумерским солнцем, он откинулся спиной на прохладный деревянный столб навеса и опустил взгляд на землю. Прямо у его ног росла густая, сочная трава вперемешку с какими-то мелкими дикими цветами — ярко-желтыми, похожими на мелкие астры, и блекло-голубыми стеблями. Феофан сорвал один цветок, очистил стебель от лишних листьев. Затем сорвал второй. Пальцы, привыкшие разве что к гладкому экрану смартфона и рулю спорткара, поначалу действовали крайне неуклюже. Но монотонное занятие неожиданно затянуло. Он начал переплетать жесткие стебли между собой, вспоминая, как в раннем детстве на заснеженных дачах под Снежной гувернантки от скуки учили его плести венки из тепличных цветов. Прошёл час. Феофан сидел на бортике колодца, полностью погрузившись в процесс. На коленях уже покоилось нечто среднее между кривым цветочным ободком и плотным травяным браслетом. Из-за угла дома послышались тяжелые, размеренные шаги. Феофан не успел даже спрятать свое творчество, как на задний двор вышел Зандик. Деревенский парень уже успел собрать сумку с травами, сменить рубаху на чистую майку и теперь шёл проверить, почему в доме до сих пор нет воды. Зандик замер в паре метров от колодца. Его рубиновые глаза медленно опустились сначала на два абсолютно пустых, сухих ведра, затем на испачканные носки Феофана, и, наконец, остановились на кривом цветочном венке, который городской мажор судорожно сжимал в изнеженных пальцах. Наступила тишина. Феофан замер, готовый к тому, что сейчас этот чурбан либо начнет орать, либо разразится ядовитым смехом. Но Зандик лишь молча перевёл тяжелый взгляд на колодезный ворот, затем снова на Феофана — Ты час здесь сидишь, — негромко констатировал Зандик. В его голосе послышалось очевидное утомление человека, который столкнулся с абсолютно неизведанным видом глупости. — И вместо воды натаскал мне… гербарий? — Твой колодец сломан, — Феофан вскинул подбородок, изо всех сил стараясь, чтобы его голос звучал подстать избалованному чаду, а не напуганному мальчику. Хотя, как оказалось, одно другому не мешает. Он швырнул плетённый травяной ободок прямо к ногам Зандика, но лёгкий венок лишь глухо шлёпнулся в пыль. — Там нет воды. Там вообще ничего нет, кроме темноты и ржавой цепи. Сам туда лезь. — Вода на глубине десяти метров, — ровно ответил он, поднимая магнум опус Феофана, чтобы отдать его обратно владельцу, делая шаг к срубу. — Надо сбросить ведро и крутить ворот. В этом и смысл колодца. — Да какая разница? Я все равно этим заниматься не буду! — Феофан сорвался, резко поднимаясь на ноги. Носки мгновенно пропустили жар раскалённой земли, и он раздражённо переступил с ноги на ногу. — Я скоро сам в этот колодец скинусь тебе и твоей мамаше назло! Чтобы мой отец приехал сюда со своими юристами и сровнял это ваше захолустье с землёй! Он тяжело дышал, бледные щёки пошли яркими пунцовыми пятнами. Капризное, злое создание из столицы Снежной сейчас медленно уступало место смертельно уставшему парню, у которого отобрали всё, вплоть до гордости. — Я домой хочу, — тише, но с бешеной обидой выплюнул Феофан, отворачиваясь к забору, чтобы деревенщина не дай бог не увидел, как у него предательски заблестели глаза. — В Снежную хочу. К нормальным людям, к нормальной постели и нормальной еде. А не торчать посреди этого прелого огорода с дебильными вёдрами. Зандик выслушал эту тираду молча, не перебивая и не меняясь в лице. Когда Феофан замолчал, уставившись в густые заросли ежевики, сумерский парень просто подошёл к колодцу вплотную. Его широкие плечи на секунду закрыли солнце. Он молча перехватил лохматую цепь, зацепил железное ведро за ржавый крюк и сбросил его вниз. Глухой, нарастающий свист цепи заполнил двор, а через пару секунд из темноты донёсся тяжёлый, сочный всплеск. Зандик положил ладонь на широкую деревянную ручку ворота. Его предплечье напряглось, под светлой кожей чётко обозначились литые рабочие мышцы и вены. На фоне его крепкой, привыкшей к ежедневному труду фигуры Феофан казался совсем хрупким и чужим. — Чтобы хотеть домой, надо сначала понять, что ты не дома, — глухо произнёс Зандик, начиная размеренно, круг за кругом крутить ворот, вытягивая воду. Тяжёлая цепь со скрипом наматывалась на деревянный вал. — Отец тебя сюда не на курорт отправил. Хочешь прыгать в колодец — лови момент. Только ведро вытащу, а то воду мне испачкаешь. Ворот заблокировался с глухим щелчком. Зандик легко перехватил край поднятого ведра, из которого на сухие доски с плеском полилась ледяная, чистейшая вода. От неё мгновенно повеяло долгожданной прохладой. Зандик повернул голову и посмотрел на Феофана в упор. — Бери пустые вёдра. Переливай. Или так и будешь стоять и сопли на кулак наматывать? — Сам ты сопли наматываешь, чурбан деревенский, — процедил Феофан. Он резко наклонился и схватил одно из пустых вёдер за ручку. Металл неприятно звякнул. Пальцы, не привыкшие к грубому физическому труду, мгновенно ощутили жесткие, врезающиеся края тонкой ручки. Шагнув к колодезному срубу, ступня парня поехала по мокрым, скользким доскам настила. Пытаясь удержать равновесие, он дернул ведро на себя как раз в тот момент, когда Зандик начал наклонять колодезную бадью. Тяжелая струя ледяной, обжигающей воды хлынула мимо ведра и с шумом обрушилась прямо на ноги Феофана. Тонкая ткань носков мгновенно промокла насквозь. Холод сумерских грунтовых вод был настолько резким и неожиданным, что Феофан сдавленно шикнул, отскакивая назад и едва не выронив жестянку, пусть и получил долгожданный заряд контрастный температур. К ледяной воде тут же примешалась рыжая пыль со двора, превращая его некогда дорогие носки в грязные, мокрые тряпки. — Да что б тебя этим же ведром прибило! Откуда у тебя вообще руки растут?! — выплюнул он, со злостью ставя наполовину пустое ведро на землю. Он поспешно стёр тыльной стороной ладони, размазывая по лицу колодезную сырость вместе с пылью и потом. Зандик даже бровью не повёл. Он аккуратно поставил полупустое ведро, зафиксировал ворот и лишь тогда повернулся к Феофану. Взгляд рубиновых глаз скользнул по его промокшим ногам, но в нем снова не было издевки. — Руки из одного места, — спокойно констатировал Зандик, поднимая второе ведро, которое Феофан так и бросил сухим. Он легко вылил остатки воды, наполнив его до краёв. — Причём у тебя. Стоять ровно надо, ещё рано удирать.