Сцена 2. Персональный Ковчег
5 июля 2026 г., 21:34
Мир за пределами Австрии сужался с каждым днём. Побег из Европы, охваченной пламенем затухающей Второй мировой войны и шпионской паранойей Международной конфедерации магов, требовал безупречного расчёта. Селестия не стала задерживаться в разрушенной Германии и транзитом через туманный, настороженный Лондон направилась на юг. Ей нужно было затеряться там, где древность ещё имела вес, а министерские ищейки не совали нос в каждую пещеру - в Греции.
Но где бы она ни находилась — в каюте грязного контрабандистского судна или в купе поезда, — её истинный дом всегда оставался с ней. На её левом запястье.
Браслет «Замкнутый Мир» был вершиной её личного гения и главным секретом, который она скрывала даже от отца. Геллерт был слишком увлечён глобальными идеями, чтобы заметить, как его дочь создаёт карманное измерение, способное посрамить палатки с чарами незримого расширения. Браслет состоял из двенадцати подвижных звеньев, отлитых из тёмного золота, добытого в горах Гоблинов. Каждое звено было украшено драгоценным камнем, выполнявшим роль стабилизатора пространственных складок, и покрыто вязью микроскопических рун, которые Селестия вырезала вручную под увеличительными чарами в течение трёх лет.
Уединившись в очередной съёмной комнате на окраине захолустного порта, Селестия заперла дверь на цепочку заглушающих и барьерных заклятий. Она села на кровать, глубоко вздохнула и коснулась центрального изумруда на браслете.
Магия послушно отозвалась на её зов. Пространство вокруг неё смазалось, воздух закружился веретеном, и очертания дешёвой комнаты растаяли, сменившись прохладой и величественной тишиной её личного домена.
Она стояла на высоком холме, посреди бескрайнего искусственного пространства. Неба здесь не было — вместо него высоко над головой клубился мягкий, серебристый туман, источающий ровный, рассеянный свет, имитирующий раннее утро.
В самом центре домена возвышался её замок — Авалон. Он был меньше австрийского оригинала, но куда изящнее. Возведённый из тёмно-серого монолитного камня, он сочетал в себе суровость готики и безупречную геометрию рунных пропорций. Замок был её крепостью, её лабораторией и её святилищем.
Селестия направилась к замку, решив первым делом проверить то, что составляло основу её могущества — теплицы.
Перешагнув порог массивных стеклянных галерей, примыкающих к правому крылу замка, она сразу почувствовала, как изменился воздух. Пространство теплиц было разделено на изолированные климатические зоны, защищённые невидимыми магическими барьерами. Селестия шла мимо них, внимательно вглядываясь в каждый стебель и лист.
В первой зоне, где поддерживалась удушливая, влажная жара, в огромных чанах с болотной жижей копошились узловатые корни мандрагор. Они были ещё молоды, но уже сыто попискивали, чувствуя приближение хозяйки. Чуть дальше, за толстым слоем закалённого магией стекла, колыхались длинные, покрытые шипами плети Тентакулы. Селестия бросила им кусок сушёной печени крысы-сфинкса; растение молниеносно перехватило добычу, издав глухой хруст.
Но её особой гордостью была зона экстремальной токсичности. Здесь, под капюшонами из плотных чар, росли редчайшие экземпляры ядовитой флоры: Аконитовая Роза, чья пыльца могла остановить сердце взрослого мага за секунду, и Цветок Смерти, привезённый из глубин африканских джунглей. Селестия поправила защитные руны на почве вокруг кустов Поцелуя Вампира — лозы с бледно-белыми цветами, которые питались исключительно кровью. Травология для неё не была просто наукой о растениях; это был источник чистых компонентов для сложнейших ритуалов и зелий. Без этих ингредиентов высшая магия была невозможна.
Удовлетворённая состоянием теплиц, Селестия прошла через анфиладу комнат в левое крыло замка, где располагалось сердце её интеллектуального превосходства — библиотека.
Когда двери из мореного дуба бесшумно отворились, перед ней предстал зал, способный вызвать благоговейный трепет у любого учёного. Стелажи из тёмного дерева уходили высоко вверх, теряясь в полумраке сводчатого потолка. Здесь пахло старым пергаментом, кожей, сушёными травами и тонким, едва уловимым ароматом застоявшейся магии.
Здесь хранилось всё, что её отец собирал по всей Европе, и то, что она находила сама. Тысячи томов. От запрещённых Министерством фолиантов по некромантии и демонологии до древнегреческих свитков по геомантии. Целый сектор занимали труды по рунической магии: скандинавский футарк, египетские иероглифы, утерянные знаки друидов. Селестия помнила содержание едва ли не половины этих книг. Её феноменальная память, усиленная бессмертным телом, впитывала знания, как губка.
Она прошла вдоль бесконечных рядов, ведя тонкими пальцами по корешкам книг. Экземпляр «Тайн наитемнейших» соседствовал с рукописями средневековых алхимиков. Чуть дальше на цепях висели живые книги, которые пытались огрызаться, если к ним приближался чужак, но перед Селестией они лишь покорно затихали.
Она подошла к центральному столу, заваленному чертежами и астрономическими картами. На нём лежала раскрытая записная книжка её отца с его личными заметками о Дарах Смерти. Селестия взглянула на неровный, размашистый почерк Геллерта и криво усмехнулась.
— Ты искал бессмертие в вещах, созданных другими, отец, — тихо сказала она, закрывая блокнот. — И в итоге потерял всё. Я же ношу своё бессмертие в себе, а свой мир — на руке.
Ей не нужны были последователи. Ей не нужны были лозунги «Ради общего блага». Общее благо было иллюзией для слабых. Истинная сила заключалась в абсолютном знании и абсолютном контроле над своей судьбой.
Селестия подошла к одному из шкафов и достала тяжёлый, обитый кожей фолиант по древней рунической географии Средиземноморья. Её путь лежал в Грецию, к руинам, которые, если верить записям византийских магов, скрывали в себе остатки доселе невиданных пространственных плетений.
Она уселась в глубокое бархатное кресло, зажгла взмахом палочки парящий в воздухе огонёк и погрузилась в чтение. За пределами её браслета мир мог катиться в бездну, империи могли рушиться, а короли — сменять друг друга. Селестия Гриндевальд была готова ждать. Время больше не имело над ней власти.
