Последний долг

             Оставалось сжать зубы и искать дальше. Не вспоминать, не думать — только так можно было выжить.              Штольман сидел за старым столом, перебирая бумаги. Стоило отвлечься, поднять голову — сквозь все запреты обрывками прорывалась память.              Вот он несет Анну на руках — её глаза прикрыты, безвольно опущена тонкая кисть, он накрывает своим пальто — он опять не успел защитить.              Сквозь глухую тоску прорывается упрямо — ощущение тугого гибкого тела в его руках. Нет, не жаркий грех Ярославля, давший им возможность напиться друг другом — на прощание.       Но крошечная комнатка в больнице: Анна шагает навстречу — и он ловит её в объятия.       Заснеженный сад — плотная одежда не дает обнять крепче, но губы холодны и жарки.       Цветущий луг и голова на его коленях — он отводит рукой завиток волос и любуется безмятежностью. То время, когда она еще не знала правды.              Когда считала, что ему можно верить, что он будет рядом — всегда. До конца.              Но с того момента, когда Анна исчезла, бесконечные, суматошные попытки что-либо выяснить были единственным, что позволяло выкинуть прочие мысли из головы и держаться.              Если бы его лишили возможности делать дело, если бы он остался наедине с памятью — его бы уже не было.       Молитвы, вера и боязнь греха — для живых. Пока у него есть дело — он живет.       Пусть остался в прошлом Затонск, пусть не простили и окончательно отказали от дома Мироновы — оставалась последняя вера.       Его ждет Анна. И он её найдет.              В Затонске он хотя бы сумел ухватиться за ниточку, в Петербурге пока было пусто. Всё, что удалось в результате выяснить Штольману, сводилось к нескольким случайным обрывкам — вагон прибыл в город, и дальше любой след исчезал.       Ему никто не желал — и не мог ответить. Если так уж хочется узнать подробности — милости просим в Императорскую канцелярию. Там всё и расскажут.              Впрочем, несмотря ни на что, у Штольмана оставался еще один путь. Не хотелось бы идти ненужным просителем, но другого варианта не оставалось.       Имение Варфоломеева располагалось далеко за городом, среди высоких, молчаливых балтийских сосен. Штольмана сюда не звали, более того, его появление могло быть воспринято как нарушение негласного кодекса.       Старые связи — ему ли не знать, что иногда это только призрак.       Но Штольман надеялся, что его всё же не выгонят.              Представительный, очень пожилой дворецкий молча провел его в дом. Варфоломеев сидел в глубоком кресле у камина, укутанный в тяжелый шотландский плед. Огонь бросал пляшущие тени на лицо, и отчего-то сразу стали заметны глубокие морщины и мешки под глазами.       Но завидев Штольмана, он поднялся навстречу, энергично и, кажется, радостно, пожал руку.              За те годы, что они не виделись, Варфоломеев заметно сдал — погрузнел еще больше и двигался куда медленнее. Но на короткий миг глаза блеснули по-прежнему ярко и остро — и тут же опустились тяжелые веки, пряча взгляд.              — Присаживайтесь, Яков Платонович. Желаете чаю? Кофе, извините, не держу — для избавления от соблазна.       Короткое:       — Да, благодарю.              Горничная быстро и ловко сервировала стол. Варфоломеев указал на многочисленные вазочки:       — Угощайтесь. Мне, к сожалению, уже не полагается ни мёда, ни даже варенья. Зато питание точно по часам — экономка следит строго. Время, увы, величина конечная. Но, кажется, в отставке можно прожить лет на десяток дольше.              Штольман молча смотрел, как полковник осторожно, словно невесомую, держит узловатыми пальцами фарфоровую чашку. Невольно скользнула горечь — когда-то Варфоломеев казался всесильным.       — Боюсь, мне подобная роскошь пока не грозит, — негромко произнес Яков, отпивая глоток. Горячий чай, настоящий, крепкий, наперекор всему согревал.              Варфоломеев едва заметно усмехнулся. Где-то из-под тяжелых век на миг, незаметно, выглянул прежний сыщик. Он вздохнул:       — Видите ли, Яков Платонович, я в отставке почти четыре года, ушел вскоре после вашего ареста. За это время мир успел измениться гораздо сильнее, чем принято думать. Люди, на которых я когда-то мог рассчитывать, либо сами покинули службу, либо нашли новых покровителей. Таковы уж свойства государственной карьеры.              Странное, словно сочувствующее выражение в глубине глаз:       — Поверьте старику, все наши былые заслуги живут лишь в нашей собственной памяти. Петербург забывает любого, едва тот вышел за порог. Город любит только тех, кто живёт сейчас.              Штольман криво усмехнулся. Жизнь не остановилась, когда он исчез. Он решил вернуться — и никто не заметил. Все твои подземелья — твоё личное дело.              — Зачем вы здесь? — Варфоломеев посмотрел на него прямо, и маска беспомощного старика на мгновение спала.        — Я пришел всего лишь поговорить, — сухо ответил Штольман, ставя чашку на блюдце. — Мне нужен ваш разум, те знания, которые есть — и были лишь у вас. Прежний след оборвался на вокзале, дальше я пойду один.              Варфоломеев задумчиво барабанил пальцами по столу.       — Отчего бы и нет? Что вы хотели узнать?              — Кто из интересующих нас особ увлекается спиритизмом, различными верованиями? Что и от кого можно ждать?              Варфоломеев усмехнулся:       — Запросы у вас, Яков Платонович. Вам и в лучшие времена в эти сферы ходу не было, ныне же…              Штольман молчал и смотрел.              И тот решился. Начал спокойно и четко:       — Я могу пересказать только всем известные сплетни. Никаких тайных сведений не сообщу. К тому же за четыре года я отошел от дел довольно далеко, а в связи с изменениями во власти, с воцарением нового Государя — особенно. Юношу очень сильно недооценивали. Он собирает новую команду, причем за дело взялся серьёзно.              Штольман не прореагировал никак — серьезных сведений о дворе у него не было никогда, и даже общение с Нежинской не помогало, женские сплетни о незнакомых ему людях его тогда не интересовали.              Варфоломеев заметил нарочито спокойным тоном:       — Итак, как я понимаю, вас интересуют лишь те, кто в нужный момент находился в Петербурге или поблизости? Не в Москве, не за границей, не на Кавказе и так далее?              Штольман серьезно кивнул. Провести операцию могли и доверенные лица, но особый вагон для поездки оформлять нужно было только самому. К тому же, если великий князь не свадебный генерал, а заинтересованное лицо, вряд ли он отказался бы от возможности полюбоваться на результаты лично.              Варфоломеев отпил крошечный глоток, прокашлялся:       — Вы любите танцевать на граблях, Яков Платонович. Итак: я вижу трех основных фигурантов. Наиболее увлекается спиритизмом Великий Князь Петр Николаевич, впрочем, не так он, как его жена, черногорская княжна. С её подачи Петербург полон мистиков и спиритов, которые неплохо живут за её счет. Впрочем, сам Петр Николаевич характер имеет очень тихий, скромный, службу оставил из-за слабого здоровья. Жене ни в чем не препятствует.              Штольман сделал пометку: не организатор, но очень удобен для прикрытия.               — Далее, — продолжал Варфоломеев, — Великий Князь Владимир Александрович. Тут я вам ничего нового не скажу — он один из наиболее влиятельных на данный момент в Петербурге. Его двор по роскоши превосходит императорский. Из всех родственников он наиболее близок к Государю, пытается влиять на его решения. Жена его не помирилась ни с одной из императриц, ставит себя крайне высоко. Владимир Александрович поддержал Победоносцева, готовившего речь молодому Государю. Впрочем, по слухам, Государь Николай II сам внес немало поправок и настоял на них. И ныне Владимир Александрович постепенно отходит от государственных дел.              Штольману и припоминать не надо: за великим князем стояла гвардия, огромное влияние при дворе, и не меньшее увлечение миром искусства. И ни с какой стороны подобраться к нему было невозможно.              Варфоломеев подумал:       — Еще могу упомянуть разве что Великого Князя Николая Михайловича. На Кавказ тот не вернулся, так что тоже давно в Петербурге. Верит лишь в науку, увлекается историей и биологией. Член стольких научных обществ, что и перечислять не стоит.              — Биологией? — несколько удивился Штольман.              — Собирает коллекцию бабочек. При том не прекращал этого занятия даже во время военных действий — бабочки его, очевидно, интересовали гораздо больше. Хотя после восшествия его племянника на престол пытался наладить отношения, оба Николая даже съездили на совместную охоту — общее увлечение. Великий князь и некую книгу об охоте написал. Но Император постоянно занят государственными делами, а кто ж туда Николая Михайловича близко подпустит — с его идеями парламента, конституции и прочем. Так что сидит ныне в своем имении, пишет книгу теперь уже историческую, об Александре І. Так как доступ ко всем тайным архивам у него есть, думаю, императорской семье его очередное творение не слишком понравится.              Штольман хмыкнул: еще интереснее — либерал, исследователь, ученый и при том член императорской семьи.              Склонил голову в коротком поклоне:       — Крайне интересная информация.              Он не был в столице слишком давно, и от уровня причастных лиц успел отвыкнуть.              Варфоломеев оттенок тона уловил:       — Все рассказы о славных императорах предназначены лишь для третьего сословия. Двор — то еще змеиное гнездо. Вот, скажем, черногорские княжны — да, они вышли замуж за членов императорской семьи. Вы знаете, что при дворе их открыто называют «черногорскими воронами»? А к Николаю Михайловичу и его братьям относятся со скрытым презрением. Под настроение её Величество вдовствующая императрица может практически в лицо обозвать евреем — отголоски никем не доказанных семейных сплетен.              Штольман слушал, и картина в его голове постепенно складывалась.              Петр Николаевич — слушает жену-мистичку, внушаемый и ведомый.              Владимир Александрович — куда опаснее, привыкший властвовать и править, но постепенно его оттесняют от государственных дел.              Николай Михайлович — ученый, далекий от двора и от мистики.              Исключить нельзя было никого.              Кто из них мог отдать приказ о секретном перевозе? Кто из них имел мотив, скрытый за завесой военной доблести, спиритических сеансов или научных экспедиций?              Впрочем, никаких тайн Варфоломеев ему не выдал, и разговор продолжать не собирался. Лично проводил до выхода, пожал руку:       — Удачи Яков Платонович. Она вам понадобится.              Штольман пожал в ответ, произнес полагающиеся слова и пожелания.       Когда-то Штольман таскал для него немало каштанов из огня. Когда-то Варфоломеев прикрывал его — так долго, как только мог.              Ворота закрылись за спиной с тягучим скрипом.       Возвращаться сюда уже не стоило.