Последний долг

             Жилье Штольман снял на окраине, всего лишь комнату, ему большего и не требовалось. Но зато район оказался вполне подходящим. Здесь, среди приказчиков и мелких клерков, Штольман ничем не выделялся — одинок, небогат, немолод. Запутанные проходные дворы, в которых по старой петербургской привычке ориентировался без труда, оказались очень удобными. Время от времени он по-прежнему проверял, нет ли слежки, но ничего и никого подозрительного не замечал.              Похоже, о нем вновь забыли. Крутина Штольман упустил, но никто не спешил арестовывать его самого, тащить обратно в крепость.       Яков смотрел в окно, на потрескавшуюся штукатурку старых каменных стен, и думал. Отчего он решил, что провалил дело? Ему ведь было обещано, еще в Петропавловке: свободу в обмен на Крутина. Но время шло, дело стояло на месте, и тогда Штольману неожиданно предложили развод.              В темноте, на границе зыбких теней, перед ним вдруг возникло лицо Нины.       Странно горькое, словно из далёкой пропасти:       «Ты мог меня спасти, Якоб. Ты просто не захотел».              Он отказался от предложения.       Кто-то, очевидно, весьма тому удивился.       И буквально через несколько дней Штольман получил свидетельство о смерти жены.              Выбора не оставалось уже ни у кого. Допустить венчания Крутин не мог, он предсказуемо явился за Анной лично. Из города его выпустили, очевидно, не желая лишних жертв. Или же свидетелей. А на тракте повозку уже ждали.       Так что операция завершилась более чем успешно, а Штольмана действительно попросту оставили в покое. Кто бы ни был кукловод, своё слово он сдержал.       А то, что Яков не сумел уберечь Анну, касалось лишь самого Якова.              Штольман достал открытку. Пасхальная корзинка, купола церкви Божьей и надпись: «Христосъ воскресе».              Призрак Петропавловки иногда возвращался по ночам, или в такие вот хмурые одинокие вечера. Когда лишь стена соседнего дома перед окном — и пасмурное петербуржское небо.       Точно так же он когда-то задирал голову, пытаясь рассмотреть хоть что-то в маленьком оконце наверху — но там не было даже неба. Лишь кусок каменной крепостной стены.       Три шага в одну сторону, три в другую. Месяц за месяцем в глухой, давящей тишине. Оставалось или ходить от стены к стене, или сидеть на тяжелом железном табурете, бездумно глядя в стену.              Давно закончились все допросы. Арестована Нина, убиты Браун и Разумовский — прежняя игра была окончена, и Штольман никого более не интересовал.       У него осталась лишь камера. Запрещена переписка, даже прогулки и книги — условия ужесточили еще раньше, за отказ подписывать признание и сотрудничать со следствием. Яков понимал: его вполне могли забыть здесь — на двадцать, тридцать лет. Примеров в истории достаточно. Казалось бы, времена уже изменились, вокруг технический прогресс, железные дороги, просвещенный век. Но просвещение на железных дорогах обычно начинается, и ими же и заканчивается.              Он всё так же смотрел в стену — и стена говорила с ним. Больше было некому.       Ты будешь сидеть здесь долго — пока выдержит сердце. Не разум — твой разум никому не интересен. И тогда ты пожалеешь, что был слишком здоров и молод.       Одиночество и безумие — это синонимы.              Обед подавали через оконце в двери. Старая оловянная миска, погнутая ложка. В очередной раз заслышав шаги, Штольман повернулся, поднялся.       Но дверь неожиданно распахнулась настежь. Пожилой усатый жандарм показал рукой:       — На выход. Вам разрешено свидание.       Живой человеческий голос. С ним разговаривали.              Штольмана вывели из камеры. Воздух коридора показался ему непривычно свежим, хотя вокруг стояла всё та же сырость. Но Яков вновь жил, дышал, двигался. Конвойные шли быстро, застеленные матами коридоры сменились каменными полами. Штольман спешил следом, чувствуя, как от непривычки затекают ноги. Он видел стены. Не те три сажени, к которым он привык, а длинные, уходящие вдаль коридоры с высокими сводами. Он видел лампы, коптящие под потолком. Мир, который сузился до размера гроба, вдруг расширился.              Его привели не в допросную, а в небольшую комнату с решетчатым окном, выходившим во внутренний дворик крепости. Там, за толстыми прутьями, виднелся даже кусок позабытого уже серого неба.       Посреди комнаты стоял стол, за ним — два стула. И с одной стороны на стуле сидела Нина.       Штольман даже не удивился — откуда-то он знал.              — Якоб, — тихо произнесла она. Голос её звучал хрипло, неузнаваемо.              — Нина, — он сделал шаг навстречу, но конвойный указал жестом на другой стул, и Штольман остановился. — Ты… как ты?              — Жива, — она улыбнулась уголками губ. Улыбка вышла печальной. — Пока жива. Садись, Якоб.       Она говорила — кажется, в своей одиночке она намолчалась тоже.       О том, что добилась свиданий — только с ним, но какая разница? У неё всё равно никого больше нет. Всё-таки есть, но сейчас не о том.       О том, что она осуждена. Смертная казнь. Но ей на высочайшем уровне дали право на последнее желание.       И неожиданное:       — Женись на мне, Якоб.              Он смотрел как на душевнобольную:       — Нина, ты сошла с ума?       Наверное, странно было спрашивать такое одному сумасшедшему у другого.              — Нет, вовсе нет.              Звучало всё очень практично — и дико. У неё есть средства, при отсутствии законных детей они достанутся мужу, оформлено всё еще раньше. С одним условием — Штольман пообещает позаботиться о её незаконнорожденном ребенке.       Штольман одновременно и застыл и очнулся.              Отчего-то ударило, больно. Он не знал.       Яков не был у неё первым, не стал и единственным. Но когда-то Нина значила для него слишком многое.       Наверное, если ты спишь с женщиной, год за годом, и просыпаешься с нею, ты вплетаешься в неё, срастаешься корнями. Потом рвешь, как казалось — навсегда, и сжигаешь фото. А потом приходишь в минуту смертельной опасности, не арестовывать — и просишь: «Уезжай».              Если бы тогда, в Затонске, оказалось что незаконнорожденный ребенок есть у Анны, он бы не вынес.              — Нина, это невозможно.              Нина и её связи, пробившиеся даже сюда, всколыхнули застывшую трясину. Штольман больше не был давно забытой тенью в глухом подземелье — о нем вспомнили.              Привели в комнату для допросов — наверное, впервые за последний год. Незнакомый майор смотрел равнодушно, листая какие-то бумаги с видом человека, отбывающего скучную повинность:       — Следствие окончено.              Штольман не задавал вопросов. Всё и так ясно. Государственное слово и дело. Наверняка состоялось закрытое судебное заседание, на которое его забыли пригласить. Законы, хранящиеся в толстых томах в библиотеках, часто заканчиваются там же, где и начинаются.       — Вы признаны виновным, — произнес майор монотонно. — Умышленная передача иностранным подданным документов, составляющих государственную тайну. Приговор: лишение всех прав состояния, десять лет каторги.       Майор поднялся. Он явно спешил куда-то по собственным делам:       — После завершения процедуры приговор вам зачитают официально.       И махнул рукой:       — Уводите.                     Свидания с Ниной — единственное, что у него оставалось. Они будут разрешены дважды в неделю, если они будут женаты. Высочайшее повеление. Подследственным венчаться запрещено, но уже осужденным — можно. Анненков венчался в кандалах.              Штольман согласился тогда.       Он всего лишь не хотел умирать в одиночестве.              Шепот Нины звучал громко и внятно — охранники уже почти не прислушивались:       — Мне уже объявили приговор. Мне осталось недолго, Якоб. А ты будешь жить.              Штольману сказать было нечего. Ей скоро в путь, и судьбу уже не отыграть. Но Нина не желала смириться, и шептала, лихорадочно:       — Тебя скоро отпустят, Якоб.              Каждый слышит своё.       Нина, прячась за внешними, обычными словами, уже молча, одним лишь взглядом, говорила другое:       — Ты спасешь меня, Якоб. Ты же рядом, ты сумеешь.              Что бы он смог сделать, тоже осужденный, из подземелья, из казематов? Какая ей разница. Сложно ожидать логики от стоящего на краю.       — Ты спасешь меня, Якоб. Ты же всегда был рядом, ты же стольким помогал. Ты не бросишь меня, правда же, Якоб?              Он услышал своё.       Ты будешь жить.       Штольман хорошо знал Уложение о наказаниях.       Нежинская — фрейлина императрицы. Это государственная измена, смертный приговор.       Он — провинциальный полицейский, не имевший доступ ни к каким тайнам. Всего лишь пособничество в передаче сведений, в мирное время и нейтральной стране. Десять лет каторги, как и сказал майор.              Когда приговор огласят официально, его ждет каторга и лишение прав состояния. Штольман слишком хорошо знал, что это значит. Может быть, он еще пожалеет о монотонной тишине камеры.       Для общества, для жизни его больше нет.       Анна. Она наконец-то узнает, что с ним.       Его Анна. Но если она придёт? А ведь она придёт. Штольман понимал четко — хватит с него и папки. Анну нельзя втягивать. Привилегии княгини Трубецкой давно остались в прошлом. Что ждет на каторжных землях женщину, особенно молодую и красивую, Штольман понимал вполне ясно.       Сейчас он не помнил, что прошло уже четыре года, что у Анны наверняка давно своя жизнь. Он видел вновь — бездонные глаза на бледном лице, упрямый завиток волос, выбившийся из-под платка, слышал всё тот же зов свистульки.       За женатым она за ним не поедет.              На очередное прошение пришел ответ — кроме свиданий с Ниной ему разрешили ежедневные прогулки. Добавился еще кусочек жизни — тюремный двор, порывы мокрого ветра — и небо над головой.       Пусть не разрешалось смотреть по сторонам — кто ему мешал запрокидывать голову к небу?       Разрешили чтение — и конвойный принес «Православно-догматическое богословие» митрополита Макария: «От Господа направляются шаги человека; человеку же как узнать путь свой? Всякий путь человека прям в глазах его; но Господь взвешивает сердца».              Встречи с Ниной и разговоры — как глоток свежего воздуха. Упоминать дело о шпионаже было нельзя — и они говорили о чем угодно. О том, какой красивый закат был виден вчера из окна её камеры. Нина рассказывала о каком-то чужом, никогда не знанном им ребенке. Штольман смутно осознавал его реальность.       — На его содержание средства выделены и будут поступать ежегодно. Но прочее я так и не перевела, всё думала, что успею. Там достаточно было сложностей, а любая информация погубила бы меня.              Штольман вдруг понял: Нина и не задумывалась раньше. Её и так всё вполне устраивало. Стала задумываться лишь сейчас — наверное, ребенок, которого ты родила, тоже вплетается в тебя, и тоже держит на этой земле.              Обсуждали принесенный сегодня обед.       — Помнишь, — вдруг сказала Нина, и в голосе её прозвучала легкая, почти детская нотка, — тот ресторан на Морской?       И Штольман улыбнулся. Воспоминание всплыло ярко, как вспышка магния в темноте.       — Помню. Мы тогда заказали устриц. И шампанское.       — Устрицы были отвратительные, — засмеялась она. — Слишком жесткие. А шампанское теплое.       — Зато вид был прекрасный, — подхватил Штольман. — Ты помнишь — там играл скрипач.       — А здесь… — она огляделась и улыбнулась. — Знаешь, здесь кормят неплохо. Меню куда скромнее, но, впрочем, сытнее.              Они смеялись. Это было безумие. Это было спасение.