Последний долг

       Возвращаясь к февралю       Комната была небольшой, обставленной громоздкой старинной мебелью. Окна плотно закрывали тяжёлые суконные шторы, не пропускавшие ни единого луча дневного света, отчего в пространстве царил вечный полумрак, разгоняемый лишь одинокой керосиновой лампой на столе. Анна сидела в глубоком кресле, выпрямив спину. На её коленях покоился изящный томик французского романа в дорогом кожаном переплёте. Она не перелистывала страницы. Строчки расплывались перед глазами, а мысли были далеко — там, где Яков Платонович, должно быть, уже перевернул вверх дном весь Затонск в её поисках.              Дверь отворилась без скрипа. Анна не услышала шагов, но внутреннее чутьё — то самое, что никогда её не обманывало, заставило её вскинуть голову за секунду до того, как в комнату вошел человек. Прямой и строгий силуэт четко очертился в дверном проеме. Всё в нём — запах дорогого табака, уверенная осанка, спокойная сила — напоминало о внешнем мире, который теперь казался Анне недосягаемым.              Он с мягкой улыбкой взглянул на Анну.              — Вы не читаете, Анна Викторовна? Жаль. Прекрасный слог, — голос гостя был негромким, лишённым явной угрозы.              — Для чтения нужно иметь свободный дух, милостивый государь, — ответила Анна, стараясь, чтобы её голос звучал ровно. Она отложила книгу на край стола. — Для желания окунуться в вымышленные грезы необходима опора в мире реальном.       Мужчина опустился в кресло напротив и произнес с явным интересом:       - Мне казалось, всё несколько наоборот. Мир фантазий позволяет забыть о реальности, иногда довольно успешно.              Анна ответила без улыбки:       - Иногда. Книги – утешение сдавшихся. Пепел, оставшийся от жизни. Что толку от них в темнице?              Незнакомец поднялся и сделал несколько шагов вглубь комнаты, остановившись у границы света и тени.              — Вы неправы. О темнице и речи нет. Считайте это, скажем так, временным и вынужденным убежищем. Вы здесь потому, что можете послужить важному делу. Вы могли бы помочь нам, Анна Викторовна. От вашего согласия, без преувеличения, сейчас зависят судьбы.              Анна невольно перевела взгляд на плотно закрытую дверь за его спиной, затем снова подняла глаза на тёмную фигуру. Едва заметно качнула головой.              — Вынужденное согласие не имеет ценности. К тому же... у меня есть огромные сомнения, что помыслы ваши столь же благородны, сколь высоки ваши слова. Я не знаю, какие цели вы преследуете.              Гость тихо усмехнулся. В этой улыбке не было ни злости, ни раздражения, лишь легкий, мягкий интерес, который вызывает обычно нечто новое и неизученное.              — В чем-то вы всё же правы. Хорошо, давайте заключим соглашение. Как только вы согласитесь уделить нам немного вашего времени, вы тотчас получите перья и бумагу. Вы напишете письмо родителям. Сообщите Марии Тимофеевне и Виктору Ивановичу, что вы живы, здоровы, находитесь в полной безопасности и что им не о чем беспокоиться. Мы доставим его в Затонск сразу же.              Анна замерла. Мысль о матери, которая, верно, сейчас сходит с ума от горя, больно полоснула по сердцу. Она вдруг увидела маму – она уже почти не отходит от окна. Смотрит на дорогу – на которой никого нет.              Но перевела дыхание и спросила:              — И как же я объясню им своё отсутствие?              — О, самым наилучшим образом, — гость слегка наклонил голову. — Вы напишете, что стали важным свидетелем в деле государственной важности. И это будет чистейшей правдой. Официальное подтверждение я приложу. О вашем благополучии и о вашем будущем сейчас беспокоится сама Императорская канцелярия. Разве это не достаточный повод, чтобы проявить каплю терпения?              Анна опустила глаза на свои руки, судорожно сжатые на коленях. Императорская канцелярия... Значит, Штольман был прав. Игры политиков и тайных служб не знают жалости. Если она откажется, её не выпустят. Если согласится — станет послушным орудием.              — Государственная важность, высочайшая милость, — тихо произнесла Анна, поднимая взгляд. — Ваше высочество, для простой провинциальной барышни это слишком много. Я должна подумать. Мне нужно время.              Собеседник качнул головой.              — А для говорящей с духами – слишком мало. Время — это единственная роскошь, которой у нас нет, Анна Викторовна, — задумчиво произнес он.              Шагнув вперед, он наконец переступил черту света. Четким движением достал из внутреннего кармана небольшой предмет, обёрнутый в плотный тёмный шёлк.              Гость положил свёрток на стол, поверх французского романа, и взглянул Анне прямо в глаза.