Последний долг

                    Апрель всё никак не мог уступить место маю, и тянулся надоедливыми дождями.       Штольман постоянно обманывался короткими просветами среди туч, и никак не мог приучить себя выходить из дома с зонтом.       Впрочем, надевать зимой шарф он тоже так и не научился.              С утра выходить на улицу не хотелось — что ни говори, а погода стояла мерзкая. Но печь вновь чадила, и в комнате было ничем не лучше.       В приличных районах Штольман теперь появлялся редко, так что встреча с прежними знакомыми была маловероятна. Как от него отворачивались в Департаменте, он помнил.        Но сегодня необходимо было наведаться в банк — наконец-то подошёл срок выплаты процентов за очередной квартал.               Наличных сбережений у Штольмана почти не осталось. Доставшийся по наследству «вечный вклад» нельзя было забирать из банка, Яков имел право пользоваться только процентами, не слишком значительными. Большая часть денег была потрачена еще во время поисков в Затонске — тогда он не считал расходов, и теперь вынужден был существовать на весьма скромный доход с капитала.              Сразу возле дома нанял «Ваньку» — самого дешевого из извозчиков. Привычно запрыгнул в пролетку, и тут же поскользнулся — сиденья были мокрыми, на полу стояла лужа. Извозчик, деревенский мужик в старом зипуне, окоченевшими руками дернул вожжи. Монотонный дождь долбил беспрестанно, а старый, изъеденный дырами кусок кожи, выданный вместо полога, спасал мало.              Выпрыгнув из пролетки и удачно разминувшись с очередной лужей, Штольман почти бегом заскочил в банк. Сразу за дверью остановился, вытирая платком мокрое от дождя лицо. Платок оказался ничуть не суше.       Неспешная суета в отделении вновь настроила на деловой лад. С полдесятка человек решали различные вопросы, особых очередей к кассирам не наблюдалось. Справиться он здесь должен быстро.              — Яков Платонович!       Штольман обернулся: среднего роста, кругленький и добродушный с виду мужчина спешил к нему. Георгий Иванович Зайцев, служивший в Министерстве внутренних дел, пересекся с ним когда-то совершенно случайно. Штольман расследовал дело о поддельных векселях, Зайцев же впутался в него по недомыслию. Мало того, что вложил собственные средства, так еще дело оказалось настолько громким, что одно подозрение могло стоить ему карьеры и должности.              Георгий Иванович приветствовал от всей души:       — Счастлив видеть вновь в Петербурге. Очень рад, что вы вернулись.              Судя по всему, последние случайные сведения были у Зайцева еще предзатонские. Впрочем, вводить в заблуждение Штольман не собирался. Крайне сухо сообщил — он со службы уволен.       Тот по его виду понял, что дело неладно. Пришлось пояснить, впрочем, тайны в том не было:       — Проводилось следствие. Закрыто за недоказанностью.       В результате государственная служба, незыблемая ранее основа, для Штольмана оказалась недоступна — пусть запрет и неофициален. Никто в здравом уме не возьмет на должность человека с подобной биографией. Вот разве что приказ поступит с самого верха.              Зайцев, чуть сощурившись, покачал головой:       — Вот как… — И тут же кивнул: — Мне ли не знать.       Тот действительно был в шаге от подобного увольнения — спас Штольман, подключив к операции, как сотрудника МВД, и выйдя с его помощью на тайную лабораторию. Зайцеву даже играть простака не пришлось — он в глазах мошенников им и являлся.       Теперь же настойчиво предлагал зайти в кофейню, побеседовать — столько лет минуло.       Отказываться Штольман не стал — пусть встреча коротка и случайна, но любые обрывки сведений могут ему пригодиться.              Уладив дела с кассиром, Штольман вышел вслед за Зайцевым на улицу. Кофейня оказалась совсем рядом — небольшое, довольно претенциозное заведение. Здесь было тепло, и это, пожалуй, оставалось её главным достоинством.       Они заняли угловой столик у запотевшего окна. Зайцев со вздохом облегчения стянул влажные перчатки, заказал кофе и пару выборгских кренделей, Штольман — только кофе.              — Да-с, Яков Платонович, дела, — негромко начал Зайцев, потирая пухлые ладони. — Бывает, конечно, но всё же… Помню я, как вы то дело лихо раскрутили.              — Оставьте, Георгий Иванович, — негромко перебил Штольман, не любящий пустых славословий. — Что слышно в министерстве? Я отстал от столичных новостей.              Зайцев пожевал губами, дождался, пока половой расставит чашки, и придвинулся ближе:       — В министерстве, Яков Платонович, дела идут вовсю. Реформы-с. Новые штаты утверждают, новые отделы создают. Меня полгода назад перевели из хозяйственного отдела в новое Переселенческое управление с большим повышением.              Штольман пригубил горячий, излишне горький кофе. Новости не касались его никоим образом. Но интерес изобразить стоило:       — Много работы?       Тот тут же подхватил:       — И не говорите. Количество крестьян, едущих на новые земли, год от года растет. Как Сибирскую дорогу строить стали — так тысячами едут и едут. По новому приказу запрещать нельзя, так что нам всех отметить надобно, пособие на дорожные расходы выдать, а по приезду — на обустройство. По дороге переселенческие конторы приказано строить, с домами для ночлега и больницами.              Штольман приподнял бровь. Время действительно меняет людей — Зайцев был явно увлечен новым делом и прежнего тюфяка не напоминал нисколько.       — Крайне интересные нововведения.              Зайцев склонился к Штольману и продолжил внушительно:       — Средства, Яков Платонович, идут немалые. Местным властям велели пригодные земельные участки искать, и много. Императорское Географическое общество, считай, только на наши нужды и работает.              Штольман неведомо отчего подобрался. Что-то в этом рассказе было — пока еще слабо уловимое.       — Что ж, кажется, начинание очень серьёзное.       Чиновник явно рад был показать свою значимость и понизил голос до заговорщического шепота:       — Из первых рук узнал: один из членов Совета сам господин NN открыто против программы Государя выступил. Мол, нельзя позволять крестьянам из общины выходить и неведомо куда ехать. Община, мол, опора государства Российского. А Государь ему на Совете заявляет: «Вы против девиза «Сибирь для русских» выступаете? Нет? Но ежели так горячо поддерживаете, возможно, желаете лично со всей семьей туда отправиться и за ходом дела проследить?» Можете мне поверить, его услышали.              Новости в целом никак не противоречили недавно услышанным и успешно укладывались в общую картину. Вот только к цели его никак не приближали.       Штольман произнес нечто о важности сей миссии — никоем образом ему сейчас не интересной.              Но Зайцеву внимание польстило:       — Точно так. На места направляют множество специалистов с приказом делу всячески способствовать. Отличная возможность в люди выбиться, я вот уже двоих племянников пристроил.              И тут же досадливо махнул рукой, едва не задев кофейную чашку:       — Но кадров все равно не хватает, беда! Пугается наш брат чиновник Сибири.       Штольман усмехнулся. И неудивительно.              Зайцев внезапно задумался:       — Но, возможно… Хотя… там больше с сельским хозяйством связано, транспортом, финансами. А вот Министерство иностранных дел, я слышал, некую серьезную комиссию организовывает. Яков Платонович, вы мне адрес для связи оставьте.              Комиссия МИДа мало того, что Штольмана не интересовала, так еще и ни малейшего отношения к нему иметь не могла — в силу вполне понятных причин. Но обижать старого знакомого не хотелось. Распрощались дружески.              Зайцев поспешил на службу, на ходу борясь с упрямым зонтом. Занятости старого знакомого Штольман даже слегка позавидовал — самому же похвастаться было нечем.        Он остался у окна один.              Ливень прекратился, тучи на миг, казалось, расступились. Из подъехавшей к банку щегольской пролетки вышла нарядная пара и поднялась по высоким ступеням. Швейцар, почтительно склонившись, распахнул перед ними дверь.       И закрывая Штольману обзор, тяжелыми крупными каплями забарабанил по стеклу всё тот же дождь.              И в этом нескончаемом омуте оставалось лишь то единственное, что еще удерживало Штольмана на плаву — последнее откровение Варфоломеева. Тот четко объяснил: с Анной всё должно быть в порядке. Если… нет, не если — так как Анна была жива, то находилась она сейчас не у Крутина с его непредсказуемыми и безумными желаниями, а у кого-то на самом верху.       Кем бы ни был этот человек и какие бы цели ни преследовал, пока Анна там, с ней станут обращаться достойно. Содержание и обращение с женщиной дворянского сословия не могут быть такими же, как с прислугой или актрисой. Есть понятия чести, которые нельзя игнорировать, есть правила, которые даже — и особенно — Великий Князь не позволит себе нарушить.       Сословное разделение, права благородного сословия — то, на чём держится государство.       Штольман заставлял себя верить — всё так и есть. Должны же существовать пределы, которые нельзя преступать.              Пусть время утекает в никуда, но с Анной всё должно быть в порядке.       И глубоко спрятанная мысль, которой нельзя было дать прорваться: по крайней мере, физически.              Штольман поправил воротник пальто, проверил конверт с деньгами и вышел обратно под непрекращающийся питерский дождь.