Сверхспособность

На высоте в два километра обзор местности увеличивается, но всё же не настолько увеличивается, как из стратосферы. Супер-зрение Хоумлендера всё ещё способно рассмотреть толстую ярко-зелёную гусеницу, лакомящуюся листком дерева в лесу. Он отвлекается на миг, видя, с каким животным аппетитом насекомое поедает сочную зелень, чтобы набрать энергию, обмотаться в кокон и по итогам выпустить крылья. Джон чувствует себя жирной гусеницей, готовой вот-вот перестать быть ползучей тварью. Перестать пресмыкаться. На высоте в две тысячи метров над поверхностью заметно холоднее, чем на земле. Внизу тепло, погожее майское утро с температурой в пятнадцать градусов Цельсия. Здесь, наверху, так холодно, что паническое дыхание Солдатика вырывается клубами пара из его рта. Он неосознанно сильнее прижимается к Джону в попытках согреться и застывает так, вцепившись в него. Такое сильный, такое горячий, такое желанный и такой напуганный... На мгновение Джон даже забывается, проводит рукой по волосам отца, лаская... - Ты что творишь? - спрашивает его двойник. Собранный, уверенный в себе, идеальный, он висит в воздухе в пяти метрах от Джона и на руках у его лучшей версии нет балласта. - Забыл, как он поступил с тобой? - Ничего я не забыл! Солдатик в его объятиях нервно вздрагивает от его внезапного крика. Джон сжимает его крепче, утыкается носом в его покрывшуюся конденсатом шею, вдыхает его мускусный запах и издаёт стон блаженства. - Если бы к тебе нe вернулись силы, тебя бы забили в тюрьме. - уже куда более ласково говорит доппельгангер. - А этот старый урод развлекался бы тут со шлюхами и даже на твои похороны не явился бы! - Да. - соглашается Джон. Ведь знает: это чистая правда. Пора искоренить свою главную слабость. - Ты уже окуклился, как та гусеница на последней ступени эволюции в нечто прекрасное. Тебе пора расправить крылья, мой дорогой. Я помогу. - Как? Что мне делать? - Стать свободным. Бросай этот балласт. Он видит ужас и мольбу в расширившихся глазах Солдатика, когда его хватка слабеет. Чувствует горячее дыхание отца на своей щеке, такое частое, паническое... В другое время эту ситуации это можно было бы называть романтичной, их особенным семейным моментом. Небо, тишина, одно дыхание на двоих... До предательства Джон бы его поцеловал. Припал бы к этим манящим чувственным губам, как к Ева к запретному плоду, утопая в первородном грехе, срывая с губ собственного отца свой самый лучший в жизни поцелуй... Идеальный он одобрительно ему кивает. Мол давай, сделай это уже наконец. Ты можешь. И Джон разжимает руки. Солдатик отправляется в свободное падение с высоты, превышающей высоту любого из построенных людьми небоскрёбов.