Девочка

На следующее утро Грейс набрала Криса с одноразового телефона, сидя на полу у кровати. Из номера она не выходила. После вчерашней перевязки спина тянула глухо и зло, будто кожа всю ночь училась заново держаться на теле. Леон спал рядом, тяжело, неровно, но уже без той страшной пустоты в лице. Крис ответил после первого гудка. — Говори. — Мы на месте. В трубке стало тише. — Оба? Грейс посмотрела на Леона. — Оба. Он спит. Температура ниже. Тремор есть, но меньше. Крис выдохнул. Почти незаметно. — А ты? — Нормально. Он не стал давить. И от этого стало почему-то тяжелее. — Шерри волнуется, — сказал Крис тише. Грейс закрыла глаза. — Она знает? — Столько, сколько могла узнать без доступа к прямым данным. Этого хватило, чтобы понять: всё плохо. — Прости. — Потом скажешь ей сама. Грейс молчала. — Слушай, — продолжил Крис. — Вы выиграли время. Она открыла глаза. — Насколько? — Я не буду говорить это вслух по этой линии. Грейс опустила голову к коленям. Воздух вдруг стал острее.Появился край, за который можно было держаться. — Он должен знать. — Знаю. Крис говорил будто держал их обоих на одной невидимой линии и пытался не дать ей провиснуть. — Следующее окно через час двадцать, — сказал он. — Раньше не двигайтесь. Восточную дорогу не берите, там уже смотрят машины. Уйдёте через старый мост. — Поняла. — Телефон выбросишь сразу после звонка. — Знаю. Снова короткая тишина. Грейс слышала его дыхание. Спокойное, тяжёлое. Живое. И почему-то именно это держало лучше любых инструкций. — Грейс. — Да? — Я рядом. С тобой. И с ним. На этот раз улыбка осталась чуть дольше. — Отключаюсь. — Давай. Она сбросила звонок, вынула батарею, разломила телефон о край тумбы и бросила пластик в пакет с мусором. Леон открыл глаза. — Крис? Грейс кивнула. — Шерри волнуется. Он моргнул медленно. — Конечно. — И они ищут, кто тебя подставил. Мы выиграли немного времени. Леон смотрел на неё долго. — Ты выиграла. — Мы. Он не стал спорить. Завтрак они взяли на заправке через двадцать минут: горячие булочки, яйца в картонной коробке, кофе, апельсиновый сок, бананы и солёные орехи. Грейс ела медленно, но ела. Леон следил краем глаза и делал вид, что занят картой. Она видела и делала вид, что не видит. Так у них теперь выглядела забота: два профессионала, пойманные за руку на месте преступления нежности, оба слишком упрямые, чтобы признаться первыми. День прошёл дорогой. Сутки пути, почти без событий. Шоссе текло под колёсами, южные города оставались за окнами короткими вспышками: вывески, заправки, дешёвые мотели, придорожные церкви, закусочные с выцветшими флагами, пикапы у магазинов, мальчики на велосипедах, женщины в шлёпанцах у автоматов со льдом. Мир жил так нагло нормально, что иногда хотелось ненавидеть его за это. Грейс держалась лучше, чем последние два дня. Или очень хорошо врала. Она была бодрее: говорила больше, спорила с навигатором, смеялась над местными рекламными щитами, покупала странные сладости на каждой второй заправке и заставила Леона попробовать карамельный батончик такой липкий, что тот назвал его химическим оружием мягкого действия. — Тебе нельзя критиковать еду после недели на таблетках и моей крови, — сказала она. — Я критикую как человек, которому вернули вкусовые рецепторы. Она посмотрела на него сбоку. Он правда выглядел живее. У него уже не серело лицо на каждом подъёме, пальцы держали руль ровно, взгляд стал прежним — острым, сухим, слишком внимательным. Яд не ушёл полностью. Но отступил от главных органов тела. Леон возвращался в себя кусками, и каждый кусок был одновременно радостью и угрозой: чем крепче он становился, тем ближе была клиника. Тем ближе момент, где Грейс должна будет сделать последний шаг без него. Сегодня её кровь была не нужна. Это впервые прозвучало почти как праздник. Они сняли номер поздно вечером, когда небо стало фиолетовым, а влажный воздух лип к коже даже после заката. Мотель оказался лучше прежних: чистые простыни, нормальный душ, лампа у кровати с тёплым светом, окно на пустую сторону парковки. Почти уют. Почти издевательство. — Завтра доберёмся к ночи, — сказала Грейс, ставя сумку на стол. Леон кивнул. — Если Крис удержит хвост. — Удержит. Она сказала это с такой уверенностью, что стало ясно: верит не в план, а в Криса. Леон снял куртку. — Сегодня без переливания. — Да. — Ты говоришь это так, будто расстроена. — Просто непривычно. Он посмотрел на неё. Грейс отвела взгляд первой. Душ. Еда из маленькой закусочной рядом с мотелем. Картофель в бумажном контейнере, курица, холодный чай, слишком сладкий соус. Они сидели на кровати, потому что стол снова был лишним для нормальной жизни. Леон в спортивных брюках, с голой после душа грудью, ещё тёплой от воды. Грейс в коротких шортах и мягком топе, осторожно прислонённая боком к подушке, чтобы не давить спиной на повязку. Они говорили обо всём, что не имело права быть важным. О заправщике, который назвал Леона “сэр” таким тоном, будто тот был чьим-то уставшим отцом. О том, как Грейс в пятнадцать впервые угнала больничную каталку и проехала на ней два коридора, пока санитарка не пообещала сдать её в отделение психиатрии по-настоящему. О том, что Леон однажды три часа изображал техника по вентиляции, хотя понятия не имел, как называется половина деталей в руках. — И тебя не раскрыли? — Раскрыли. — И? — Сказали, что впервые видят человека, который так уверенно держит фильтр вверх ногами. Она засмеялась. Тихо, уставше, но тепло. Леон смотрел на неё и думал, что завтра к ночи они доберутся. Завтра. Это слово лежало в комнате третьим телом. Грейс думала о том же. Только иначе. Она сидела рядом с ним, ела холодную картошку, слушала его голос и вдруг с почти физической ясностью поняла: возможно, больше этого не будет. Не будет мотелей, дешёвой еды, его руки на руле, его сухих замечаний, его сонного лица утром, его тёплого тела под одеялом, его пальцев в её волосах. Завтра она довезёт его до места, где его вытащат окончательно. А потом её заберут в ту часть сделки, которую она не сказала ему вслух. Глупо влюбленная девочка отдаст все, что попросят, без торга. Возможно, он выживет. Возможно, именно поэтому она больше его не увидит. От этой мысли стало спокойно. И страшно. Грейс поставила контейнер на тумбочку. Разговор стих сам. Просто закончились безопасные слова. Она подняла на него глаза. — Леон. Он повернулся. — Да. — Ты говорил, что не хочешь быть мне должным. Его лицо чуть изменилось. — Да. Грейс посмотрела на свои руки. Пальцы сцепились на коленях. Смешно. После конвоиров, стычек, пистолета у виска, крови из вены, кожи к коже, грязи из её спины — ей стало страшно от одной простой просьбы. — Поцелуй меня. Леон замер. Не от непонимания. От того, что понял слишком быстро. Грейс покраснела сразу, до шеи, до края топа. Опустила глаза. — Я взрослая. Но ни разу… ну. Ты понял. Слова вышли неровно, тихо, почти сердито от стыда. Леон смотрел на неё так, будто она положила ему в руки что-то хрупкое и живое, а у него пальцы всё ещё помнили, как держать оружие лучше, чем чудо. — Грейс. — Я не прошу ничего, что ты не хочешь. — Дело не в этом. — Тогда в чём? Он провёл ладонью по лицу. — Ещё будет время. Она тихо усмехнулась. Очень мягко. Очень больно. — Конечно. Пока тебя не посадили в тюрьму уже здорового. Шутка была плохой. Они оба это поняли. Но она помогла ей не распасться прямо перед ним. Леон выдохнул её имя почти беззвучно. Он не хотел ей отказывать. Не после всего. Не сейчас, когда она смотрела на него так прямо и так стыдливо сразу. Не когда завтра висело над ними, как закрытая дверь. Не когда он уже знал её тепло, её кровь, её пальцы на своей спине, её смех, её упрямство, её страх, спрятанный глубже, чем оружие. Он поднял руку и коснулся её лица. Ладонь легла к челюсти, большой палец — у щеки. Грейс перестала дышать. — Смотри на меня. Она подняла глаза. И Леон поцеловал её. Мягко. Уверенно. Сначала верхнюю губу. Коротко, осторожно, будто давал ей понять форму этого движения. Потом нижнюю — дольше, теплее, с едва заметным нажимом. Грейс дрогнула всем телом и потянулась к нему сразу, неловко, горячо, слишком честно. Он удержал её за подбородок, не позволяя поцелую развалиться в испуг, и углубил его медленно, так, чтобы она успела ответить не только желанием, но и дыханием. Не боясь, что он отступит. Она ответила. Сначала неуверенно. Потом жадно. Леон почувствовал, как её пальцы легли ему на грудь. Горячие, тонкие, дрожащие. Как она чуть подалась ближе и тут же замерла, вспомнив про спину. Как тихий звук сорвался ей в рот — не стон ещё, скорее удивление тела, которое наконец получило то, о чём молчало слишком долго. Они целовались долго. Слишком долго для первой просьбы. Недостаточно для всего, что уже успело накопиться между ними. Поцелуй становился глубже, влажнее, тяжелее. Его ладонь соскользнула с её челюсти к шее, почувствовала быстрый пульс. Грейс закрыла глаза, вцепилась пальцами в его плечо, и Леона повело от этой простой, почти девственной отдачи сильнее, чем от любой опытной уверенности. Она не играла. Не знала, как красиво дозировать желание. Тянулась вся, сразу, как к теплу в первую ночь, только теперь холод был не в теле. Он опустился губами к её шее. Один поцелуй под челюсть. Второй ниже. Её кожа была тонкая, горячая, пахла душем, дорогой и им самим — потому что она уже несколько ночей спала у него на груди. Грейс запрокинула голову, дыхание сорвалось тише, но отчётливее. Леон забылся. На секунду. На две. Провёл губами по жилке у её шеи, задержался, почувствовал, как её пальцы сжались у него на шее. Хотел. Так резко, что стало почти больно. Он отстранился и упёрся лбом ей в шею. Дышал тяжело. — Грейс. Надо остановиться. Она молчала несколько ударов сердца. Потом её ладонь с шеи скользнула по его груди. Медленно.Уверенно. Но уже без отступления. По тёплой коже после душа, по рёбрам, по животу ниже. Леон напрягся всем телом, когда её пальцы дошли до края спортивных брюк и легли на явное напряжение под тканью. Он выдохнул резко, почти с рывком. Перехватил её запястье. — Стой. Грейс подняла на него глаза. Румянец горел на щеках, губы стали влажными от его поцелуев, дыхание сбилось. Она была смущённая до боли и всё равно держалась. — Я хочу. Как и ты. Он сжал её запястье, но не больно. — Ты плохо понимаешь, о чём просишь. — Понимаю достаточно. — Грейс. — Не отталкивай меня. Это было сказано тихо. Без давления. Леон смотрел на неё и видел сразу всё: усталость под глазами, свежую повязку на спине, тонкую белую кожу у ключиц, губы после первого настоящего поцелуя, страх быть отвергнутой, который она пыталась держать так же ровно, как пистолет в коридоре. Она боялась. Конечно боялась. Просто не того, чего он ожидал. — Что ты творишь, — сказал он хрипло. — Ты, похоже, совсем ничего не боишься. Она подняла свободной рукой его лицо и поцеловала снова. Уже со знанием. Она нашла его рот увереннее, задержалась на нижней губе так, как он показал, втянула воздух через нос и подалась ближе. Леон выдержал несколько секунд. Потом что-то внутри него сдалось тихо — как ломается последняя защита, которую держали не от желания, а от нежности. — Иди сюда, Грейс. Он посадил её к себе на колени. Осторожно, боком, чтобы не было давления на спину. Одной рукой держал её под бедром, другой — у талии. Она устроилась неловко сначала, потом ближе, слишком близко для спокойствия. Тепло её тела легло на него тяжестью, от которой он снова закрыл глаза на секунду. Грейс дрожала. Не от холода. Он поднял край её топа. Медленно, чтобы не задеть повязку. Грейс осталась перед ним в мягком белье, с красными щеками, с распахнутым взглядом, с грудью, которая вздрагивала от частого дыхания. Она была красивая так, что у Леона щемило под рёбрами. Почти идеальная картинка из чужой фантазии. Тонкая. Смущённая. Смелая до глупости. Его девочка — страшная мысль, нежная, собственническая, неожиданно верная. Он поцеловал её ниже ключиц. Медленно. Через тонкую ткань, потом выше, у открытой кожи, осторожно обходя всё, что могло причинить боль. Ладони пошли по её бёдрам, по талии, по бокам. Грейс потерялась почти сразу. Тянулась к нему, целовала плечи, шею, мокрые волосы у виска. Её дыхание становилось неровнее, звуки — тише и глубже, будто она сама не верила, что они выходят из неё. Леон держал её крепко. И всё равно бережно. Каждый раз, когда она забывалась и пыталась прижаться спиной к его ладони, он менял положение, подхватывал, разворачивал, закрывал от собственной боли лучше, чем она сама. Это почему-то заводило её сильнее. Контроль. Его внимание. То, как он всё видел. Как не давал ей платить болью там, где можно было просто хотеть. Он понял давно. Она влюбилась в него не сегодня. Не в дороге. Не в мотеле с жёлтой лампой. Это жило в ней с Гидеона, росло молча, крепло в долге, пряталось в шутках, становилось кровью в трубке, инъектором у шеи, телом под одеялом. И теперь дрожало у него на коленях, не умея защититься от первого поцелуя. Похоже, он сам пропал. Поздно, глупо, грязно, среди бегства, крови и ориентировок. Но пропал. Грейс потянулась к лампе и погасила свет. Комната ушла в тёплую темноту, прорезанную полосой неона из-под шторы. Её силуэт стал мягче, смелее. Она встала с его колен, сделала шаг назад. Леон сидел на краю кровати и смотрел на неё снизу вверх. В тишине сгущалось всё, что раньше спасала функциональность: холод, кровь, кожа к коже, “надо”, “дыши”, “держись”. Теперь никакого “надо” уже не хватало. Он притянул её обратно за бедро и поцеловал живот. Голую тёплую кожу над поясом шорт. Ниже рёбер. У самой мягкой линии, где её дыхание сбилось от неожиданности. Грейс тихо всхлипнула, пальцы легли ему в волосы. Он целовал медленно, плотнее, оставляя горячие следы губами, пока она стояла перед ним и дрожала так открыто, что у него болело сердце. Потом он расстегнул её шорты. Ткань скользнула вниз. Грейс переступила через неё, красная, смущённая, но взгляд остался на нём. На его лице. На руках. На собственном теле в полумраке, будто она училась видеть себя желанной и никак не могла решить, куда девать эту новую правду. — Ты красивая, — сказал он низко. Она закрыла лицо рукой. — Не надо. Он убрал её руку. — Надо. Она нервно рассмеялась. — Украл моё слово. — Оно оказалось очень эффективным. Грейс посмотрела на него. Потом взяла за руку. Пальцы были горячие. Дрожали, но держали крепко. — Теперь ты. Леон замер. Не сильно. Другая бы не заметила. Но Грейс уже знала его тело лучше, чем сама готова была признать: как меняется дыхание перед болью, как застывает плечо перед рывком, как глаза становятся светлее, когда он прячет смущение за контролем. Он смутился. Леон Кеннеди, который мог смотреть смерти в лицо с этой своей усталой иронией, вдруг опустил взгляд на их сцепленные руки и выдохнул чуть резче. — Грейс… — Теперь ты, — повторила она тише. Без игры. Без смелости напоказ. Просто попросила. И он подался. Встал перед ней. На нём оставались только спортивные брюки, низко сидящие на бёдрах. В неоновом полумраке его тело казалось собранным из шрамов, силы и сдержанного жара: широкие плечи, грудь, живот, тонкие светлые линии старых ран, сухая, зрелая красота мужчины, который слишком долго выживал телом. Грейс покраснела сильнее. Леон заметил. Опустил подбородок, посмотрел на неё сверху вниз. Тяжело дышал. Не улыбался. В этот раз без защиты, без привычного спокойного лица, за которым можно было спрятать всё лишнее. Она потянулась к поясу. Пальцы замешкались. Он мог бы помочь. Не стал. Только положил ладонь ей на плечо — не направляя, а оставаясь рядом. Тёплый. Живой. До боли настоящий. Грейс стянула с него брюки. Медленно. С такой бережной сосредоточенностью, будто делала что-то страшное и священное одновременно. Ткань упала к его ногам. Леон переступил через неё и остался перед ней совсем открытый. Грейс перестала дышать. Он услышал. Конечно услышал. Но впервые за вечер сам оказался на грани того, чтобы попросить её не смотреть так долго, потому что этот взгляд снимал с него больше, чем одежду. Она рассматривала его. Всего. Без пошлости. Без уверенности. С растерянным, голодным удивлением человека, который впервые видит желанное так близко и понимает: теперь можно коснуться. Леон стоял неподвижно. На голой воле. На опыте. На всей той выдержке, которую годами собирал из боли, вины и привычки не брать больше, чем ему дают. Грейс подняла руку. Сначала коснулась его груди. Осторожно, подушечками пальцев, словно проверяла, правда ли он здесь. Провела ниже, по ребрам, по животу. Задержалась на шраме. Потом ещё ниже. Леон не удержал выдох. Короткий. Сорванный. Почти болезненный — нет, болезненный. Грейс подняла глаза. И что-то изменилось в её лице. Смущение осталось. Румянец тоже. Но под ним появилась новая, тихая власть. Ей явно нравилось знать, что он тоже на грани. Что не только она дрожит. Что этот взрослый, красивый, опытный мужчина стоит перед ней и держится из последних сил, потому что её пальцы взяли его контроль за горло легче любого ножа. — Ты такой красивый, — сказала она. Леон прикрыл глаза. — Ты такой красивый, — сказала она. Леон прикрыл глаза. — Грейс. Мы воруем реплики сегодня? Она покраснела ещё сильнее, но руки уже не убрала. — Это правда. Фраза ударила по нему неожиданно глубоко. Он сел обратно на край кровати, провёл ладонью по её бедру и тихо сказал: — Иди сюда. Грейс подошла сразу. Он вернул её себе на колени — лицом к лицу, осторожно, без рывка. Не укладывал. На спине у неё всё ещё были раны, кожа тянула и болела там, где повязки держали хуже, чем должны были. Леон помнил каждую ссадину. Каждое место, куда нельзя было давить. Он держал её за здоровую кожу спины, ниже лопаток, ближе к талии. Второй рукой — у бедра, направляя, помогая, давая опору. Прижал достаточно близко, чтобы она животом чувствовала его. Чтобы привыкала. Чтобы не оставалась одна со страхом. Грейс обняла его за плечи и замерла. Дыхание стало рваным. Пальцы на его шее сжались так, будто она держалась за единственную устойчивую вещь в комнате. Леон поцеловал её в щёку. Потом в угол рта. Потом ниже, в подбородок. — Смотри на меня, — прошептал он. Она посмотрела. В глазах было всё сразу: страх, желание, смущение, доверие, от которого у него внутри что-то болезненно сжалось. Он держался на голой воле и опыте. И на том, что был влюблён. Это оказалось главным испытанием. Не её тело у себя на коленях. Не близость. Не собственное желание, тяжёлое и прямое, уже не помещавшееся в груди. А её доверие. То, как она позволяла ему быть первым. То, как смотрела, будто он сможет провести её через это и не потерять ни одной части. — Я буду аккуратен, — сказал он низко. — Слышишь? Она кивнула. — Скажешь, если больно. Снова кивок. Он коснулся губами её виска. — Голосом, Грейс. — Скажу. Голос был тонкий, сорванный. Леон поцеловал её. Медленно. Собирая её дыхание своим. Грейс ответила сначала робко, потом глубже, крепче, с неожиданной отчаянностью. Её руки скользнули по его плечам, к шее, в волосы. Она вся была горячая, дрожащая, потерянная в новой близости, и всё равно сама подалась к нему, будто уже не могла выдержать расстояние. Он не торопил. Только держал. Одной рукой на её здоровой коже, второй у бедра. Помогал ей найти движение, угол, ритм. Грейс поднялась на коленях, выдохнула ему в рот, вся вспыхнув от собственного решения. Леон замер. Ждал. Не брал больше, чем она давала. Она опустилась сама. Медленно. С испуганным вдохом, с пальцами, впившимися ему в плечи, с лицом, которое он видел совсем близко. Леон удержал её, не давая сорваться, не давая сделать себе больно. Его ладонь легла ниже рёбер, там, где кожа была цела, вторая крепко держала бедро. Грейс зажмурилась. Он сразу остановил её. — Грейс. Она открыла глаза. — Больно? Она дрожала вся. Потом покачала головой. — Страшно. Он выдохнул. Медленно. Тяжело. Прижал её ближе — не глубже, а теплее, грудью к груди, так, чтобы она чувствовала его дыхание, его руки, его лицо рядом. — Я здесь. Она кивнула. Неловко улыбнулась, совсем красная. — Знаю. — Можем остановиться. — Нет. Ответ вышел быстрее, чем она успела смутиться. Леон посмотрел на неё, и в глазах у него стало так темно, что она снова забыла вдохнуть. — Тогда медленно, — сказал он. Она снова кивнула. И дальше всё пошло именно так. Медленно. Он держал её лицом к себе, не укладывал, не давил на раны, не отпускал ни на секунду. Грейс сама училась двигаться, сама поднимала бёдра, сама возвращалась обратно в его руки, каждый раз вздрагивая от близости, от его дыхания, от того, как крепко он сдерживался ради неё. Леон целовал её плечи, шею, подбородок. Ловил каждый сбой в дыхании. Останавливался раньше, чем она успевала испугаться. Говорил ей простые вещи у самого рта: — Вот так. — Хорошо. — Дыши. — Я держу. Грейс казалась потерянной в его руках. И всё равно смелой. До боли смелой. Она сама обнимала его крепче, сама возвращалась за поцелуем, сама шептала его имя, когда становилось трудно. И каждый раз это имя проходило по нему ударом: не как просьба о помощи, а как доверие. Леон держался. На опыте. На любви. На страхе всё испортить. Надо же. Похоже, сильнее этой мысли в нём сейчас не было ничего. Не спеши. Не возьми больше. Не сорви её дыхание не туда. Не сделай этот первый раз воспоминанием, от которого она потом отвернётся. Он ругал себя за каждое слишком жадное движение, за каждый сбой в руках, за то, как хотелось сильнее прижать её к себе, глубже, ближе, до полной потери границ. Но Грейс была у него на коленях вся открытая, горячая, дрожащая, с ранами на спине и доверием в глазах. Он ждал её. Не как победы. Как разрешения миру снова стать телом. Грейс сначала пыталась контролировать дыхание. Смешно, упрямо, совсем по-своему: считала вдохи, хмурилась, прижималась лбом к его плечу, потом снова поднимала лицо, чтобы видеть его. Но в какой-то момент контроль ушёл. Она уже не понимала, как двигаться правильно, только держалась за него и доверяла его рукам. — Леон… — Я здесь. — Я… Она не договорила. Он понял по телу. По тому, как она вдруг замерла на вдохе, как пальцы впились ему в плечи, как глаза распахнулись испуганно и растерянно, будто она сама не знала, что с ней происходит. — Всё хорошо, — сказал он сразу. — Грейс… ты красивая. Невероятная. Я держусь из последних сил, слышишь? Мне хорошо с тобой. Я так тебя хочу. Слова посыпались сами. Глупые. Сбитые. Ненужные, наверное. Он тут же мысленно ударил себя по затылку. Что ты несёшь, Кеннеди. Но она услышала. И сдалась. Не резко. Не красиво, как в чужих фантазиях. По-настоящему: с сорванным дыханием, с лицом, спрятанным у него на шее, с горячей дрожью, которая прошла через всё тело и отдалась в нём самому так сильно, что он едва удержал её. — Вот так, — шептал он ей в волосы. — Умница. Я держу. Я держу тебя. Грейс всхлипнула ему в плечо. Тихо. Стыдно. Живо. И Леон понял, что сам уже на краю. Он боялся дышать лишний раз. Боялся двинуться не так. Боялся, что если сорвётся сейчас, то заберёт у неё эту мягкую, хрупкую волну и превратит всё в своё желание. Но Грейс вдруг подняла голову. Глаза влажные. Щёки красные. Губы приоткрыты. Она смотрела на него так, будто уже перешла куда-то дальше и теперь хотела, чтобы он пошёл за ней. — Леон, — сказала она. Одно имя. Без просьбы. Но он услышал всё. Она потянулась к нему отчаяннее, сама прижалась ближе, сама подняла бёдра и снова опустилась в его руки. Её ладони скользнули по его шее, к затылку, удержали там, у себя, лицом к лицу. Она хотела его с собой. И он пошёл. Подхватил её обеими руками — за бедро и за здоровую кожу спины, крепко, бережно, уже без той мучительной неподвижности, которой держал себя до этого. Помог ей двигаться. Подстроился под её рваный ритм. Дал себе ответить. Грейс выдохнула ему в рот, и этого хватило. Леон сорвался следом быстро, почти сразу — нет, без этого слова; быстро, хрипло, с таким беспомощным звуком, что сам бы себя возненавидел, если бы мог думать. Он прижал её к себе, уткнулся лицом ей в шею и кончил со стоном, глухим, сорванным, прямо в горячую кожу под ухом. Грейс замерла в его руках. Он тоже. Несколько секунд они просто дышали. Грудь к груди. Лоб к плечу. Её пальцы в его волосах. Его руки на её теле — всё ещё крепкие, всё ещё осторожные, будто даже после этого он боялся сделать ей больно. Потом она тихо сказала: — Леон? Он поднял голову сразу. Испуганно. Слишком быстро. — Больно? Она посмотрела на него. Ещё красная. Ещё сбитая. Но уже с другим лицом — мягким, ошеломлённым, живым. — Нет. Он выдохнул. И только тогда понял, как сильно дрожал сам. — Моя девочка, — вырвалось у него куда-то ей в волосы. Она издала такой тихий звук, что он понял сразу: ей понравилось. Не словом. Кожей. Его рука замерла. — Я… — Даже не думай. Голос был слабый, но упрямый. Он закрыл глаза и почти улыбнулся. — Хорошо. — Я сама попросила. — Я помню. — И ты был… Она замолчала, краснея даже в темноте. — Что? — Хороший. Он выдохнул ей в волосы. Смешок вышел тёплым, сорванным. — Самая несоответствующая характеристика в моей карьере. Она лежала у него на коленях, почти без сил, с мягкой усталостью во всём теле. Он осторожно помог ей устроиться на кровати боком, проверил повязку, накрыл одеялом. Принёс воду. Она выпила несколько глотков и смотрела на него так открыто, что у него снова заныло под рёбрами. — Не смотри так, — сказал он тихо. — Как? — Будто завтра нет. Она отвела глаза. Вот и всё. Он понял. Не до конца, но достаточно. Леон сел рядом, взял её за руку. — Грейс. — Завтра будет тяжелый день. — Не уходи от меня. Она почти улыбнулась. — Я лежу. — Ты поняла. В комнате стало тихо. Слишком тихо. Грейс посмотрела на его пальцы вокруг своей руки. На кожу, которую её кровь возвращала к жизни. На мужчину, которого она довезла почти до конца. Завтра к ночи они окажутся у клиники. Последняя ночь уже наступила, хотя часы показывали только начало. — Я не хочу думать сейчас, — сказала она. Леон наклонился и поцеловал её в лоб. Он лёг рядом. В этот раз не из-за холода. Она придвинулась сама, осторожно из-за спины, устроилась у него под боком. Леон обнял её и почувствовал, как быстро она проваливается в сон: измученная, тёплая, уже другая. Его рука лежала у неё на волосах. В темноте мотеля её дыхание постепенно стало ровным. Он не спал долго. Смотрел в потолок, слушал дорогу за окном и держал женщину, которая попросила у него первый поцелуй так, будто просила маленький подарок перед концом света. И теперь он точно знал: если клиника попробует забрать её как цену, он сожжёт её до фундамента.