Остаться до завтра 2.0

Сон — это не чёрная бездна, куда проваливаешься при закрытии глаз. Сон — это иная плоскость бытия, где законы иной реальности сплетаются из страха и желания. Именно в такой реальности, отполированной до зеркального блеска болью, уже который раз умирал Намджун. Джин это чувствовал — не видел, а именно чувствовал кожей, каждым нервом, — ещё до того, как раздавался хлопок. Сначала в висках начинала стучать тонкая, назойливая струна предчувствия. Потом воздух густел, превращаясь в сироп, в котором движения замедлялись, а звуки тянулись, как раскалённая смола. Он уже знал, каким будет следующий кадр: Джун, поворачивающий к нему голову, его глаза, только что светившиеся доверием, внезапно остекленеют от удивления. Алая роза расцветёт на его груди, скупой и точной кистью невидимого художника. — Нет, — пытался выдохнуть Джин. Но вокал в этой плоскости не работал. Работало лишь намерение, растворённое в ужасе. И каждый раз, когда тело Джуна теряло опору, падая не вперёд, а как-то боком, будто пространство само отстранялось от него, Джин просыпался. Не с криком, а с беззвучным спазмом в горле, с физической болью в груди, точно кто-то вырвал оттуда живой, трепещущий орган и оставил вместо него ледяную пустоту. Постепенно, с усилием, он заставлял лёгкие дышать, а пальцы — разжиматься, впиваясь в простыни, уже солёные от пота. Пытка была не в самой смерти. Пытка была в её предсказуемости. В абсолютной, беспомощной точности, с которой он был вынужден переживать этот момент снова и снова, как грешник в персональном аду. Его ад носил имя любимого. А по ту сторону сновидческой грани, в мире, который принято называть реальным, другой парень начал видеть странные сны. Юнхо не знал ни Джина, ни Джуна. Он знал лишь ощущение падения во сне и привкус меди на языке при пробуждении. Его сны были иными — он наблюдал. Он видел роскошный, но холодный зал, мужчин в дорогих костюмах, и он чувствовал — всем нутром, всем своим естеством, — как тело, в котором он находился, охватывала ледяная волна ужаса. Он видел, как поднимается рука с блестящим предметом, и в следующий миг боль, острая и ослепительная, прожигала его насквозь. А после — не его собственная, а чужая агония, дикий, беззвучный вопль, исходящий от темноволосого парня, чьё лицо искажалось таким горем, что его хватало, чтобы отравить воздух и наяву. Юнхо просыпался не от боли, а от этого чувства — от эха чужого, всепоглощающего отчаяния, которое оседало в его груди тяжёлым, чужеродным камнем. Он лежал в своей постели, в своей уютной, предсказуемой комнате, слушал знакомое посвистывание чайника из кухни (Чонхо готовил завтрак) и пытался стряхнуть с себя липкие остатки кошмара. Это было просто сновидение. Странное, яркое, но всего лишь сон. Так он себе повторял. Но сны учащались. Они приходили каждую ночь, становясь только детальнее, только реальнее. И в них появилась новая грань: тот самый темноволосый парень, Джин, начал не просто страдать. Он начал искать. Его взгляд, полный безумия и последней надежды, начал скользить по невидимым для других граням сна, будто ища кого-то… или что-то. И однажды, в особенно глубокую ночь, когда граница между мирами истончилась до состояния паутины, Юнхо услышал. Не ушами, а тем самым местом, где рождаются сны. Помоги. Это был не голос. Это была волна чистой, кристаллизованной боли, отчаяния, мольбы. Она прошла сквозь него, заставив сердце сжаться в ледяной комок. Юнхо замер в своём сне-наблюдении. И, движимый импульсом, которому не мог дать названия — состраданием, любопытством, зовом собственной тоскующей души, — он мысленно, всем своим существом, откликнулся. В ту же секунду зеркальная плоскость сна под ним треснула.