Слово пацана/ Дочь Калинена

--- Всё случилось быстро. Слишком быстро, чтобы Настя успела среагировать. Она шла по двору, привычно сканируя углы, проверяя тени. Но в этот раз ловушка была не в темноте — она была в свете. У подъезда стояли не чужие, а те, кого она раньше считала «почти своими» — парни из старой компании с соседнего района. Они улыбались, кивали, будто хотели просто перекинуться парой слов. — Калинина, погоди! Есть разговор от старших. Настя замедлила шаг, но не остановилась. Что-то в этой улыбочке было не то. Слишком широкая. Слишком натянутая. И тут из-за угла вышел Соколов. Спокойный, собранный, будто пришёл не разборки устраивать, а чаю попить. — Не надо играть в недотрогу, Настя, — сказал он, подходя ближе. — Мы всё равно пойдём туда, куда надо. Она уже хотела ответить что-то резкое, привычное, но в тот же миг кто-то схватил её сзади, заломил руки, прижал к себе так, что она не могла даже дёрнуться. Второй накинул на голову тёмную ткань — и мир стал чёрным. Её тащили. Не долго, но достаточно, чтобы она потеряла ориентацию: вверх по лестнице, потом вниз, потом снова вверх. В нос ударил запах сырости и старого железа. Её швырнули на пол, ткань сорвали. Она оказалась в полуподвальном помещении — пустом, холодном, с бетонными стенами и одной тусклой лампочкой под потолком. Соколов стоял напротив, скрестив руки на груди. — Ну вот, теперь можем поговорить спокойно. Без лишних ушей. Настя села, не торопясь, будто её каждый день так приводили «на разговор». Вытерла с лица пыль, посмотрела ему прямо в глаза. — Говори. И побыстрее. У меня дела. Соколов хмыкнул: — Ты всё такая же. Гордая. Непокорная. Знаешь, в этом твоя проблема. Ты не умеешь выбирать сторону, которая сильнее. — Я выбираю сторону, где не предают, — спокойно ответила Настя. Он наклонился к ней, почти нависая: — «Универсал» скоро перестанет быть силой. Солнце слишком много на себя берёт. А ты… ты можешь остаться целой. Просто скажи, что ты с нами. Настя усмехнулась, и в этой усмешке не было страха — только сталь: — Если «Универсал» падёт, я паду вместе с ним. А если ты думаешь, что меня можно напугать подвалом и твоими мордоворотами, ты плохо знаешь Калининых. Соколов выпрямился, на секунду будто даже восхитился. Но тут же снова стал жёстким: — Ладно. Раз по-хорошему не хочешь… Он кивнул кому-то за её спиной. Шаги приблизились. Настя не стала ждать, пока её снова схватят. Она резко крутанулась, ударила ногой, сбивая того, кто подходил, и рванулась вперёд, к выходу. Но путь перекрывал сам Соколов. Они столкнулись лицом к лицу. Он был выше, тяжелее, сильнее. Но у Насти была злость — та самая, что копилась годами: за каждый раз, когда её пытались заставить «быть тише», за каждую попытку решить за неё, кто она и с кем ей быть. Соколов замахнулся. Она ушла в сторону, перекатилась, схватила с пола ржавую цепь, которую кто-то бросил у стены. Металл холодил ладони, но сейчас это было как раз то, что нужно. — Думаешь, это поможет? — усмехнулся он, доставая нож. — Думаю, это даст мне шанс, — ответила она и бросилась вперёд. Цепь свистела в воздухе, отбивая его удары, заставляя его отступать. Он больше не улыбался. Теперь он видел: перед ним не испуганная девчонка, а боец, который бьётся до конца. — Ты сломаешься! — рявкнул он, когда цепь едва не выбила нож из его руки. — Никогда! — крикнула она в ответ и в тот же момент сделала то, чего он не ждал: резко дёрнула цепь, зацепила его запястье, рванула на себя — и одновременно ударила коленом. Нож звякнул по бетону. Соколов пошатнулся, потерял равновесие, и этого хватило. Настя ударила ещё раз, жёстко, точно, как учили в качалке. Он рухнул на одно колено, тяжело дыша, с ненавистью глядя на неё. — Уходи, — прошипела она, держа цепь наготове. — И скажи всем: Калинина не продаётся. И не сдаётся. В дверях уже стояли люди Креста и Быка — они шли по следу, как по ниточке, и успели вовремя. Крест шагнул вперёд, посмотрел на Соколова, потом на Настю, и коротко кивнул: — Всё в порядке? Она опустила цепь, глубоко вздохнула, будто только сейчас позволила себе почувствовать, как дрожат руки. — Теперь — да. ---