НОКС

Прошел четвертый месяц после побега. Лес давно перестал быть лесом. Для Гермионы он стал домом.

Она научилась определять время по солнцу, небо по запаху дождя, а приближение человека по тому, как неожиданно замолкают птицы. За эти месяцы она почти разучилась говорить. Иногда, проснувшись среди ночи, она пыталась произнести вслух собственное имя и с удивлением обнаруживала, что голос звучит хрипло, словно принадлежит совершенно другому человеку. Она жила. Если существование, состоящее из постоянного бегства, можно было назвать жизнью.

Первые недели после побега Гермиона не помнила почти совсем. Память сохранила лишь отдельные осколки, не желавшие складываться в единую картину. Ледяная вода, в которую она бросилась, спасаясь от преследования. Чьи-то тяжелые шаги совсем рядом. Кровь, засохшая на рукавах мантии. Чужая палочка в собственной ладони. И голос.

«Беги. Сейчас. Не оборачивайся.»

Дальше начиналась пустота. Каждый раз, пытаясь вспомнить, что произошло после этих слов, Гермиона словно упиралась в невидимую стену. Голова начинала раскалываться от боли, дыхание сбивалось, а сердце билось так, будто она снова неслась по темным коридорам Министерства. В конце концов она перестала пытаться. Если память что-то скрывала, значит, на то была причина.

Первую неделю она питалась ягодами и дождевой водой. Потом научилась ставить силки на кроликов, хотя каждый раз после этого подолгу сидела рядом, не решаясь приблизиться к пойманному зверьку. Несколько раз ей приходилось воровать еду. Один раз она вынесла из деревенской булочной еще теплую буханку хлеба, а потом полночи просидела в лесу, испытывая почти физический стыд за собственный поступок. Раньше Гермиона Грейнджер никогда бы не украла даже яблоко. Но Гермиона Грейнджер умерла вместе с Хогвартсом. Она быстро поняла, что люди опаснее голода.

Дважды ей приходилось наблюдать, как деревенские жители сами выдавали Министерству беглецов. Один молодой волшебник, измученный и худой, вышел к людям с поднятыми руками, прося лишь немного воды. Через несколько минут его уже связывали стражи, а те самые люди, которые только что сочувственно качали головами, благодарили их за бдительность. После этого Гермиона больше не подходила к домам.

Она научилась ждать наступления ночи, чтобы набрать воды из колодцев, научилась разводить крошечный костер так, чтобы дым растворялся между деревьями, научилась спать вполглаза, просыпаясь от любого хруста ветки. Иногда ей казалось, что она постепенно превращается в дикое животное. Это не пугало. Пугало другое. Она начинала привыкать.

Однажды, проснувшись на рассвете, Гермиона вдруг поняла, что уже несколько дней не думала ни о Гарри, ни о Роне, ни о Джинни. Весь ее мир сузился до самых примитивных вещей: найти воду, не оставить следов, пережить еще один день. Эта мысль оказалась страшнее голода. Волдеморт отнял у нее не только друзей. Он медленно отнимал способность помнить, ради чего она вообще продолжала жить. На исходе четвертого месяца она впервые решилась выйти к людям не ради еды. Ей были нужны ответы.

За все это время Гермиона ни разу не услышала ни одного имени из прошлого. Мир будто договорился забыть, что когда-то существовали Гарри Поттер, Орден Феникса, Хогвартс, война. Люди обсуждали урожай, цены на летучий порох, новые указы Министерства, погоду, болезни драконов в заповедниках, но никогда не говорили о том, что произошло семь месяцев назад. И это пугало сильнее любых патрулей. Молчание всегда означало одно: кто-то очень постарался сделать так, чтобы прошлое исчезло.

Небольшая волшебная деревня, до которой она добралась к вечеру, выглядела почти так же, как десятки других поселений, встречавшихся ей за последние месяцы. Несколько десятков каменных домов с черепичными крышами, узкая главная улица, булочная, лавка с зельями, почта и старая автобусная остановка. Из труб поднимался дым, дети гоняли деревянный мяч прямо посреди дороги, хозяйки развешивали выстиранное белье, а возле небольшой площади пожилые волшебники играли в волшебные шахматы, лениво переругиваясь друг с другом. Со стороны казалось, будто война обошла это место стороной.

Гермиона наблюдала за деревней из-за полуразрушенного сарая на холме. За четыре месяца она научилась не доверять первому впечатлению. Мирная улица могла оказаться ловушкой не хуже министерской камеры. Она терпеливо ждала. Час. Потом второй. Смотрела, кто приходит, кто уходит, сколько раз по деревне проходит патруль, есть ли проверка документов, как ведут себя жители. Лишь убедившись, что постоянной стражи здесь нет, позволила себе спуститься ближе.

Она не собиралась заходить в деревню. Только переждать дождь, набрать воды, послушать. Иногда чужие разговоры стоили больше любых газет.

Дождь усилился. Гермиона укрылась под навесом старого сарая, откуда была хорошо видна главная улица. Вскоре под навесом соседнего дома остановились двое пожилых волшебников, спасаясь от ливня. Они поставили на землю тяжелые корзины с покупками и, не замечая, что их могут услышать, продолжили начатый разговор.

— Видел его сегодня.

— Старого Дамблдора?

— А кого же еще.

У Гермионы замерло сердце. Она невольно подалась вперед.

— Все ездит?

— Каждую неделю. Уже который месяц.

— Не надоело старику?

Первый покачал головой.

— Говорят, нет. Ищет кого-то.

— Кого?

— Не знаю. Сам не говорит. Только спрашивает в каждой деревне одно и то же.

Второй усмехнулся.

— Совсем рехнулся после смерти брата.

— Может, и рехнулся. А может... просто обещание дал.

Дождь начал стихать. Мужчины подняли корзины и медленно пошли дальше, растворившись за поворотом. Гермиона еще долго стояла неподвижно. Дамблдор. Жив.

Эта мысль казалась почти невозможной. Не Альбус. Аберфорт. Она помнила угрюмого хозяина «Кабаньей головы», человека, который всегда производил впечатление того, кого меньше всего на свете интересуют чужие проблемы. И все же сейчас кто-то рассказывал, что этот самый человек уже несколько месяцев ездит по деревням в поисках неизвестно кого. Совпадение? -Вряд ли.

Гермиона заставила себя отбросить эту мысль. Мир слишком часто наказывал тех, кто начинал верить в совпадения. Она дождалась темноты, осторожно набрала воды из колодца на окраине деревни и уже собиралась снова уйти в лес, когда позади раздался спокойный, чуть хрипловатый старческий голос:

— Не советую пить ее сразу. После вчерашнего дождя вода в этом колодце горчит.

Гермиона развернулась мгновенно. Палочка уже была направлена прямо в грудь незнакомца. Высокий седой старик даже не вздрогнул. Он лишь медленно поставил на землю плетеную корзину, внимательно посмотрел на палочку, потом на Гермиону и тяжело вздохнул.

— Значит, Ариана все-таки оказалась права…

Гермиона не опустила палочку. Старик тоже не сделал ни единого движения. Он стоял под мелким дождем, позволяя холодным каплям медленно стекать по седой бороде, и спокойно смотрел ей прямо в глаза. На его лице не было ни испуга, ни раздражения, ни удивления. Только усталость. Такая глубокая, что казалось, она успела въесться даже в морщины.

— Кто вы? — голос Гермионы прозвучал непривычно хрипло.

Старик криво усмехнулся.

— Хороший вопрос. Особенно если учесть, что ты уже знаешь ответ.

Она продолжала держать палочку поднятой.

— Назовите себя.

— Аберфорт Дамблдор.

Она не шелохнулась.

— Докажите.

Старик медленно кивнул, будто именно такого ответа и ожидал.

— Семь месяцев назад ты без раздумий поверила бы любому, кто назвался моим именем. Четыре месяца в лесу сделали свое дело.

Он осторожно полез во внутренний карман мантии. Гермиона напряглась так сильно, что костяшки пальцев побелели.

— Спокойно. Если бы я хотел причинить тебе вред, не стал бы ждать, пока ты наберешь воды.

Он достал небольшой сверток, завернутый в старую ткань, и положил его на мокрую деревянную бочку, стоявшую рядом с колодцем.

— Разверни.

Гермиона не двигалась.

— Если это ловушка...

— Тогда я очень странно ее организовал.

Несколько секунд она колебалась. Затем, не опуская палочки, свободной рукой осторожно потянула ткань. Внутри лежала небольшая фотография старая, выцветшая, с надломленным уголком. На ней были двое мальчишек и совсем юная светловолосая девушка: Альбус, Аберфорт и Ариана.

Фотография ожила сразу. Молодой Аберфорт недовольно отмахнулся от брата, Альбус что-то весело говорил сестре, а Ариана тихо смеялась, придерживая рукой волосы, которые постоянно раздувал ветер. Гермиона медленно подняла глаза.

— Откуда...

— Это единственная фотография, которую я так и не смог выбросить.

Он говорил совершенно спокойно.

— Теперь веришь?

Она не ответила. Не потому, что сомневалась, а потому что впервые за четыре месяца почувствовала, как внутри начинает рушиться стена, которую она строила вокруг себя все это время.

— Почему... — слова давались тяжело. — Почему вы искали меня?

Аберфорт долго молчал. Потом подошел ближе, но ровно настолько, чтобы не выглядеть угрозой.

— Потому что меня попросили.

— Кто?

Он впервые за весь разговор отвел взгляд.

— Ариана.

Гермиона нахмурилась.

— Ариана...

Она осеклась.

В памяти вспыхнул старый коридор Хогвартса. Портрет молодой девушки. Тайный проход. Спокойная улыбка. Она почти шепотом закончила сама:

— ...портрет.

Аберфорт кивнул.

— После падения Хогвартса портреты еще долго передавали друг другу новости. Она узнала, что тебя больше нет в замке. А потом однажды сказала мне одну странную вещь.

— Какую?

Он посмотрел куда-то поверх ее головы, словно снова услышал голос сестры.

— «Если она жива, ты найдешь ее раньше, чем они».

Он невесело усмехнулся.

— Я решил, что сестра окончательно свела меня с ума. Но все равно начал искать.

Он развел руками.

— Четыре месяца ездил по деревням. Спрашивал о девушке, которая боится людей больше, чем смерти.

Гермиона почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Все это время... Пока она пряталась, считая себя последним человеком на земле...Кто-то искал ее.

— Пойдем, — тихо сказал Аберфорт. — До моего дома отсюда недалеко. И если Ариана не ошиблась во второй раз, то очень скоро тебя начнут искать уже не только призраки прошлого.

Они шли молча. Гермиона держалась на несколько шагов позади, не убирая палочку. Она не могла заставить себя доверять. За четыре месяца тело привыкло жить по собственным законам. Стоило человеку неожиданно замедлить шаг или повернуть голову, как пальцы сами крепче сжимали палочку. Аберфорт ни разу не попросил ее опустить оружие.

Они вышли на дорогу, ведущую к небольшой волшебной деревне. Дождь почти закончился. В окнах уже зажигался теплый вечерний свет, хозяйки закрывали ставни, дети, промокшие до нитки, неохотно расходились по домам, а возле единственной пекарни пожилой волшебник тушил фонарь над вывеской. Деревня жила своей обычной жизнью. Никто не обращал внимания на высокого седого старика и худую девушку в грязной порванной мантии.

— Вас знают, — неожиданно сказала Гермиона.

Аберфорт пожал плечами.

— Я живу здесь после того как... — он замолчал. Гермионе не нужно было слушать дальше, чтобы понять, после какого события Аберфорт переехал в эту глушь.

— И никто...

— Не задает лишних вопросов.

Он посмотрел вперед.

— В маленьких деревнях есть хорошее правило. Если сосед не хочет рассказывать о своей жизни, значит, у него есть на это причины. Люди здесь научились уважать чужое молчание.

Они свернули на тихую боковую улицу. Здесь домов было совсем немного. Старые двухэтажные коттеджи стояли вплотную друг к другу, утопая в яблоневых садах и зарослях сирени. В самом конце улицы Аберфорт неожиданно свернул к почти неприметной калитке, скрытой за густыми зарослями боярышника. За ними угадывался темный кирпичный дом с высокой двускатной крышей.

— Пришли.

Гермиона невольно подняла взгляд на дом. Он был... обычным. Не убежищем, не тайником,а просто домом. Впервые за четыре месяца она увидела место, где люди действительно жили, а не прятались. Аберфорт открыл калитку.

— Заходи.

Аберфорт пропустил Гермиону вперед, но сам в дом заходить не спешил. Он внимательно оглядел пустую улицу, задержал взгляд на окнах соседних домов, будто по привычке проверяя, не наблюдает ли кто за ними, и лишь после этого закрыл калитку. Замок негромко щелкнул, отрезая их от вечерней деревенской тишины. Гермиона нерешительно переступила порог…

Семь лет спустя

Дверь с грохотом ударилась о стену. Гермиона почти вбежала в прихожую, захлопнула ее за собой и несколько раз дрожащими руками повернула ключ в замке. Сердце колотилось так сильно, что каждый вдох отдавался болью в груди. Она еще несколько секунд стояла, прислонившись лбом к холодному дереву, пытаясь убедить себя, что никто не вошел следом.

В доме было тихо.

Из кухни доносился слабый запах свежезаваренного чая и потрескивание поленьев в камине.

— Аберфорт! Меня раскрыли!

Голос сорвался. Она сглотнула, пытаясь восстановить дыхание, но снова закричала::

— Аберфорт!

Тишина оборвалась тяжелыми шагами. Где-то в глубине дома открылась дверь.

Тяжелые шаги медленно приблизились.

Аберфорт появился в дверном проеме кухни, вытирая руки старым льняным полотенцем. На нем был толстый шерстяной свитер, который Гермиона когда-то сама заштопала на локтях, и потертые домашние брюки. Он собирался что-то сказать, но, едва взглянув на ее лицо, сразу понял: произошло то, чего они оба боялись все эти годы.

Полотенце медленно опустилось на стол.

— Кто?

Гермиона несколько секунд молчала, пытаясь восстановить дыхание.

— Малфой.

Аберфорт не переспросил.

— Какой из Малфоев?

— Драко. Черт бы побрал эту сволочь!

Он лишь очень медленно сел на ближайший стул, словно ноги неожиданно перестали его держать. В доме повисла тишина. За окном продолжали смеяться дети. Где-то на соседней улице хлопнула калитка. Кто-то громко пожелал соседу доброго вечера. Деревня жила своей обычной жизнью, даже не подозревая, что в одном из домов только что закончились семь лет относительного спокойствия.

— Ты уверена? — наконец спросил Аберфорт.

Гермиона коротко кивнула.

— Он выступал на площади. Я оказалась слишком близко. Сначала думала, что он просто посмотрел в толпу... но потом увидела его лицо.

Она провела ладонью по волосам.

— Он меня узнал.

Аберфорт опустил голову.

— Черт...

Это слово прозвучало почти беззвучно. За все годы Гермиона редко видела старика растерянным. Даже когда Министерство усиливало проверки, даже когда в соседней деревне исчезали люди, даже когда приходилось среди ночи менять документы и маршруты, Аберфорт всегда сохранял удивительное спокойствие. Сейчас его не было. Он долго смотрел в одну точку, барабаня пальцами по столешнице.

— Он что-нибудь сделал?

— Нет.

— Сказал?

— Нет.

— Послал за тобой стражу?

— Нет.

— Проследил?

— Не знаю.

Аберфорт поднялся так резко, что стул скрипнул по деревянному полу.

— Значит, времени у нас еще немного есть.

Он быстрым шагом подошел к окну и осторожно отодвинул край занавески. Пустая улица, несколько прохожих, старая ведьма поливала цветы. Ничего необычного. Он отпустил ткань.

— Собирай самое необходимое.

Гермиона подняла на него взгляд.

— Мы уезжаем?

— Возможно.

Он снова посмотрел в окно.

— А возможно... уже поздно.

Гермиона почувствовала, как внутри все сжалось.

— Он никого не послал за мной.

— Пока не послал.

Аберфорт повернулся к ней.

— Если Драко Малфой действительно тебя узнал, то у него было две причины промолчать. Либо он хочет взять тебя живой... либо...

Он неожиданно замолчал.

— Либо что?

Старик долго смотрел ей прямо в глаза.

— Либо он не собирается выдавать тебя.

Гермиона горько усмехнулась.

— Малфой?

Она покачала головой.

— Скорее Волдеморт воскреснет во второй раз.

Аберфорт ничего не ответил. Потому что впервые за семь лет не был уверен, какая из этих двух невозможных вещей кажется ему менее невероятной. Он развернулся и быстрым шагом направился к книжному шкафу. Гермиона молча наблюдала, как часть стеллажа отъехала в сторону, открывая небольшую нишу. Старик достал тяжелую дорожную сумку, затем вторую. Движения были спокойными, почти механическими. Словно он проделывал это уже десятки раз.

— Ты... готовился?

Аберфорт коротко кивнул, не прекращая своего занятия.

— Семь лет.

Он поставил сумки на стол и расстегнул одну из них. Внутри лежало все необходимое для долгого пути: одежда, деньги, зелья, документы, запасные палочки, еда. Ничего лишнего.

— Каждый месяц проверял, что нужно заменить. Еда не хранится вечно. Зелья тоже.

Гермиона медленно опустилась на стул. Все эти годы она считала этот дом безопасным. Единственным местом, где Волдеморт никогда не сможет ее найти. Единственным местом, которое можно было назвать домом. Аберфорт, оказывается, никогда не позволял себе такой роскоши. Пока она училась жить, он готовился бежать.

— Есть еще один дом, — негромко произнес он, застегивая сумку. — Дальше отсюда. Нам придется исчезнуть на какое-то время.

Гермиона долго смотрела на темную ткань дорожной сумки.

— Значит... все?

Вопрос прозвучал почти шепотом.

Старик ответил не сразу.

— Не знаю.

Это были самые тяжелые два слова, которые она когда-либо слышала от него.

Гермиона отвела взгляд. Кухня вдруг показалась какой-то чужой. Той самой, где они семь лет пили чай по вечерам, спорили о книгах, молча переживали очередные новости Министерства, встречали Рождество, стараясь делать вид, будто мир за стенами дома еще можно когда-нибудь вернуть. Она медленно поднялась.

— Я быстро.

Аберфорт лишь кивнул. Поднимаясь по лестнице, Гермиона впервые за семь лет ловила себя на мысли, что старается запомнить каждую мелочь. Скрип третьей ступеньки. Потертые перила, отполированные ладонями за долгие годы. Солнечное пятно на стене, которое каждый вечер медленно сползало к двери ее комнаты. Она не знала, увидит ли все это еще хоть раз. Комната почти не изменилась за семь лет. Иногда Гермионе казалось, что время внутри этих стен течет иначе, чем за окном. Менялись времена года, старел Аберфорт, все реже приходили письма от редких знакомых, в деревне открывались и закрывались лавки, но здесь по-прежнему лежала недочитанная книга, на подоконнике стояла керамическая кружка с засохшей веточкой лаванды, а старый шкаф хранил удивительно мало вещей для человека, прожившего в одном месте столько лет. Она всегда боялась обрастать вещами. Сначала потому, что не верила, будто останется здесь дольше нескольких дней, а затем потому, что не хотела привыкать. А спустя годы привычка уже стала частью ее самой. Каждая новая вещь казалась лишней, словно признанием того, что у нее есть будущее. Будущего она себе не позволяла. Собраться оказалось проще, чем она ожидала. Несколько комплектов одежды, записи, самые необходимые книги. Все остальное можно было оставить. Вещи никогда не пугали Гермиону так, как воспоминания.

Закрывая сумку, она неожиданно поймала себя на мысли, что делает это уже второй раз в жизни. Первый раз она собиралась в Хогвартс. Второй раз уходила из собственного дома. И между этими двумя моментами уместилась целая жизнь, которую Волдеморт упрямо продолжал у нее отнимать, даже спустя семь лет после своей победы.

Она оглянулась. Наверное, человеку свойственно запоминать место именно в ту минуту, когда он понимает, что больше его не увидит. Она вдруг заметила то, на что раньше никогда не обращала внимания: тонкую царапину на дверном косяке, которую оставила, занося книжный шкаф; выгоревшее пятно на полу возле окна, куда каждое лето падало солнце; старый плед, заботливо заштопанный Аберфортом после того, как она случайно прожгла его искрой из камина. Дом не был живым, но за семь лет он стал частью памяти.Именно поэтому уходить оказалось гораздо тяжелее, чем когда-то бежать.

Перед тем как выйти из комнаты, Гермиона машинально провела ладонью по спинке стула. Дерево было гладким, отполированным за долгие годы случайными прикосновениями. Странно, насколько быстро человек начинает оставлять следы там, где однажды перестает чувствовать себя чужим. Семь лет назад она переступила порог этого дома, уверенная, что задержится на несколько дней. Потом на неделю. Потом до конца зимы. А однажды проснулась и поняла, что впервые за долгое время не думала о побеге сразу после пробуждения. Наверное, именно тогда этот дом и стал домом. Она подхватила сумку и тихо закрыла дверь..

Внизу Аберфорт уже ждал. Он успел переодеться в старую дорожную мантию, которую Гермиона видела всего несколько раз. Эту мантию он надевал только тогда, когда собирался исчезнуть надолго. На столе больше ничего не осталось. Ни чашек, ни заварочного чайника, ни раскрытой газеты. Кухня выглядела так, словно в доме уже несколько дней никто не жил. Гермиона вдруг поняла, что он сделал это не сейчас. Он всегда жил так, чтобы в любой момент можно было уйти не оставляя следов и не оставляя причин возвращаться. Эта мысль ударила неожиданно больно. Пока она постепенно позволяла себе поверить в завтрашний день, Аберфорт все семь лет жил так, словно завтрашнего дня могло не быть. Он поднял на нее взгляд.

— Всё?

Гермиона молча кивнула. Аберфорт взял одну из сумок, вторую протянул ей и на мгновение задержал руку на дверной ручке. В доме было тихо и эта тишина казалась почти осязаемой.

— Идем, — негромко сказал он.

И только теперь Гермиона поняла, что больше всего боится не дороги, а закрыть за собой дверь.

Тяжелая дверь тихо щелкнула за их спинами. Аберфорт не обернулся. Он медленно спустился по ступеням, поставил сумку на землю и достал палочку. Гермиона наблюдала, как кончик палочки описал едва заметную дугу в воздухе. Защитные чары легли на дом легко и привычно, словно выполняли давно выученную последовательность движений. Не впервые. И, вероятно, не в последний. Дом остался стоять таким же спокойным и безмолвным, каким был несколько минут назад. Только теперь в его темных окнах уже не отражались люди.

Они вышли на пустую улицу. Деревня медленно погружалась в ночь. Где-то лаяла собака, хлопнула калитка, из распахнутого окна доносился смех. Кто-то зажигал свет в мастерской, кто-то торопился домой, не подозревая, что двое его соседей исчезают этой ночью, возможно, навсегда. Гермиона шла рядом с Аберфортом, почти не замечая дороги. Мысль упрямо возвращалась к одному и тому же. Если Малфой действительно сообщил в Министерство...Сколько у них времени? Час? Полчаса? Или стража уже стоит на въезде в деревню?

Она поймала себя на том, что невольно всматривается в лица прохожих. Старый булочник. Молодая ведьма с маленьким сыном. Почтальон, которого она встречала почти каждое утро. Все они выглядели совершенно обычно. Никто не оборачивался. Никто не показывал пальцем. Никто не смотрел на нее дольше положенного. От этого становилось только тревожнее. Самые страшные вещи редко предупреждали о своем приходе.

— Куда мы идем? — наконец спросила она.

— На автобусную остановку.

Гермиона удивленно посмотрела на него.

— Автобус?

— Именно поэтому никто не станет нас искать в нем.

Он говорил спокойно, будто объяснял очевидную вещь.

— Все будут ждать аппарации. Порталов. Метел. Но иногда лучший способ спрятаться в магическом мире... воспользоваться самым обыкновенным транспортом.

Гермиона ничего не ответила. Через несколько минут впереди показалась пустая остановка, освещенная одиноким фонарем. Они успели вовремя. Из-за поворота уже доносился глухой рокот приближающегося двигателя.

Автобус появился из темноты неожиданно тихо. Старый, потертый, с тускло светящимися фарами, он медленно подкатил к остановке и тяжело выдохнул сжатым воздухом, открывая двери.

В салоне оказалось всего несколько пассажиров. Молодая пара у самого окна тихо спорила о чем-то вполголоса, пожилой волшебник дремал, прижав к груди трость, а женщина с маленькой девочкой безучастно смотрела в темное стекло, где отражались редкие фонари деревни.

Обычный вечер.

Обычный автобус.

От этой обыденности становилось почти не по себе.

Гермиона пропустила Аберфорта вперед и только потом поднялась по ступенькам. Водитель бросил на них короткий взгляд, оторвал два билета и тут же потерял к пассажирам всякий интерес. За семь лет она успела забыть, насколько успокаивает человеческое равнодушие. Они заняли места почти в самом конце салона. Автобус плавно тронулся с места. Гермиона смотрела в окно до тех пор, пока деревня окончательно не скрылась за поворотом. Последним исчез темный силуэт их дома. Он на мгновение мелькнул между деревьями и растворился в ночи, словно его никогда и не существовало. Она не плакала. Слезы иссякли в ней много лет назад, словно источник, однажды пересохший и больше не способный наполниться вновь.

И все же теперь, в этой глухой ночной дороге, внутри нее медленно, почти незаметно, начинало подниматься забытое чувство — холодное, вязкое, лишенное формы, но до боли знакомое. Оно возвращалось из тех времен, когда каждый шаг мог стать последним, когда любое имя было лишь временной маской, а доверие роскошью, которую нельзя было себе позволить. Она снова становилась беглянкой. Не той женщиной, что прожила семь лет под чужим именем, научилась говорить тихо, двигаться осторожно и не задавать лишних вопросов. Не соседкой, которую знали в деревне, к которой привыкли, чье присутствие стало частью чужой повседневности. Не человеком, сумевшим, пусть и с усилием, вернуть себе способность улыбаться. Все это оставалось позади, растворяясь в темноте за окнами автобуса. Теперь в ней вновь просыпалась та самая девушка изможденная, настороженная, с чужой палочкой в руках, проснувшаяся однажды в лесу и не понимающая, почему ей позволено жить дальше.

Автобус тем временем набирал скорость, мягко покачиваясь на неровностях дороги. В салоне по-прежнему царило равнодушное спокойствие: пассажиры были погружены в свои мысли, в свои мелкие заботы, не замечая ни ее, ни Аберфорта. И только он один не отрывал взгляда от дороги впереди.В этом сосредоточенном молчании было нечто, что тревожило Гермиону сильнее любых внешних признаков опасности. За годы, проведенные рядом с ним, она усвоила простую, почти жестокую истину: пока Аберфорт сохраняет внешнее спокойствие, угроза еще не приблизилась вплотную. Но стоит ему замолчать по-настоящему, уйти в себя, начать просчитывать ходы наперед, значит, где-то впереди уже существует исход, в котором они не доживут до рассвета.

Автобус шел уже около получаса, когда впервые сбросил скорость. Гермиона не сразу поняла почему. За окном показались огни очередной деревни, пустая остановка и несколько темных фигур, ожидавших транспорт. Она смотрела без всякого интереса, пока свет фонаря не выхватил из темноты длинные черные мантии с серебряными министерскими знаками. Сердце пропустило удар. Их было четверо. Они не разговаривали между собой, просто стояли, словно ждали именно этот автобус.

Гермиона невольно выпрямилась, чувствуя, как холод медленно расползается по позвоночнику. До нее вдруг дошло, что за все эти годы она почти забыла это ощущение. Не страх. Ожидание. То самое мучительное ожидание, когда опасность еще ничего не сделала, но уже вошла в твою жизнь. Автобус остановился и двери открылись.

Один из сотрудников Министерства поднялся в салон, второй остался на улице. Остальные медленно обходили автобус снаружи, лениво заглядывая в окна. Обычная проверка. Настолько обычная, что остальные пассажиры даже не подняли голов. Лишь пожилой волшебник недовольно вздохнул, словно его раздражала очередная бессмысленная задержка в дороге.

Гермиона почувствовала, как ладони становятся влажными. Она не опустила голову, не отвернулась. За семь лет Аберфорт успел научить ее простой вещи: человек, который слишком старательно пытается спрятаться, всегда привлекает больше внимания, чем тот, кому нечего скрывать.

Министерский сотрудник неторопливо шел по проходу, скользя взглядом по лицам пассажиров. Казалось, он никого не искал. Просто привычно выполнял работу. Проверял документы у нескольких человек, коротко кивал, двигался дальше. До их ряда оставалось всего несколько шагов.

Именно тогда Гермиона заметила, что Аберфорт даже не смотрит в его сторону. Старик сидел совершенно спокойно, сложив руки на набалдашнике своей трости, и с усталым безразличием наблюдал за тем, как за окном моросит дождь. Он выглядел человеком, которого гораздо сильнее беспокоила боль в старых суставах, чем очередная министерская проверка.

Гермиона вдруг поняла, что за семь лет успела забыть еще одну вещь. Лучше всего прячется не тот, кто боится, а тот, кто выглядит так, будто ему нечего бояться.

Проверка закончилась так же буднично, как и началась. Двери закрылись, автобус снова тронулся, а Гермиона только теперь заметила, что все это время почти не дышала. Она медленно выдохнула, не сводя глаз с темного стекла, в котором по-прежнему отражалось собственное лицо.

— Это была не последняя, — тихо произнес Аберфорт, не поворачивая головы.

Она ничего не ответила. Потому что понимала: он прав. Теперь каждая остановка будет начинаться одинаково. И каждый раз ей придется заново убеждать себя, что дверь автобуса откроется не за ней.

Автобус снова набрал скорость. За окнами одна деревня сменяла другую, огни домов постепенно редели, и вскоре дорогу со всех сторон окружила непроглядная темнота. Только тусклый свет в салоне да ровное урчание двигателя не позволяли окончательно забыть, что мир за стеклом еще существует. Гермиона долго молчала. Ей казалось, стоит произнести хоть слово, и хрупкое ощущение безопасности рассыплется окончательно.

— О чем ты думаешь? — неожиданно спросил Аберфорт.

Она усмехнулась без тени веселья.

— О том, что семь лет оказалось недостаточно.

Старик медленно кивнул.

— Семь лет никогда не были нашей целью.

Она повернулась к нему.

— А что тогда было целью?

Некоторое время Аберфорт смотрел в окно. Отражение делало его лицо почти прозрачным, и Гермионе вдруг показалось, что за последние несколько часов он постарел сильнее, чем за предыдущие годы.

— Дать тебе семь лет.

Она нахмурилась.

— Не понимаю.

— Семь лет обычной жизни.

Он произнес это спокойно, словно говорил о чем-то совершенно очевидном.

— Без камер и пыток. Без страха проснуться от чужих шагов за дверью. Семь лет, в которые ты снова научилась смеяться, читать книги просто потому, что тебе этого хотелось, а не потому, что нужно было отвлечься. Семь лет, в которые ты могла злиться из-за подгоревшего ужина или спорить со мной о том, сколько сахара класть в чай.

Он ненадолго замолчал.

— Я не мог вернуть тебе родителей. Не мог вернуть Гарри. Не мог вернуть тот мир, который у тебя отняли. Но я очень хотел вернуть хотя бы кусочек нормальной жизни.

Гермиона опустила глаза. За все эти годы она ни разу не задумывалась, что Аберфорт воспринимал их жизнь совсем иначе. Для нее это было убежище., а для него... последний шанс дать ей прожить хоть несколько мирных лет.

— Прости, — тихо сказала она.

— За что?

— Я все разрушила.

Аберфорт покачал головой.

— Нет.

Он впервые за весь вечер посмотрел ей прямо в глаза.

— Разрушил это не ты.

Он не произнес имени и все же Гермиона безошибочно поняла, о ком идет речь. Волдеморт не закончил войну семь лет назад, он просто научился отнимать у людей жизнь медленнее.

Гермиона больше ничего не сказала. За окном мелькнул дорожный указатель, но автобус уже свернул в сторону, и название деревни растворилось в темноте прежде, чем она успела его прочитать. Она вдруг поймала себя на странной мысли: за последние семь лет ей больше не приходилось думать о том, куда она едет. Она всегда возвращалась домой. Теперь же дорога снова стала дорогой, а не привычным маршрутом. Она осторожно коснулась лбом холодного стекла.

— Ты ведь давно выбрал это место? Новый дом.

— Да.

— Когда?

— Лет пять назад.

Гермиона повернулась к нему.

— Пять лет?

Аберфорт кивнул.

— Старые убежища долго не живут. Их приходится менять раньше, чем возникает необходимость.

Он говорил так буднично, будто объяснял, почему перед зимой заготавливают дрова.

— Ты ездил туда?

— Несколько раз в год.

— И ничего мне не сказал.

— Незачем было.

В его голосе не было ни упрека, ни сожаления.

— Пока человек не знает дороги, он не сможет выдать ее даже под пытками.

Последние два слова прозвучали настолько спокойно, что Гермиона невольно вздрогнула. Пытки…За семь лет Аберфорт ни разу не произнес этого слова в ее присутствии, но сегодня повторил уже дважды. Он вообще никогда не спрашивал, что происходило в Министерстве. Ни в тот вечер, когда нашел ее, ни позже. Иногда ей казалось, что он сознательно оставил прошлое за закрытой дверью, понимая: некоторые воспоминания нельзя вытаскивать наружу силой. Гермиона медленно отвернулась к окну, перед глазами на мгновение вспыхнул ослепительно белый свет. Холодный каменный пол, запах сырости, чьи-то шаги за дверью. Она крепче сжала пальцы на ремне сумки.Нет, только не сейчас. Воспоминание исчезло так же быстро, как появилось, оставив после себя лишь неприятную тяжесть в груди.

Автобус продолжал ехать вперед, монотонно покачиваясь на ночной дороге. Остальные пассажиры один за другим задремали. Даже ребенок на руках у молодой ведьмы давно уснул, уткнувшись лицом матери в плечо. Казалось, весь мир спокойно спит, и только они двое продолжают жить так, словно любая остановка может оказаться последней.

Гермиона закрыла глаза. Она не знала, сколько еще продлится эта дорога, не знала, где проснется завтра, не знала даже, останется ли у нее имя, которым она жила последние семь лет, она знала только одно: второй раз подряд судьба начинала ее жизнь заново и в впервые ей было страшно не за себя. За Аберфорта.

К рассвету автобус почти опустел. Последние пассажиры вышли еще несколько остановок назад, и теперь в салоне оставались только Гермиона, Аберфорт и пожилой водитель, сосредоточенно следивший за дорогой. За окнами медленно светлело. Ночной дождь закончился, оставив на траве тяжелые капли росы, а над холмами стелился густой туман. Когда автобус в очередной раз свернул с главной дороги, Аберфорт впервые за несколько часов поднялся со своего места.

— Приехали.

Гермиона молча последовала за ним. Двери с тихим шипением открылись, выпуская их в холодное утро. Автобус почти сразу скрылся за поворотом, оставив после себя лишь гул удаляющегося двигателя. Несколько секунд они стояли молча. Перед ними лежала небольшая волшебная деревня, совсем не похожая на ту, которую они только что покинули. Она казалась старше. Дома теснились ближе друг к другу, узкие улочки путались между собой, словно возникали сами по себе, без всякого плана, а над крышами лениво поднимался дым из десятков каминов. Деревня только просыпалась. Хозяин небольшой лавки открывал ставни, молодая ведьма выносила на крыльцо ведро с водой, где-то вдалеке громко закричал петух.

Гермиона глубоко вдохнула прохладный воздух. Никто не смотрел в их сторону, не ждал их, не знал, кто они такие. Она вдруг поняла, что именно так начиналась ее жизнь семь лет назад. С одной лишь разницей: тогда она пришла ничего не имея, теперь привезла с собой еще одну потерю.

— Идем, — негромко сказал Аберфорт.

Он уверенно направился вверх по узкой мощеной улице. Гермиона сделала несколько шагов следом, но неожиданно остановилась. На площади, прямо напротив автобусной остановки, висела большая доска объявлений. В самом центре, среди министерских указов и местных новостей, был приколот свежий выпуск «Ежедневного пророка». С первой полосы на нее смотрел Драко Малфой. Под фотографией крупными буквами было напечатано:

«Драко Малфой открыл празднование Дня Великой Победы.»

Гермиона выругалась вслух:

— Сволочь.

Аберфорт даже не обернулся.

— Это хорошо.

Гермиона недоуменно посмотрела на него.

— Что именно?

— Что ненавидишь.

Он наконец остановился и перевел взгляд с газеты на нее.

— Значит, голова пока работает правильно.

Не дожидаясь ответа, старик снова пошел вперед. Гермиона еще раз бросила взгляд на первую полосу, испытывая почти детское желание сорвать газету и разорвать ее на мелкие куски. Вместо этого она лишь крепче перехватила ремень сумки и догнала Аберфорта.

Они молча прошли через всю деревню. Здесь все было незнакомым. Другие лица. Другие дома. Даже запах отличался. Вместо яблоневых садов, к которым она успела привыкнуть за семь лет, воздух был пропитан морем, влажной древесиной и дымом от угольных печей.

— Здесь нас никто не знает? — спросила Гермиона.

— Никто.

— А если...

— Если Малфой уже сообщил в Министерство, искать будут там, где мы жили. Не здесь.

Она кивнула, хотя спокойнее не стало. Минут через десять они свернули на узкую улочку, почти полностью скрытую старыми каштанами. Дом, возле которого остановился Аберфорт, ничем не выделялся среди остальных. Такой же каменный, двухэтажный, с темной черепичной крышей и небольшим палисадником перед окнами.

Старик достал ключ и на мгновение замер. Только теперь Гермиона поняла, что он нервничает. Совсем немного, настолько, что посторонний человек никогда бы этого не заметил, но за семь лет она научилась различать даже самые незаметные перемены. Ключ не сразу попал в замочную скважину. Всего на долю секунды и этого оказалось достаточно.

— Ты ведь никогда здесь не жил, — тихо сказала она.

Аберфорт открыл дверь.

— Нет.

— Тогда откуда...

Он вошел в дом первым, поставил сумку на пол и только потом ответил:

— Иногда человеку нужен не запасной дом.

Он посмотрел на Гермиону долгим усталым взглядом.

— Иногда человеку нужно место, о котором не знает вообще никто.

Гермиона переступила порог последней. Дом встретил их холодом и запахом пыли. Было очевидно, что здесь давно никто не жил. На мебели лежали белые чехлы, в камине серел старый пепел, а сквозь неплотно закрытые ставни тонкими полосами пробивался утренний свет. Казалось, само время однажды остановилось в этих стенах и с тех пор больше не двигалось.Аберфорт закрыл дверь, наложил несколько защитных чар и только после этого снял дорожную мантию.

— На какое-то время этого хватит.

Он произнес это скорее для себя, чем для Гермионы. Она поставила сумку у стены и медленно прошлась взглядом по комнате.

— Ты купил этот дом заранее?

— Нет.

— Тогда чей он?

Аберфорт не ответил сразу. Он снял с кресла чехол, подняв в воздух облако пыли, и устало опустился на край сиденья.

— Когда закончилась война, многие дома опустели.

Гермиона нахмурилась.

— Потому что их хозяев убили?

Старик молча кивнул. Ответ был настолько простым, что больше вопросов не требовал. Несколько секунд в комнате слышалось только потрескивание старых половиц, медленно оседавших под утренней прохладой.

— Мы останемся здесь надолго? — наконец спросила Гермиона.

— Не знаю.

Она невесело усмехнулась.

— В последнее время это твой любимый ответ.

— Потому что это единственный честный ответ.

Гермиона подошла к окну, осторожно раздвинула край занавески и выглянула наружу. Узкая улочка была почти пустой. Молодой волшебник катил тележку с молочными бидонами, пожилая ведьма подметала крыльцо напротив, двое мальчишек, перебрасываясь мячом, с громким смехом пробежали мимо дома. Жизнь продолжалась. Словно нигде и никогда не существовало Волдеморта, словно не было ни войны, ни лагерей, ни тысяч убитых, словно Магическая Британия действительно обрела тот самый мир, о котором каждое утро писали газеты. Гермиона медленно опустила занавеску.

— Знаешь, что самое страшное?

Аберфорт поднял голову.

— Они счастливы.

Он долго смотрел на нее, прежде чем ответить.

— Нет, Гермиона.

Она вопросительно подняла глаза.

— Самое страшное, что большинство из них даже не понимает, чего именно их лишили. Именно поэтому эта власть продержалась семь лет. Люди привыкают ко всему. Даже к злу, если оно становится частью повседневной жизни. В комнате снова воцарилась тишина именно ее нарушил резкий, уверенный стук в дверь. Не один, а три коротких удара, затем еще два. Аберфорт замер. Гермиона почувствовала, как внутри мгновенно оборвалось все, что только начинало напоминать спокойствие.

Аберфорт не шелохнулся. Стук повторился, такой же размеренный. Три удара, пауза, еще два. Гермиона уже держала палочку в руке. Она даже не помнила, когда успела выхватить ее из кармана мантии. Сердце билось где-то в горле, заглушая все остальные звуки.

Старик медленно поднялся.

— Не двигайся.

Он произнес это почти шепотом. Гермиона кивнула. Аберфорт подошел к двери не сразу. Сначала он коснулся палочкой косяка, едва слышно прошептал несколько слов, и только после этого осторожно выглянул в небольшое круглое окошко. Несколько секунд он молча смотрел наружу. Потом выдохнул и впервые за весь вечер на его лице появилась едва заметная улыбка.

— Не может быть...

Он открыл дверь. На пороге стоял низенький седой волшебник с огромной холщовой сумкой за плечом. Не дожидаясь приглашения, старик шагнул внутрь, стряхнул с мантии капли дождя и недовольно проворчал:

— Я же говорил, что однажды ты все-таки воспользуешься этим домом.

Аберфорт крепко пожал ему руку.

— Не думал, что так скоро.

Незнакомец только теперь заметил Гермиону. Его взгляд задержался на ней всего на мгновение ни удивления, ни любопытства.

Он словно ожидал увидеть именно ее.

— Значит, это она, — тихо сказал он.

Аберфорт молча кивнул. Старик снял с плеча тяжелую сумку и поставил ее на стол.

— Тогда времени у нас действительно мало.

Он расстегнул ремни. Внутри лежали свежие газеты, несколько запечатанных конвертов, флаконы с зельями и аккуратно сложенная министерская форма. Гермиона почувствовала, как внутри снова поднимается тревога. Министерская форма.

Аберфорт заметил ее взгляд.

— Не пугайся.

Он осторожно достал мантию.

— Иногда, чтобы спрятаться от Министерства...

Он положил серебристый значок на стол.

— Приходится стать его частью.

Гермиона не сводила глаз с темно-зеленой мантии. Ткань была новой. Почти не ношеной. Серебряная вышивка Министерства тускло поблескивала в утреннем свете, а рядом на стол легла кожаная папка с документами, несколько служебных жетонов и две волшебные палочки, каждая с прикрепленной биркой.

— Что это? — тихо спросила она.

Незнакомец перевел взгляд на Аберфорта.

— Она ничего не знает?

— Только то, что нужно было знать.

Старик понимающе кивнул.

— Значит, пора начинать.

Он раскрыл папку и вынул два удостоверения. Фотографии были другими. Другие лица. Другие имена. Бумага выглядела настолько убедительно, что Гермиона невольно протянула руку. Документ оказался настоящим. Не подделкой, не иллюзией. На нем стояли министерские печати, подписи и защитные чары.

Это невозможно...

Возможно, спокойно ответил незнакомец. В любом государстве есть люди, которые умеют создавать документы. И есть люди, которые умеют делать так, чтобы их никто не проверял слишком внимательно.

Гермиона подняла глаза.

Кто вы?

Он усмехнулся.

— Чем меньше ты обо мне знаешь, тем дольше я проживу.

Ответ ей не понравился.

Аберфорт, заметив это, впервые вмешался:

— Он помогал мне все эти годы.

Гермиона перевела взгляд с одного старика на другого.

— Все эти годы?

— Ты ведь думала, что мы справились вдвоем?

Она ничего не ответила. Если честно, именно так она и думала. Аберфорт покачал головой.

— Нет, Гермиона. Войны не выигрывают в одиночку. И не переживают тоже.

Незнакомец тем временем продолжал выкладывать содержимое сумки. На столе появились карты, несколько запечатанных конвертов, кошелек с галлеонами и маленький пузырек с густой серебристой жидкостью.

— Это оборотное на месяц вперед, — сказал он. — Дальше придется варить новое.

— На месяц? — переспросила Гермиона.

— Если повезет.

В комнате повисла тяжелая тишина. Старик аккуратно закрыл сумку и наконец посмотрел прямо на Гермиону.

— До сегодняшнего дня тебя искали как призрак. Девушку, погибшую семь лет назад. Теперь все изменилось. Если Малфой действительно тебя узнал, пройдет совсем немного времени, прежде чем кто-нибудь задаст себе очень простой вопрос.

Он выдержал короткую паузу.

— Если Гермиона Грейнджер жива... кто помог ей исчезнуть?

Никто не произнес ни слова, потому что ответ был очевиден и в эту самую минуту опасность перестала грозить только Гермионе. Она пришла за каждым, кто хоть однажды решил ей помочь.

Первые три дня прошли в мучительном ожидании. Они почти не разговаривали. Каждый стук за окном заставлял Гермиону вздрагивать, каждый скрип половиц среди ночи казался началом обыска. Но день сменялся днем, а ничего не происходило. Министерство не появлялось. По деревне не ходили патрули. Газеты по-прежнему писали о праздновании Дня Победы и новых министерских указах, словно в мире не случилось ровным счетом ничего. На четвертый день Гермиона впервые позволила себе поверить, что, возможно, они успели. Эта мысль продержалась до самого вечера.

Она спустилась вниз, услышав, как открылась дверь кабинета. Аберфорт сидел за столом неподвижно, положив локти на старую столешницу и сцепив пальцы перед собой. Перед ним стояла давно остывшая кружка чая. Он даже не заметил, что Гермиона вошла.

За семь лет она видела его разным. Сердитым. Уставшим. Раздраженным. Иногда даже довольным жизнью, хотя сам он никогда бы в этом не признался. Но таким...Никогда.

— Что случилось?

Аберфорт словно только сейчас понял, что в комнате он уже не один. Несколько секунд он молчал. Потом тихо произнес:

— Арианна сегодня приходила.

У Гермионы неприятно сжалось сердце.

— Что она сказала?

Старик поднял на нее взгляд.

— Сегодня утром в нашем доме был Драко Малфой.

Гермиона застыла.

— Со стражей?

— Нет.

— Один?

— Один.

Она нахмурилась.

— Это невозможно...

— Я тоже так подумал.

В комнате снова стало тихо.

— Он что-нибудь искал?

— Нет.

— Осматривал дом?

— Нет.

Аберфорт покачал головой.

— Арианна сказала, он медленно прошел по всем комнатам. Поднялся наверх. Зашел в твою. Потом вернулся в гостиную.

Гермиона почувствовала, как холод медленно разливается по телу.

— И что потом?

— Ничего.

Аберфорт устало потер лоб.

— Он долго стоял молча. Очень долго.

— А потом?

Старик посмотрел ей прямо в глаза.

— Перед уходом он остановился у кресла, посмотрел на раскрытую книгу...

Аберфорт на мгновение замолчал.

— Арианна сказала, что он улыбнулся.

Гермиона не поверила своим ушам.

— Улыбнулся?

Аберфорт медленно кивнул.

— И сказал всего несколько слов.

Он прикрыл глаза, словно заново слышал чужой голос.

— Грейнджер...Пять очков Гриффиндору.Даже в смерти... лучше всех.