Терпеть вредно

Разумовский очнулся только под утро, весь мокрый. Он не мог знать всего, что происходило, но с удивлением обнаружил свой член прижатым к животу резинкой больничных штанов. Именно это послужило причиной того, что даже рубашка от пижамы была мокрой. В палате было достаточно тепло, поэтому он, по большому счету, не замерз, но ему все равно было мокро и немного холодно. Запашок тоже стоял не из приятных. До того, как он отключился, запаха почти не было, но спустя столько часов... А потом ему было очень неловко перед санитарами, которые молча отмывали этот беспорядок и его самого. Интересно, сколько Рубинштейн приплатил им за такое? Или чем-то пригрозил? Что-то особенное он явно сделал, потому что санитары никогда и ничего не делали молча, это был первый раз. Несколько дней прошли спокойно, хотя Сергей теперь пугался, когда к нему кто-то заходил. Он очень боялся повторения недавней ситуации. Он уже мечтал вернуться к тому времени, когда самым большим страхом была электросудорожная терапия... Но кошмар пришёл снова. Спустя примерно неделю те же молчаливые санитары пристегнули его к кровати. Софа сделала капельницу, такую же как в прошлый раз по объему, но, кажется, это был просто физраствор, без дополнительных препаратов. Потом его, вопреки ожиданиям, не оставили лежать, а сразу одели в смирительную рубашку. Причём одели очень странно, сначала стянули с него штаны, пару раз заехав Разумовскому по ребрам, потому что тот начал было сопротивляться, а потом протянули тканевые ремни между ног таким образом, что гениталии оказались между этими ремнями, и только потом натянули штаны сверху. Обычно ремни шли поверх штанов. Ремни не были натянуты, но ощущения от них все равно были очень странные. Затем его усадили на стул, привязав ноги к ножкам стула за щиколотки и голени, и зафиксировав тело к спинке стула широким ремнем. Разумовский сразу попытался свести ноги, но у него почти ничего не вышло. Капельница была долгой, потом ещё эти переодевания, привязывание... Он уже не отказался бы посетить уборную. Но чувство это, вроде, было пока слабым и нарастало не так быстро, как в прошлый раз. Ещё какое-то время после того, как он захотел в туалет, он сидел в палате один, но это длилось не так долго, как в первый раз. — Ну что, готовы к новой порции унижений? — хищно улыбнувшись, спросил Рубинштейн, войдя в палату, поставив стул напротив стула Сергея и сев. Разумовский покраснел, опустил голову и шумно вздохнул. Только не плакать... Как в прошлый раз. Не хватало порадовать Рубинштейна ещё и своими слезами. Сергей вздохнул, выдохнул и вроде взял себя в руки. — Вы это делаете, чтобы опять вытащить второго, или уже просто для собственного удовольствия? — набравшись наглости, спросил Разумовский. — Я совмещаю приятное с полезным, — усмехнулся Рубинштейн. — Знаете, как это отрадно, когда твоя работа дает такое удовлетворение? — Сомневаюсь, что в обязанности психиатра входит... Это, — не подобрав подходящих слов, сказал Сергей. — Круг моих обязанностей немного шире обычного, тут вы правы. Итак, сегодня я не стал давать вам фуросемид, чтобы все не закончилось так стремительно и вы могли дольше насладиться моментом. — Что за бред вы несёте... — не выдержал Разумовский. — Это вовсе не бред. Сексуальное желание и желание помочиться очень тесно связаны. Вот увидите, я вам это сегодня докажу, вы начнёте получать от наших процедур своеобразное удовольствие. Не сразу, но вы поймёте. Сегодня у меня для вас задачка со звездочкой. Если вы будете послушно делать всё, что я говорю, и справитесь с заданием, то я позволю вам не мочить штаны. Сергея перетряхнуло от его слов, да и от всего происходящего. — Итак, сейчас мне нужно кое-что проверить, — продолжил Рубинштейн. Он подошёл к Сергею, положил кончики пальцев на низ его живота и надавил. — Как ощущения? Боли ещё нет? Отвечайте на все мои вопросы. Это одно из условий. — Нет. Боли нет. Ощущения... Сносные. — Когда я надавливаю, вы чувствуете что-то особенное? — Нет. — Вы ведь только недавно захотели? Минут двадцать назад, не больше? — Вроде... Вроде не очень давно, но тут нет часов. Рубинштейн ещё раз ощупал живот Разумовского. Сергею очень хотелось отстраниться, но было некуда. — Да, думаю, то, что нужно, пока хватит, — сказал, наконец-то Рубинштейн и убрал руки от живота Сергея. — А теперь, собственно, задание. Я хочу, чтобы вы кончили от моих рук. За ограниченное время. Дам вам пятнадцать минут, этого должно хватить с лихвой, а если вы настроите себя на результат, то управитесь и за пять минут. У Сергея перехватило дыхание. — Ч... Что?! — ошарашенно спросил он. — Сергей, вы когда-нибудь мастурбировали? Отвечайте на все вопросы, и отвечайте честно, это входит в ваше задание на сегодня. — Ну... Да, бывало... — залился краской Сергей. — Сейчас будет ровно то же самое, но всё буду делать я. Ваши руки связаны. Я буду в перчатках, использую смазку. Если вы расслабитесь, это доставит вам настоящее удовольствие. Результат будет засчитан, когда я увижу вашу сперму. Сергей забыл как дышать. Чего там изначально хочет от него доктор? Устроить ему стресс через чувство стыда? У него это определённо получается. — Вы согласны на мои условия? — спросил Рубинштейн. — Я не... Я не знаю... — замотал головой Сергей и зажмурился. Лучше бы было просто больно, как раньше, когда его пытали электричеством... — Если вы не согласитесь, то я просто оставлю вас здесь связанным до утра как и в прошлый раз. Разумовского трясло. Подбородок задрожал. Не плакать, не плакать... — Сергей, что вы решаете? — поторапливал Рубинштейн. — Я... Сергей не мог ответить ни да, ни нет. Оба варианта была отвратительными. — Если вы не согласитесь сейчас, другого шанса не будет. Без фуросемида, после капельницы, вы обмочитесь раза три или четыре за ночь, а не шесть, как в прошлый раз, но все равно обмочитесь, это неизбежно. Никто не удержит в себе полтора литра девять часов, а у вас мочевой довольно маленький, как я заметил. Сергей, я считаю до трех и запираю вас здесь одного до утра. Разумовский не мог выдавить из себя ни слова. — Я считаю. Раз. Разумовский был в ступоре. — Два. Сергей взволнованно дышал и сглатывал слюну, но молчал. — Три. Я ухожу. — Постойте! — уже представив, как под ним снова расплывается отвратительная лужа, сказала Разумовский. — Я... Согласен на задание. — Отлично, я сходу за смазкой и перчатками. Рубинштейна не было довольно долго, не меньше двадцати минут, по ощущениям. Писать хотелось уже довольно ощутимо. Сергей забеспокоился, как бы психиатр не передумал, но тут дверь отворилась. — Извините, что заставил вас ждать, но зато у вас было время лучше подготовиться, — улыбнулся Рубинштейн. — Итак, мне нужно, освободить вас от штанов, вам придётся мне в этом немного помочь. Психиатр подошёл к нему, Разумовский послушно привстал на стуле, насколько позволяли веревки, и Рубинштейн стянул его штаны, опустив их до колен. Потом подумал, поочерёдно отвязал ноги и снял штаны до конца, сложив их в углу палаты. Сергей остался сидеть на стуле голым ниже пояса, в смирительной рубашке. Два тканевых ремня рубашки проходили по обоим сторонам от пениса и яичек. — Упаковали аккуратно, как я и просил, — усмехнулся Рубинштейн. Сергей покраснел в очередной раз. Психиатр пододвинул свой стул как можно ближе к Сергею и сел. Рубинштейн выдавил немного смазки из тюбика на правую руку, левой ещё раз надавил на мочевой Разумовскому, заставив его прерывисто вздохнуть, удовлетворенно кивнул и положил на пол телефон, запустив секундомер. Пятнадцать минут пошли. Разумовский сидел на стуле, красный как рак, опустив голову и стараясь не смотреть на Рубинштейна. Он вздрогнул, когда руки психиатра прикоснулись к нему. Сергей не выдержал и зажмурился. Да, так было проще. Не смотреть. Не видеть ничего. Ещё бы не чувствовать ничего и вообще не быть здесь. — Крайняя плоть у вас довольно короткая, это никогда не доставляло неудобств? — поинтересовался психиатр. — Я не обращал внимания, — памятуя о том, что он должен отвечать на все вопросы, процедил сквозь зубы Разумовский. Рубинштейн аккуратно распределил смазку по всей длине двумя руками, немного оттянул крайнюю плоть и оголил головку члена до конца. Он начал медленно двигать рукой, вверх-вниз. Разумовский чувствовал каждое прикосновение. А ещё он чувствовал, что хотел писать уже совсем всерьёз. — Если мне удастся сделать вам приятно, говорите, я буду придерживаться тех движений, которые вам понравятся. Мы оба заинтересованы в результате, — сказал Рубинштейн. — Лучше не говорите ничего, я так точно не смогу сосредоточиться. Ваш голос меня совсем не возбуждает, — заявил Разумовский. — Ничего, я понимаю. Умолкаю. Разумовский сидел, крепко зажмурившись, и усиленно представлял, что его ласкают руки Софы. Это единственная девушка, которую он считал достаточно привлекательной, и которую видел в реальности рядом почти каждый день. Представить кого-то далёкого, какую-нибудь актрису, было бы сложнее, так что пусть будет хотя бы Софа. Разумовского напрягало в этой ситуации абсолютно всё: полный мочевой пузырь, секундомер, угроза вновь остаться привязанным и мочиться под себя, если ничего не выйдет, а также то, что всё это вытворяет с ним врач в больнице, где вообще-то должны лечить людей, а не наносить им новые психологические травмы. Через какое-то время Сергей наконец-то смог немного расслабиться и не просто механически почувствовать прикосновения, которые, признаться, были то сильными и напористыми, то нежными и медленными, но все же приятными, и начать возбуждаться от них. Кровь прилила к паху, но он снова вспомнил, кто трогает его сейчас, и тут же потерял концентрацию. — А так хорошо начали, что же вы, — тихо пробормотал Рубинштейн, почувствовав, как пенис Разумовского обмяк в его руках. — Я же попросил молчать, пожалуйста, — процедил Сергей сквозь зубы. Психиатр послушно умолк и занялся своим делом дальше. Наконец, Сергей снова смог почувствовать возбуждение. К нему неизбежно примешалось и давнее заветное желание помочиться. Смесь получилась странной. Возбуждение чувствовалось неожиданно остро, и, по мере того, как оно нарастало, тянуще-зудящее чувство в мочевом пузыре отходило на второй план. Наконец-то, он, к своему ещё большему стыду, начал получать от процесса настоящее удовольствие. Он бы хотел в этот момент закрыть глаза, но они были уже закрыты, зажмуриться сильнее было уже просто некуда. Рубинштейн работал ритмично и уверенно, то замедляясь, то ускоряясь, в основном работая с длиной, но иногда проводя пальцами по головке и немного задевая вход в уретру, от чего по телу Сергея пробегали мурашки. Черт возьми, это было действительно приятно. А мочевой пузырь, полный ровно настолько, чтобы доставлять неудобства, но не боль, вскоре уже совсем перестал мешать, только добавляя в ощущения новых красок. Оказалось, что и впрямь, возбуждение, сексуальное желание, удовольствие от прикосновений и желание помочиться лежали в одной плоскости. Доктор Рубинштейн был прав. Но он об этом никогда не узнает. — Быстрее, пожалуйста, — не удержался и прошептал Сергей, почувствовав, что он близок к финалу. Хотя Рубинштейн сравнил процесс с мастурбацией, это были другие ощущения. Острее. Руки были чужие, свои ощущались иначе. И эти чужие руки были очень умелые... Сергей дернулся, сдавленно выдохнул и застыл с открытым ртом, почувствовав спазмы наслаждения по всему телу. Это был лучший оргазм в его жизни. Такого сильного ещё никогда не было. Как же это всё было странно. И приятно. Он почувствовал, что из него что-то потекло. Сергей испуганно открыл глаза. По его члену, который уже никто не держал, стекало что-то белое, а не желтое. Сперма, не моча. Все в порядке. Насколько это вообще возможно. — Вы так тихо себя ведёте. Привыкли тихонько мастурбировать в туалетной кабинке детского дома, чтобы никто не услышал? — спросил Рубинштейн. Сергей молчал и дышал немного учащенно. — Вы должны отвечать на мои вопросы, притом, честно отвечать, — напомнил Рубинштейн. — Я... Да, — коротко ответил Сергей и немного нервно сглотнул. — Опыт заметен. Даже кончая, вы не издали ни одного лишнего звука. Но мышцы пресса напрягли так, что в этот момент на них можно было удары отрабатывать. Если бы вы сейчас так напрягли живот без эрекции, вмиг бы обмочились. Что ж, задание вы выполнили. Вы были близки от провала, но всё же уложились в четырнадцать минут, — подвёл итог Рубинштейн. Сергей почувствовал, что возбуждение начало спадать и ему снова ощутимо захотелось в туалет. Хотя он был уверен, что ещё минуту или две он просто физически не сможет этого сделать, но за те пятнадцать минут мочи явно прибыло, и когда возбуждение спадёт окончательно, ему уже будет срочно нужно. — Раз я справился, отвяжите меня, — сказал Разумовский. — О том, что я вас отвяжу, речи не шло, — пожал плечами психиатр. — Вы же обещали! — возмутился Сергей, в панике понимая, что уже через несколько минут он снова будет с трудом терпеть и возможно скоро начнет мочиться даже против своей воли, как тогда, отвратительными малыми порциями, которые выпускает и даже не чувствует. — Я обещал, что вы не намочите штаны. Но штанов на вас уже нет, так что свое обещание я сдержал. Рубинштейн отвратительно расхохотался. Сергей посмотрел на него с такой ненавистью, которой ни к кому ещё не испытывал. — Видели бы вы свое лицо, — сказал Рубинштейн, когда закончил смеяться. — Ладно, так и быть, если вы подождёте, пока я отойду и вернусь, буквально пару минут, я предложу вам кое-что получше, чем мочиться под себя. Хотя вы уже и так запачкали себя и стул спермой, может, наконец, расслабитесь и помочитесь? Сергей молча помотал головой. — Тогда, потерпите ещё пару минут? Сергей, хоть и злился, кивнул. А что ему ещё оставалось? Рубинштейн не соврал и действительно вернулся обратно достаточно быстро. — Знаете, это так интересно, что после всего, что случилось, вы все ещё держитесь и стесняетесь помочиться сидя на стуле, — сказал психиатр, когда пришёл обратно. Сергей уже практически сходил с ума от пульсирующих ощущений в мочевом. — Итак, я предлагаю вам ещё одну небольшую игру, — сказал Рубинштейн. У Сергея от его слов внутри все сжалось. Психиатр показал Сергею, что он принес: маленький пластиковый стаканчик. Очень маленький. Скорее, стопка. Где он такой только взял? — Здесь сто миллилитров, если до краев, но до краев по правилам его наполнять нельзя, значит, остаётся примерно восемьдесят. Объем вашего мочевого пузыря, по моим прикидкам, довольно скромный, около четырехсот миллилитров, но хотеть в туалет вы начинаете намного раньше, это я тоже уже понял. Вы ждете уже достаточно долго, думаю, сейчас в вас около двухсот или трехсот миллилитров, то есть три или четыре стаканчика. Правила такие: наполняете один, но следующий разрешено наполнить только через пятнадцать минут. Сергей, слушая всю эту длинную речь, не мог дождаться ее окончания. — Черт с вами, я уже на всё согласен, отвяжите меня, — закивал Сергей. — Отвязывать я вас не буду, как я и говорил. Я помогу вам сделать всё сидя, — надевая новую пару перчаток, сказал Рубинштейн. Сергей вздохнул и снова кивнул. Он был действительно уже готов на всё. Рубинштейн отвязал веревки с корпуса и голеней Разумовского, оставив веревки в районе лодыжек, и попросил его придвинуться к краю стула, насколько это возможно. Рубинштейн взял пенис Разумовского в руки. Сергея снова передернуло. Возбуждение давно ушло, прикосновения психиатра вновь были ему не приятны. Рубинштейн подставил стаканчик и сказал: — Только помните, не до краев, мне ещё нужно донести стакан до унитаза. Ослушаетесь, и я оставлю вас здесь сидеть на следующие девять часов в луже собственной мочи. Сергей кивнул. Мочевой ещё не болел, он был не на самом пределе, как в прошлый раз, но отлить хотелось дико. Отлить. Теперь это слово заиграло новыми красками. Ему и впрямь предлагали только отлить, не позволяя опустошить мочевой до конца. Сейчас мышцы слушались Разумовского довольно неплохо. Правда, собраться с мыслями и пописать, пока твой член держит кто-то другой, оказалось тем ещё испытанием. Они сидели так не меньше минуты. Рубинштейн начал поглаживать пенис Сергея пальцем, только больше отвлекая. — Вы это специально делаете? — раздраженно спросил Разумовский. — Я все делаю специально, — усмехнулся Рубинштейн. — Ладно, ладно. Я буду просто держать. Давайте быстрее, пока я не передумал, или не ограничил вас, включив секундомер. Сергей снова прерывисто вздохнул. В конце концов, ему удалось начать. Струя вышла достаточно сильной, стаканчик быстро наполнялся. — Уже скоро пора останавливаться, — напомнил Рубинштейн. Края приближались издевательски быстро. Пришлось осторожно напрячь мышцы и остановиться. Струя медленно иссякла. Когда Сергей закончил, он все ещё хотел в туалет. Рубинштейн отпустил пенис, подхватив последнюю каплю краем стакана, и убрал стакан. Сергей с жалостью проводил его взглядом. Почему только один? Рубинштейн вылил мочу в унитаз и включил секундомер на телефоне. Сергей видел, как время медленно пошло. Сергей задумался. По большому счету, а что ему стоило плюнуть на всё и перестать играть в эти игры, просто сходить под себя? Но он пока не мог себя заставить. Глупо, бессмысленно, но... Не мог. Опять будет терпеть до боли, до последнего, и в итоге ни на что нормально не решится. После первого стаканчика ощущения были отвратительные. Когда вот так останавливаешься в процессе, тем более, когда внутри оставалось ещё так много, это ощущается даже хуже, чем до начала процесса. Писать хотелось ещё больше. Невыносимо. Все пульсировало от этого желания. Разумовский тихонько ерзал и не знал, куда себя деть. Когда верёвки с голеней сняли, он смог немного свести ноги. Он так и сидел, сгорбившись и сведя ноги вместе, насколько позволяли верёвки. Вскоре ноги начали дрожать от напряжения, поза была слишком вынужденная и нестандартная, пришлось все же расслабить ноги и развести обратно. Сергей пытался дышать спокойно и размеренно, не обращая внимания на сигналы и пульсацию в уретре и мочевом. Получалось плохо. Время текло очень медленно. Ох, такие глаголы, вроде "течь", сейчас лучше даже не вспоминать... — Как вы уговариваете персонал держать в тайне все ваши эксперименты? — спросил Разумовский, в надежде отвлечься от навязчивых мыслей о мочеиспускании и от ощущений. Прошло ещё только три минуты. То, что он сидел абсолютно голый внизу, чувствуя каждое дуновение воздуха, и не мог свести ноги, очень мешало. — У всех есть свои секреты. Персонал тоже экспериментирует. Только с другими пациентами, — сказал Рубинштейн. — Другие тоже экспериментируют? — с беспокойством уточнил Разумовский. — Да. По-своему. Но, не беспокойтесь, вы только мой. Никто другой с вами ничего такого делать не имеет права. — Но почему именно я? — с сожалением спросил Сергей. — Помните электросудорожную терапию? Перед ней пациента обычно ведут в туалет, но вас отвести туда почему-то забыли... Вы тогда обмочились. Сергей в очередной раз покраснел. Он прекрасно помнил это. И как он, пережив адскую боль, потом ещё шел по коридору с огромным мокрым пятном между ног, пока ему не дали переодеться и принять душ. — Это нормальный исход такой процедуры, если не помочиться заранее, здесь нечего стыдиться, — заявил Рубинштейн. — Но мне тогда так понравилось видеть вас... Таким. Таким жалким, беспомощным, униженным, отчаявшимся... Да и просто мочащимся в свои штаны у меня на глазах. Я ведь видел всё, от начала до конца. Как пятно только появилось, как оно медленно... — Хватит, прошу, — не выдержал Сергей. — Вы сами начали эту тему, — напомнил Рубинштейн. — Да, но... Я не ожидал такого подробного ответа. — По правде говоря, все люди стеснялись бы в вашей ситуации, но вы не просто стеснялись, вы были таким... В общем, это вызвало во мне бурю эмоций. — Какой ужас... — пробормотал Разумовский. — Ничего ужасного. Вы прекрасны. Особенно сейчас. Такой терпеливый, связанный, покорно ждущий следующего стаканчика, с этим ощущением между ног, которое нарастает, а потом отпускает, а потом снова.... — Пожалуйста, замолчите, — перебил Сергей. Разумовского прошиб холодный пот. Его трясло. — Ну, что вы. Если будете так трястись, точно не продержитесь до следующего. Но после второго станет легче, обещаю. Самое сложное после первого, — заверил Рубинштейн. Сергей сидел зажмурившись. Он бы закрыл уши руками, но руки были связаны. Хотя, руки пригодились бы ему для кое-чего другого. Например, помочь себе терпеть. Или просто задушить доктора и сходить уже по-человечески. Сергей поморщился. Мочевой прошил внезапный особенно сильный позыв. Ещё шесть минут ждать. Разумовский сжал зубы. Как же противно чувствовать всё это. Пальцы на ногах сами собой поджимались. Пол был немного холодным, это совсем не помогало терпеть. Моча, по ощущениям, пульсировала, и в пузыре, и в члене. Уретра тоже будто пульсировала, расширяясь и сжимаясь. Он даже открыл глаза, чтобы проверить, он увидел себя, все было неподвижно, но ощущения были именно такие. На секундомере было тринадцать минут. Две минуты. Осталось две минуты и будет ещё один стакан. Чем меньше времени оставалось, тем сильнее хотелось. Разумовский считал секунды. Когда Рубинштейн наконец-то взял его пенис в руки и поднёс второй стаканчик, Сергей был уже на грани и начал мочиться почти сразу. Этот он наполнил почти до краев. Остановиться снова было чертовски сложно. Секундомер пошёл на очередной круг. Но после второго стаканчика действительно стало значительно легче. В туалет хотелось совсем немного, почти неуловимо. Как и говорил Рубинштейн... — Вы что, когда-то делали с собой такое? Откуда вы знаете об ощущениях такие подробности? — догадался Разумовский. — Вы угадали. Учёные, порой, экспериментируют не только над подопытными, но и над собой. На что только не пойдёшь ради интересных ощущений. Кстати об этом. Вам сейчас стало намного более комфортно? Сергей прислушался к ощущениям. — Не назвал бы это комфортом, но... Терпимо. — Давайте пари. Если продержитесь, не обмочившись, час, вместо пятнадцати минут, я вас отвяжу, и мы закончим на сегодня. Обещаю. Отвяжу и дам сходить в унитаз нормально. Самостоятельно. До конца. Я даже начну вас отвязывать, когда будет пятьдесят девять минут, чтобы вы сходили ровно через час. Сергей задумался. — А если что-то пойдёт не так? — уточнил он. — Продолжим игру со стаканчиками, пока мне не надоест. А пока вы ждете следующий стаканчик, моча прибывает. Вы рискуете до утра просидеть с этими ощущениями, процесс может сделаться бесконечным. — Но если я не рискну, мы ведь все равно продолжим эту игру со стаканчиками? — Верно. — Давайте... Рискнем. Минут через пятнадцать Сергей уже не был так уверен в своих силах. Хотя ощущения ещё были вполне терпимые, но уже более отчётливые. Когда прошло уже полчаса, стало понятно, что ещё полчаса терпеть будет крайне неприятно. Капельница делала свое дело, моча прибывала. Не так быстро, как после капельницы с мочегонным, но все равно неумолимо. Время тянулось очень медленно, отвлечься было не на что. Сергей перестал даже ерзать, от движений было только хуже. На тридцать пятой минуте Рубинштейн внезапно подошёл к нему и три раза чувствительно надавил на ту самую область над пахом. В этот раз Сергей почувствовал давление. Рубинштейн надавил прямо ему на мочевой. — Уберите руки, это не честно, — вскричал Сергей. Позывы в момент этих нажатий были просто дикими. — Я просто проверил наполнение. Всё идет по графику. Вам ведь всё ещё не больно, это хорошо. Я не хочу, чтобы наши практики причиняли вам боль. Терпеть до боли вредно. Вы выдержали проверку, значит, выдержите и оставшееся время. — Не делайте так больше, пожалуйста, — умоляющим тоном попросил Сергей. — Зато на фоне тех острых ощущений терпеть стало чуточку проще, я прав? — хитро улыбнулся Рубинштейн. Он был прав. Сергей все ещё не мог осознать, что доктор, когда-то, очевидно, делал это с собой. По своей воле. Мазохист. Садист и мазохист чертов. Хотя, признаться, Сергей уже отдаленно понимал, ради чего он мог так делать. Чувство наполненного мочевого, когда не до боли, а просто до тянущего томления, и чувство, когда на него надавливают, было чем-то неуловимо похоже на ощущения от секса. Это можно было бы даже счесть приятным, если бы он сам был хозяином ситуации, если бы не веревки, не чертова игра, секундомер и все остальные обстоятельства. — О, кажется, вы начинаете испытывать удовольствие от наших занятий, — ухмыльнулся Рубинштейн. У Разумовского от всех этих мыслей и ощущений кровь прилила к паху. Черт возьми, у него привстал. А он ещё собирался скрыть, что ему что-то понравилось в этих всех ощущениях. Наивный. — Это... Это не то... — сбивчиво попытался отбрехаться Разумовский. — Это оно. Стоит один раз испытать оргазм с полным мочевым и обычный становится... Обычным. И ожидание перед мочеиспусканием становится уже не столько мучительным, сколько томительным, и отчасти приятным. Главное, не доводить до боли. Но за этим мы будет следить. Осталось десять минут. Я же говорил, что вы справитесь. Вот два часа... С вашим скромным объемом пузыря вряд ли получилось бы. Но тем приятнее. Мне до ваших ощущений ждать приходится дольше. Разумовский покраснел, наверное, в пятидесятый раз за сегодняшний день. — В конечном итоге, я повторюсь, мне хочется, чтобы вам наши занятия тоже приносили удовольствие, — добавил Рубинштейн. — Что-то я совсем не заметил этого в первый раз, — поежился Сергей. — Тогда я проверял ваши пределы и реакции. Подобного я больше не планирую, разве что в качестве наказания, но теперь, благодаря тому, что вы не хотите повторения прошлого раза, вы так покорны... Сергей опустил голову и опять зажмурился. Когда на секундомере было пятьдесят девять минут, Рубинштейн начал его отвязывать, отвязал ноги, развязал рубашку. Они управились за полминуты. — Ещё тридцать секунд. Не начинайте раньше времени, а то не засчитаю результат. У Сергея слегка подкашивались ноги. Он смотрел на секундомер. Когда, наконец, прошёл ровно час, психиатр скомандовал: — Можно. Сергей обессиленно опустился на унитаз. Разумовский решил, что стоя он сейчас не справится. Ещё уделает пол, и ради чего тогда держался всё это время? Он писал достаточно долго. Не прерываясь. Облегчение было ни с чем не сравнимое. — Вы терпели в общей сложности больше полутора часов. Что вы сейчас чувствуете? — усмехнулся Рубинштейн. — Желание вырвать тебе кадык, — ответил Птица. Он внезапно занял тело Сергея, когда тот наконец-то закончил мочиться и вздохнул с облегчением. Рубинштейн напрягся. Он ведь отвязал Сергея. Они в палате были одни. С собой у него не было ничего для защиты. — А ещё я хочу, чтобы перед смертью ты сначала долго терпел, а потом обмочился, несчастный докторишка, — сказал, словно выплюнул Птица, все ещё устало сидя на унитазе и с ненавистью смотря на психиатра. Рубинштейн пока не понимал, собирается тот нападать или нет. — Смерть, допустим, мне не к лицу, но остальное... Мне ведь понравится, — усмехнулся Рубинштейн. Птица начал вставать, психиатр резво выскочил из палаты и закрыл за собой дверь. — Нервишки сдали, а, доктор? — усмехнулся Птица, подойдя к окошку в двери палаты. — До скорых встреч, — попрощался Рубинштейн и ушёл.