Револьвер

В моей руке гордо лежала ледянящая сталь револьвера, который я никак не намеревался взять вплоть до сегодняшнего вечера. Признаться честно, манящая рукоятка оружия привлекала мой взор далеко не один день, и даже не неделю или месяц. Эти мысли вцепились в меня стальным якорем с засечками, и когда я пытался от них избавиться, эти «засечки» ранили всё сильнее и глубже. Один патрон, и пять пустых слотов. Каждое утро и каждый вечер я тянулся к пистолету в своей тумбочке, и всё, что делал, это глупо пялился на сверкающее тонкое дуло. Я – фюрер. Холодный фюрер своей державы. Мне всё ещё с трудом верится в это. Лучи славы, и в то же время поток ненависти, а порой и зависти – всему этому начало положил лично я. Всю жизнь мне приходилось розово мечтать о таком звании, но всё, что я делаю сейчас, став тем человеком, о котором мог лишь воображать, это мечтаю о скорой смерти. У меня больше нет сил. Я поджал брови и покрепче сдавил холодную рукоятку, так что мерзкий запах железа коснулся рецепторов. Он был таким знакомым, таким... привычным. Я ужасный человек. Меня распирало от ненависти и злости на свою слабость. Верю ли я сам в то, что так свирепо и харизматично твержу на трибунах собственному народу? Или я просто ищу своей скорейшей смерти? Чего же я, в конце концов, добиваюсь? Я обессиленно упал на свежую постель и глубоко вздохнул. Пистолет выскользнул из ослабевшей ладони, оставляя после себя некое скользкое «послевкусие» на коже. Мне чертовски хочется понять себя, однако из года в год именно эта задача была для меня единственной неосязаемой. Мне удавалось всё, я вёл за собой народ и питал в нём надежду, а мои слёзные речи стали чей-то мотивацией жить. Я имел отнюдь превосходный талант – внушать людям то, во что сам никогда не верил. И что я? Действительно ли ненавижу людей? Или это просто стимул, мотивация продолжать войну? Я пытаюсь внушить себе, что тоже верю? Это просто крючок власти, но спустя столько лет я и сам не различаю, где я, а где моя вторая идеалистическая личность. Так кто же я? В дверь трижды осторожно постучали. Мои колени вздрогнули и машинально прижались друг к другу. Три осторожных стука сразу же дали понять, кто пришёл наведать меня этим вечером. Приподнявшись на локтях, я нехотя поднялся с кровати. Тело казалось с головы до пят набито свинцом после очередного публичного выступления несколько часов назад. Теперь я даже жалею, что ушёл оттуда пораньше. А мог ведь и умереть, подставить себя под удар на потеху тех, кто так отчаянно хотел взорвать меня в конференц-зале на глазах у всех. От моих мыслей на лицо подкралась злосчастная ухмылка. Однако я машу головой, прекращаю улыбаться, отряхиваю свою форму, поправляю воротник и заправляю волосы назад. Я подошёл к двери и повернул защёлку. Замок клацнул, и в следующую секунду ручка двери повернулась. Складывалось впечатление, будто тот, кто стоял за ней, с нетерпением ждал этого. Йозеф Геббельс. Было достоверно известно, что за дверью именно он. На всякий случай, я ещё раз поправил причёску. Единственное, что уже было поздно поправлять, так это костюм, который я попросту забыл застебнуть. Зато я его, хотя бы, поправил, дабы он не свисал с плеч. Надеюсь, видимая футболка не будет помехой нашей встрече. —Ты уже вернулся? — вежливым тоном обратился я к Йозефу. Он склонил голову в приветствии и щедро улыбнулся, а затем автоматично поднял правую руку. Я вовремя перехватил её. — Не нужно этих формальностей. До сыта их насмотрелся. На его лице скользнуло тихое недоумение. Не этого он ожидал – что сам фюрер откажется от привычного для него приветствия. —Плохое настроение? — Геббельс неторопливо глянул за мою спину, и у меня по коже прошёлся холодок. Там, на кровати, всё ещё лежал мой револьвер. —А... Ты, наверное, очень занят, — я поспешил наклониться в сторону, чтобы не дать ему увидеть тот роковой предмет, ту железку, которая может вершить судьбу. —Ничуть. —А я считаю, что новое издание выпускает недоброжелательную информацию. —Адольф... По спине прошёлся ток. Кажется, от своей наглости замер даже сам Геббельс. Впервые кто-то кроме сестры назвал меня по имени спустя столько времени. Для нас было нормой обращаться на «ты». И всё же, чтобы просто по имени... —Мой фюрер, — поправил себя он, — позволите войти? Я бы ни за что его не впустил, но что-то дёрнуло меня отступить в сторону и позволить ему сделать это. Йозеф, как подобает интеллигенту, аккуратно закрыл за собой дверь, и после чего осмотрел мою комнату беглым взглядом. Это была небольшая комнатка в отеле в центре Мюнхена: шум города за окном, уютная двуспальная кровать посередине комнаты, шкаф с зеркалом напротив кровати, и продолговатая тумбочка с настольной лампой рядом с последней. А ещё – револьвер. Смирившись и нервно сглотнув, я припал спиной к двери и скрестил на груди руки, наблюдая хромающего Йозефа, бережно берущего в руки роковой предмет. —Думаешь? — коротко спросил он, рассматривая оружие снисходительным взглядом. Я ответил честно: —Не знаю. Он некоторое время помолчал, и вскоре поднял взгляд на меня. Я не смог удержать зрительный контакт и секунды, и унизительно отвёл его почти в тот же миг. Йозеф положил оружие на тумбочку, и слабый стук железа о дерево послышался в комнате. —Вот и я не знаю... Его слова прозвучали на выдохе. Я подозревал. Давно подозревал. И вскоре я просто усмехнулся. —Сложно жить две жизни, не так ли? — мой пульс ускорился чуть ли не вдвое. Казалось, сердцебиение было слышно за пределами грудной клетки. Мне было глубоко наплевать, что он может возмутиться или, того хуже, сдать меня. Я сказал то, за что в сию секунду пристрелили бы любого. Сказал то, за что сам строго приказывал убивать. Йозеф одарил меня ожидаемо удивлённым взглядом. Его брови чуть поджались, а уголки губ дёрнулись, заставляя рот приоткрыться в немом шоке. Это мой шанс? —Ну же, — произнёс я, оттолкнувшись от двери, — тебе надо убить предателя, разве не так? Но Геббельс упорно молчал. Эта молчанка сводила с ума больше, чем любые слова. Я осмелился открыть глаза и взглянуть на него, и руки, что я так демонстративно развёл, открывая ему грудь для выстрела, ослабели. Йозеф, кусая губы, прошёлся взглядом по револьверу, а затем его глаза остановились на мне. Даже в такой тусклой комнате, где источником света служила скудная настольная лампа, его глаза сияли ярче любой звезды. —На меня этот трюк не подействует, — отчеканил он, облокотившись ладонью о тумбочку. Я поджал брови. —Я только что предал Рейх! —Сейчас любой фразой можно предать Рейх. И впрямь. Кому, как не министру пропаганды, знать? Смерти скольких невинных душ запятнали его душу. В точности, как и мою. Любой намёк или недосказанность можно интерпретировать как предательство Родины, а меня, прямо осквернившего себя двуличным, неуверенным в своих же идеалах человеком, он так просто взял, и оправдал. Не успел я и придумать ответ, как сам министр пропаганды сделал несколько шагов мне навстречу. И всё-таки, он не забыл пистолет. Он вновь взял его. Моё сердце замерло на несколько мгновений, я машинально отошёл назад, но столкнулся с чём-то твёрдым – дверью. Геббельс шёл медленно, словно дразнил меня, а в руке он вертел оружие. Вскоре он оказался так близко, что я боялся, не слышно ли ему испуганного стука моего сердца. Наши взгляды встретились, но я и в этот раз струсил. Отвёл глаза, как маленький мальчишка, которого сейчас будут ругать. Теперь я чувствовал его намного ближе, ведь всё было не так, и мы стояли не так, как обычно. Обычно для нас – это на расстоянии вытянутой руки. Сейчас же он был всего в нескольких сантиметрах. Я нервно вдохнул, ощущая мягкий запах новой одежды и аромат элегантного парфюма, который я же ему и подарил на прошлый его день рождения. Тогда он сказал мне, что будет беречьтот подарок, и что он будет для него дороже всего на свете. В тот момент я не счёл его слова за что-то серьёзное, и даже не задумывался о них. Однако сейчас они отчётливо всплыли в памяти. —Мне есть, что сказать, — говорил он тихо и, казалось, злорадствующе. Затем я ощутил холод стали, ткнувшийся мне в солнечное сплетение. Я уже был готов получить пулю, однако холод стал продвигаться выше, и вскоре коснулся шеи. Любопытство преодолело меня и я наконец храбро глянул на Йозефа. —Говори. —Я всегда буду следовать за тобой. Так что теперь мы с тобой оба предатели, — он негромко засмеялся, продолжая медленно водить холодным дулом пистолета вдоль моей шеи. В животе по какой-то причине странно запульсировало. Было слишком поздно, когда я ощутил на шее вместо ледяной стали – горячее дыхание. Но и противиться ему я не стал.