Дорога домой

Тихий треск ткани в тишине кухни прозвучал как выстрел стартового пистолета. Обрывки белья соскользнули с моих бедер. Я осталась абсолютно голая на холодном столе, выставленная перед ним, как блюдо. Джон отстранился от моей шеи и посмотрел вниз. В его глазах горел тот же темный, первобытный огонь, что и во время нашего первого, жестокого контакта. Но теперь в этом огне не было угрозы скорой, разрывающей боли. В нем читалась только тяжелая, мужская похоть. Его взгляд скользнул по моему обнаженному, блестящему от обильной смазки лобку. Мой клитор набух и пульсировал, требуя прикосновения. — Beautiful, — хрипло выдохнул шотландец, не скрывая своего жадного восхищения. (Красиво). Он не отпустил мои руки. Вместо этого его мозолистые пальцы скользнули между моих разведенных бедер. Жесткая подушечка большого пальца без предупреждения, с легким нажимом провела прямо по моим влажным лепесткам. Я громко, сдавленно вскрикнула, запрокинув голову. Позвоночник выгнулся так сильно, что я почти оторвалась от столешницы. Ощущение было обжигающим, резким, вышибающим остатки воздуха из легких. Джон тихо усмехнулся. — Wet for me already, eh? — прошептал он, и его палец снова мазнул по моей чувствительной точке, размазывая густую смазку. (Уже намокла для меня, да?) Он начал ритмично, жестко ласкать меня. Его движения были уверенными, грубоватыми, но в то же время выверенными до миллиметра. Он знал, с какой силой нажать, как именно потянуть, чтобы выжать из меня самый звонкий, отчаянный стон. Я билась в его руках. Задыхаясь, я пыталась свести колени вместе, пытаясь скрыться от этой невыносимой, интенсивной стимуляции, но бедра шотландца, вставшего вплотную, намертво блокировали мои движения. Я была распята на краю стола, прижатая его массивным телом, с заломленными за спину руками, пока он безжалостно, методично доводил меня до исступления. С каждым движением его мозолистого пальца по моему клитору напряжение внизу живота скручивалось в тугую, горячую пружину. — Пожалуйста... — сорвалось с моих губ жалкое, рваное мычание. Я даже сама не понимала, о чем прошу: остановиться или продолжить. Джон поднял на меня потемневший взгляд. — Please what, pet? — его голос вибрировал от предвкушения. *(Пожалуйста, что, детка?)* Я не могла подобрать слова. Мой язык отяжелел, а рассудок плавился под напором этого животного, обжигающего удовольствия. Вместо ответа из моего горла вырвался лишь высокий, отчаянный стон, когда он добавил к ласке еще один палец. Жесткая, мозолистая фаланга уверенно и глубоко скользнула в мое переполненное влагой влагалище. Я подалась вперед, инстинктивно насаживаясь на его руку. Джон тихо усмехнулся. Ему не нужны были мои связные просьбы, мое тело говорило само за себя. Его пальцы внутри меня начали двигаться в быстром, бескомпромиссном ритме, имитируя толчки, в то время как большой палец продолжал непрерывно, до слез натирать мой чувствительный, пульсирующий клитор. Эта двойная стимуляция, исполненная его сильными, опытными руками, выбила из меня все предохранители. Я выгибалась на холодном столе, не в силах сдерживать стоны, которые становились всё громче, переходя в скуление. Мои заломленные запястья немели, но мне было плевать. Я была полностью сосредоточена на том пожаре, который он развел в моем теле. Джон смотрел на мое лицо, на то, как я задыхаюсь от наслаждения, и его собственное дыхание стало звериным. Он чувствовал, как мои внутренние мышцы начинают мелко подрагивать, туго сжимаясь вокруг его пальцев. Почувствовав мою близость к пику, Джон резко остановился. Он извлек свои пальцы из моей истекающей соками плоти, вызвав у меня протестующий, сдавленный всхлип. Но он не собирался меня мучить ожиданием. Его свободная рука метнулась к ремню джинсов. Металлическая пряжка звякнула, молния разошлась с характерным сухим звуком. Шотландец спустил ткань вместе с бельем, высвобождая свой тяжелый, налитой кровью член. Он был крупным, горячим и пульсирующим. Даже не таким чудовищным, как у Саймона, но вполне достаточным, чтобы заставить мое сердце забиться быстрее. Джон шагнул вплотную. Вместо того чтобы сразу войти, он начал медленно, дразняще водить своей раскаленной головкой по моим влажным, раскрытым губам. Его плоть скользила по моей смазке, обжигая пульсирующий клитор. Это трение было почти невыносимым. Я инстинктивно подалась бедрами вперед, пытаясь насадиться на него, желая заполнить пустоту, но шотландец чуть отстранился, не давая мне этого сделать. — Ah-ah. Not so fast, — проурчал он, его глаза лукаво блеснули в полумраке кухни. (А-а. Не так быстро). Его рука, намертво удерживающая мои запястья, слегка ослабила хватку, но лишь для того, чтобы переместиться. Он перехватил обе мои руки одной своей широкой ладонью прямо у меня за спиной, а освободившуюся руку снова опустил к моему животу. С влажным, хлюпающим звуком он провел своей толстой головкой вдоль моей промежности, от самого клитора до заднего прохода, собирая на себя мою обильную смазку. Я выгнулась с коротким, отчаянным вскриком. Контраст между его раскаленной плотью и холодным столом сводил меня с ума. — Пожалуйста, Джон... — сорвалось с моих губ. Мой голос дрожал, умоляя его прекратить эту извращенную пытку ожиданием. Я уже была готова на всё. Я была готова на всё, лишь бы он заполнил меня. Услышав свое имя, произнесенное таким жалким, молящим шепотом, Джон издал низкий, вибрирующий звук, больше похожий на рык крупного кота. Эта покорность, эта абсолютная сдача с моей стороны подействовали на него как чистый адреналин. — Good girl, — хрипло выдохнул он. Он больше не стал медлить. Его горячие пальцы легли на мои обнаженные бедра, раздвигая их еще шире, до предела. Джон подался вперед, упираясь в мой влажный вход. И затем, одним мощным, бескомпромиссным толчком бедер, вошел в меня до самого основания. Мой крик потонул в его подставленном плече. Я задохнулась от полноты ощущений. Его ствол распер меня изнутри, тугой, горячий, пульсирующий. После его дразнящих ласк и грубых пальцев это проникновение ощущалось как удар тока. Шотландец тяжело выдохнул мне в шею, замерев на секунду, чтобы дать мне привыкнуть к его размеру, а затем начал двигаться. Он не стал миндальничать. Темп, который он задал с самого начала, был жестким, первобытным и рваным. Он оттягивался почти до конца, а затем с силой вбивался в меня, заставляя мое тело скользить по гладкой поверхности кухонного стола. Шлеп. Чвак. Влажные звуки наших соударяющихся тел эхом отскакивали от стен. Мои заломленные руки горели от напряжения, но я не могла даже подумать о сопротивлении. Я была полностью поглощена этим грубым, животным ритмом. Его бедра, обтянутые грубой тканью джинсов, с каждым толчком жестко натирали. Это была идеальная, жестокая стимуляция, от которой перед глазами всё плыло. — Fuck, you're tight, — прорычал Джон, его акцент стал густым и неразборчивым. (Блядь, какая ты тугая). Он трахал меня с такой сокрушительной, неконтролируемой силой, что тяжелый дубовый кухонный стол под нами начал мелко дрожать. Посуда в сушилке над раковиной тихо звенела в такт каждому его мощному выпаду. Его пальцы на моих заломленных за спину запястьях сжались еще сильнее, удерживая меня на месте, пока он методично, безжалостно вбивал меня в столешницу. Я уже не могла сдерживать крики. Из моего горла вырывались высокие, сдавленные стоны, которые я даже не пыталась глушить. Я запрокинула голову, задыхаясь, чувствуя, как его твердый лобок с каждым ударом безжалостно стирает мой клитор. Это было грубо. Это было животно. И это сводило меня с ума. Мое тело, одурманенное его напором, больше не принадлежало мне. Я превратилась в сплошной, пульсирующий комок нервов, реагирующий на каждый его толчок. Напряжение внизу живота стремительно закручивалось в тугую пружину. Я чувствовала, как подступаю к той самой грани, за которой начинается темнота и потеря контроля. Джон чувствовал это тоже. Его хриплое дыхание обжигало мою щеку. Он начал толкаться еще быстрее, короткими, бешеными рывками, целенаправленно добивая меня. — Come for me, pet, — прорычал он мне прямо в ухо, и его голос сорвался на рык. (Кончай для меня, детка). Его приказ стал последней каплей. Мой рассудок окончательно отключился. Взрыв произошел где-то глубоко внутри. Ослепительная волна оргазма ударила меня изнутри, раскатываясь по телу электрическими разрядами. Мои внутренние мышцы начали биться в неконтролируемых, жесточайших конвульсиях, намертво сжимаясь вокруг его пульсирующего ствола. Я закричала, выгибаясь на столе. Из меня снова толчками хлынула горячая влага сквирта, обильно заливая его член и пропитывая ткань его джинсов. Джон не стал сдерживаться. Почувствовав, как мои стенки мертвой хваткой стискивают его плоть, он издал глухой, звериный рык. Шотландец с силой впечатал свои бедра в мои, проталкиваясь так глубоко, как только мог, и замер. Его тело напряглось как натянутая струна. Я почувствовала, как глубоко внутри меня, ударяясь прямо в шейку матки, запульсировали тяжелые, густые толчки его спермы. Он изливался в меня мощными, обжигающими порциями, заполняя до краев. Мы застыли в этом положении. Я тяжело, со всхлипами дышала, обмякнув на холодной столешнице. Мои мышцы всё еще мелко подрагивали, а в глазах стояли слезы от пережитого экстаза. Джон навалился на меня всем своим горячим, потным весом, его грудь часто вздымалась, прижимаясь к моей обнаженной груди. Его рука, намертво сжимавшая мои запястья за спиной, наконец-то расслабилась и отпустила меня. Мои руки безвольно упали на стол, затекшие и дрожащие. Он не торопился выходить из меня. Шотландец тяжело дышал, зарывшись лицом в мои растрепанные волосы на шее, и я слышала, как бешено колотится его сердце. В тишине кухни, нарушаемой лишь нашим прерывистым дыханием, пахло вином, моим сквиртом и его густым, мужским мускусом. Я лежала под ним, полностью опустошенная, залитая его семенем, и пыталась осознать, что только что произошло. Насильник, который неделю назад участвовал в самом страшном кошмаре моей жизни, только что довел меня до оргазма на моем собственном кухонном столе. И я сама впустила его. Сама просила его об этом. Джон медленно попятился. Влажный, громкий звук разорвавшегося контакта резанул по ушам. Лишенное его объема, мое перерастянутое лоно зияло открытым, и из него тут же тяжелым, густым потоком хлынула горячая смесь его белесого семени и моего сквирта. Жидкость медленно поползла по внутренней стороне дрожащих бедер, пачкая деревянный край стола. Шотландец не стал отходить или приводить себя в порядок. Он опустил потемневший, затуманенный похотью взгляд на мою промежность. Его рука скользнула вниз, и указательным пальцем он подцепил тяжелую, тягучую каплю вытекающей из меня спермы. Джон выпрямился, возвышаясь надо мной. В тусклом свете кухонной лампы его лицо выглядело пугающе спокойным, почти благоговейным. Он поднес палец, густо измазанный своей же теплой спермой, к моим губам. Я замерла. Мои глаза расширились от шока. — Open, lass, — прошептал он. Его голос звучал мягко, но в нем снова скользнула та ледяная, непререкаемая власть. (Открой, детка). Я не могла пошевелиться. Мой мозг, всё еще плавающий в эндорфиновом тумане после разрывающего оргазма, отказывался обрабатывать этот извращенный, унизительный жест. Это выглядело как какое-то больное, темное причастие. Он хотел, чтобы я приняла его в себя полностью, не только телом, но и разумом. Джон не стал давить. Его свободная рука скользнула к моей голове. Он мягко зарылся пальцами в мои влажные от пота волосы, массируя затылок, словно успокаивая испуганное животное. Его прикосновения были обманчиво ласковыми, контрастируя с тем, что он держал перед моим лицом. — Be a good girl, — проворковал шотландец, и его большой палец, пахнущий моей смазкой и его семенем, легко мазнул по моей нижней губе. — Take it. (Возьми это). Его пальцы в моих волосах слегка сжались, не причиняя боли, но четко обозначая контроль. Это было не предложение. Это был тест на мою окончательную, абсолютную покорность. Я смотрела в его светлые глаза, в которых не было ни капли сожаления, только холодное, сытое доминирование. Вся моя воля, все мои остатки гордости были выжжены его напором, его ласками и тем животным ужасом, который он и Саймон поселили во мне неделю назад. Я знала, что произойдет, если я откажусь. Маска заботливого любовника мгновенно слетит, уступая место безжалостному наемнику. Я судорожно сглотнула. Мои губы дрогнули и медленно приоткрылись. Джон удовлетворенно выдохнул. Он плавно ввел свой измазанный спермой палец мне в рот. Терпкий, соленый вкус его семени мгновенно обжег язык, смешиваясь с остатками красного вина. Я инстинктивно зажмурилась, чувствуя, как по щекам снова катятся горячие, постыдные слезы. Я облизала его грубую, мозолистую фалангу, подчиняясь этому больному ритуалу, глотая то, что он в меня влил. — That’s my perfect pet, — прошептал Джон, его голос вибрировал от мрачного, абсолютного триумфа. (Вот моя идеальная детка). Он медленно вытащил палец из моего рта. Его рука, всё еще лежащая на моем затылке, плавно опустилась на шею, поглаживая пульсирующую артерию, а затем скользнула по обнаженному плечу. Он гладил меня так, как гладят любимую, дрессированную собаку, которая выполнила сложную команду. — So obedient. So sweet, — продолжал он нахваливать меня, пока я сидела на краю столешницы, абсолютно голая, дрожащая, со вкусом его семени на языке. (Такая послушная. Такая сладкая). Он наклонился и нежно поцеловал меня в лоб. Этот контраст — унизительное причастие и этот почти отеческий, ласковый жест — окончательно сломал мою психику. Я зарыдала, утыкаясь лицом в его теплое плечо, цепляясь за ткань его футболки, словно он был моим спасителем, а не тем, кто методично уничтожал мою жизнь. Джон обнял меня. Сильные, надежные руки сомкнулись на моей спине. Он гладил меня по волосам, покачивая из стороны в сторону, и тихо, успокаивающе мурлыкал какую-то мелодию себе под нос. От него пахло кофе, свежим лосьоном и нашим грязным сексом. Я плакала, вжимаясь в него всем своим обнаженным, перепачканным телом. Я плакала от осознания того, что он победил. Они победили. Саймон сломал мою волю первобытным, грубым насилием и животным страхом. А Джон... Джон перестроил мои инстинкты, заставив мое тело отвечать на его ласки, заставив меня саму желать его, несмотря на весь тот ужас, что они со мной сотворили. Он превратил меня в покорную, зависимую вещь, которая плачет на плече своего насильника и ищет у него утешения от того ада, который он же и создал. Я была полностью, абсолютно сломлена. И в тишине моей кухни, под ласковые поглаживания шотландца, я поняла, что пути назад больше нет. Это было самым жутким откровением из всех. Хуже животного страха перед габаритами британца. Хуже разрывающей физической боли в ночном лесу. Сидя на холодной дубовой столешнице, прижатая к широкой, горячей груди шотландца, я осознала пугающую, темную истину. Мой клитор всё ещё мелко, болезненно-сладко подрагивал после сокрушительного оргазма. Из перерастянутого, пульсирующего лона тяжелыми, густыми каплями продолжало сочиться его семя, пачкая мои обнаженные бедра и мебель. А я... я цеплялась за ткань его футболки и понимала, что больше не хочу вырываться. Я была уже не против этого тотального, удушающего подчинения. Вся моя прошлая жизнь, все заложенные обществом моральные принципы и инстинкты самосохранения рассыпались в прах прямо здесь, на этой столешнице. Бороться оказалось слишком изматывающе. Жить в постоянном, парализующем страхе перед неизбежным — невыносимо. И шотландец предложил мне выход. Грязный, больной, извращенный, но такой соблазнительный в своей простоте. Я поняла пугающую вещь: если перестать сопротивляться, если просто принять их правила игры, то животный ужас отступает. На его место приходит вот это тяжелое, дурманящее чувство извращенной безопасности. И грязного, животного наслаждения. Я обмякла в его руках окончательно. Мои слезы больше не были слезами паники, это была лишь физическая разрядка перегруженной, сгоревшей дотла нервной системы. Джон продолжал мерно поглаживать меня по обнаженной спине, чувствуя, как уходит мое напряжение. Он был гениальным, жестоким кукловодом и прекрасно понимал, что прямо сейчас перерезал последнюю ниточку моего сопротивления. Я дышала его запахом. Впитывала жар его крепкого тела. На моем языке всё еще оставался терпкий, соленый вкус его семени, а внизу живота пульсировала сладкая, тянущая пустота, требующая, чтобы ею управляли. Чтобы они решали, когда мне дышать, когда испытывать боль, а когда — сгорать от разрывающего на части удовольствия. Я отдала им контроль, потому что эта тяжелая, властная ноша оказалась мне не по силам. Джон медленно отстранился. Его большие, теплые ладони легли мне на плечи, чуть отодвигая назад. Я лишилась опоры его широкой груди, и прохладный воздух кухни снова ударил по обнаженной, влажной коже, заставив меня зябко поежиться. Я послушно подняла на него взгляд. Мои ресницы слиплись от слез, дыхание всё еще было неровным. Шотландец внимательно изучал мое лицо. В его светлой радужке плясали сытые, довольные искры абсолютного собственничества. Он видел перед собой уже не просто напуганную жертву. Он видел сломанную, перепрошитую вещь, которая готова подчиняться любому его капризу. — Look at you, — тихо произнес он, и в его голосе прозвучало искреннее, пугающее восхищение. (Посмотри на себя). — A complete mess. But you like it, don't you? (Полный беспорядок. Но тебе это нравится, не так ли?) Это не был вопрос, требующий ответа. Это была констатация факта, бьющая наотмашь. Джон протянул руку и большим пальцем мягко стер влажную дорожку от слез с моей щеки. Затем его взгляд опустился ниже, к моему раздвинутому, влажному лону, из которого продолжала медленно сочиться его сперма. — You belong to us now, — его тон стал ниже, жестче, теряя последние остатки мнимой нежности. (Теперь ты принадлежишь нам). — To me. And to Simon. (Мне. И Саймону). Услышав имя британца, я инстинктивно вздрогнула. В памяти мгновенно вспыхнула огромная фигура в черной балаклаве, удушающий запах пороха и сокрушительная, разрывающая боль его габаритов. — И вы придете, когда захотите? — мой голос прозвучал как жалкий, тихий шелест. В нем не было вызова. Только смирение. Джон усмехнулся. Широкая, наглая ухмылка снова исказила его лицо. — Aye, pet. Whenever we want. However we want. (Да, детка. Когда захотим. Как захотим). Он наклонился, оставляя короткий, собственнический поцелуй на моем лбу. Затем развернулся, подхватил с пола мою разорванную футболку и небрежно бросил ее мне на колени. — Приведи себя в порядок, — бросил он на ломаном русском, направляясь в коридор. — И не забудь запереть дверь.