Дорога домой

Щелчок входного замка эхом разнесся по пустой квартире. Джон ушел. Я осталась сидеть на жесткой кухонной столешнице, сжимая в онемевших пальцах обрывки своей домашней футболки. Меня снова выебали. Использовали как грязную, дешевую шлюху, с той лишь разницей, что мне за это даже не заплатили. Оставили распятой на столе, залитой семенем, с разорванным бельем и полностью перепрошитыми инстинктами. Медленно, превозмогая дрожь в непослушных ногах, я слезла на пол. Каждый шаг давался с трудом. Внутренние мышцы ныли от грубого напора шотландца, а из приоткрытого лона всё ещё медленно вытекала густая, остывающая влага. Я поплелась в ванную, включила воду до максимума и шагнула под обжигающие струи душа. Стоя под кипятком, я наблюдаю, как мутные белесые разводы стекают по моим бедрам прямо в слив. И пока вода смывала с меня физические следы его присутствия, я отчаянно пыталась найти ответ на один-единственный вопрос. Почему именно я? Киев полон красивых, ухоженных женщин. Клубы забиты теми, кто готов на всё ради внимания и денег. Но, складывая воедино обрывки их фраз, их пугающие габариты, мертвую хватку и этот въедливый, тошнотворный запах оружейного металла, я начала понимать их темную, извращенную логику. Они — псы войны. Наемники или элитные спецназовцы, чья жизнь представляет собой бесконечную череду засекреченных, смертельных операций. Они существуют там, где льется кровь, а адреналин заменяет кислород. С их искореженной, выжженной психикой нормальные отношения были для них закрыты навсегда. Какая женщина в здравом уме сможет жить с огромным британцем, который даже в мирном городе не снимает тактическую маску, или с шотландцем, чья улыбка скрывает ледяной садизм? Никакая. А обычные, платные шлюхи... для них это было слишком скучно. Стерильно. Безвкусно. Наемникам, привыкшим к запаху крови и абсолютному контролю над чужими жизнями, не нужна была просто дырка для сброса напряжения. Им нужна была охота. Им нужен был настоящий, животный страх в глазах жертвы. Процесс слома чужой воли возбуждал их куда сильнее самого акта проникновения. И я идеально подошла на роль добычи. Обычная девушка. Без влиятельных связей, без мужа, который мог бы заступиться. Достаточно пугливая, чтобы проглотить их угрозы и не побежать в полицию после первого же изнасилования. Достаточно мягкая, чтобы ее можно было лепить и ломать, как глину. Я стала их личным, безопасным трофеем в перерывах между их смертельными командировками. Я выключила душ. Закуталась в махровый халат, чувствуя себя абсолютно пустой. Они не оставят меня в покое. Теперь, когда Джон убедился в моей окончательной, постыдной покорности, когда я сама раздвинула перед ним ноги на кухонном столе, они будут возвращаться. Они будут приходить в мою квартиру, как к себе домой, брать то, что им принадлежит, и уходить, оставляя меня в луже собственных слез и их спермы. И я буду покорно ждать их, потому что инстинкт выживания намертво сплелся с темным, извращенным наслаждением от их животного доминирования. Моя жизнь превратилась в сюрреалистичный, темный график. Раз в неделю, стабильно, как по расписанию, в мою дверь стучали. Сначала это пугало до истерики. Я вздрагивала, глотала успокоительные и молилась, чтобы замок не поддался. Но со временем... страх начал трансформироваться в нечто иное. В постыдное, тягучее ожидание. Мое тело, перепрошитое их грубостью и первобытным контролем, начало требовать эту разрядку. Я ловила себя на том, что вечерами прислушиваюсь к шагам на лестничной клетке, а моя рука сама тянется к защелке замка, когда в замочной скважине раздается знакомый, тяжелый поворот их отмычки. Я стала их личной, безотказной игрушкой. И, к своему ужасу, я научилась читать их. Они приходили по-разному. Когда заявлялся Джон, это всегда напоминало извращенную игру в "нормальность". Он мог принести вино или даже пиццу. Улыбался, расспрашивал о моей неделе, заставлял меня сидеть у него на коленях, пока ел. Но в постели его веселье испарялось. Шотландец любил доминировать психологически. Он связывал мои руки моими же колготками, завязывал глаза и часами доводил до исступления пальцами и дразнящими ласками, пока я не начинала умолять его войти. Ему нравилось слышать мой голос, нравилось, когда я просила. Его секс был жестким, ритмичным, но выверенным. Он хотел, чтобы я кончала громко и мокро, заливая его руки. Визиты Саймона были абсолютно другими. Он никогда не приносил ничего, кроме удушающего запаха пороха, табака и первобытной угрозы. Он приходил молча, не снимая своей черной балаклавы. Его не интересовали прелюдии или разговоры. Саймон был чистой, разрушительной силой. Он просто брал меня там, где заставал: на полу в прихожей, прижав к стене в ванной или перегнув через спинку дивана. Его огромные размеры каждый раз заставляли меня кричать от боли, которая стремительно переплавлялась в темный, животный экстаз. Британец не нуждался в моих словах или просьбах. Он брал меня грубо, доминирующе, вбивая в меня свой чудовищный ствол так глубоко, что я чувствовала его у себя под ребрами. Его оргазмы всегда сопровождались низким, первобытным рыком, а его густая сперма заполняла меня до краев. Но самым страшным было, когда они приходили вместе. В эти ночи моя квартира превращалась в филиал ада. Если поодиночке они были сосредоточены на мне, то вдвоем у них просыпался хищный, соревновательный азарт. Я становилась просто куском мяса, который они делили между собой. В такие вечера не было места нежности или передышкам. Они растягивали меня одновременно, заставляя давиться их плотью. Саймон разрывал меня сзади своими пугающими габаритами, в то время как Джон безжалостно трахал спереди. Они обменивались короткими, грубыми командами, регулируя глубину и ритм, чтобы причинить мне максимум удовольствия, граничащего с агонией. Я висела между ними, захлебываясь слюной, слезами и собственными криками, пока они доводили меня до множественных, сокрушительных оргазмов. В их присутствии я полностью теряла человеческий облик, превращаясь в скулящую, истекающую соками вещь. И самое безумное — я больше не сопротивлялась. Я жадно вбирала в себя каждый их выпад, каждую каплю их семени, полностью растворившись в этом грязном, первобытном подчинении. Самое интересное заключалось в том, что между ними не было ни капли ревности. Никаких собственнических разборок из-за меня. Я вообще сильно сомневалась, что эти двое воспринимают меня как девушку, как живого человека с эмоциями и душой. Я была для них просто функцией. Идеальной, безотказной дыркой для слива спермы, сброса адреналина и темного, животного напряжения. И я прекрасно это понимала. Иллюзий у меня не осталось. Сегодня был как раз тот вечер, когда они заявились вдвоем. В гостиной стоял тяжелый запах солода, крепкого табака и мужского пота. Саймон, огромный, подавляющий, развалился в моем мягком кресле, широко раздвинув свои массивные, затянутые в плотную ткань бедра. На нем по-прежнему была его неизменная черная балаклава, скрывающая лицо. Я сидела верхом на нем. Абсолютно голая, покрытая испариной и красными следами от их грубых пальцев. Мои руки были безжалостно стянуты за спиной холодными, тяжелыми наручниками, которые неприятно впивались в запястья при каждом движении. Я прыгала на его чудовищном, пульсирующем члене. Вверх-вниз. Каждый мой рывок вниз сопровождался глухим, влажным чавканьем. Ствол Саймона распирал меня до предела, его толстая головка методично, безжалостно била прямо в шейку матки. Я задыхалась. Из-за наручников за спиной я не могла ни опереться на его плечи, ни контролировать глубину проникновения. Моя грудь, тяжелая от возбуждения, с затвердевшими сосками, судорожно вздымалась. Британец не помогал мне. Его огромные руки в тактических перчатках расслабленно покоились на подлокотниках кресла. Он лишь наблюдал за моими мучениями сквозь прорези балаклавы, позволяя мне самой насаживаться. Его молчание, как всегда, давило сильнее любых слов. А всего в метре от нас, на диване, сидел Джон. Шотландец был полностью одет, расслаблен и абсолютно спокоен. В одной руке он держал запотевшую бутылку темного пива, периодически делая большие, жадные глотки. Он лениво наблюдал за тем, как я с красным, искаженным от наслаждения и боли лицом скачу на члене его напарника. В его светлых глазах не было ни ревности, ни злости — только сытое, ленивое удовольствие от этого животного зрелища. — Slower, pet, — лениво протянул Джон, отставляя бутылку с пивом на журнальный столик. Его певучий акцент разрезал влажные звуки соития. (Медленнее, детка). — You're not giving him the chance to feel it properly. (Ты не даешь ему прочувствовать это как следует). Я тихо застонала, послушно замедляя темп. С наручниками за спиной держать равновесие при медленных, глубоких приседаниях было настоящей пыткой. Мои бедра дрожали от перенапряжения. Я опустилась на раскаленный ствол Саймона до самого основания. Британец издал низкий, вибрирующий звук — нечто среднее между выдохом и рыком. Его рука в скрипящей перчатке внезапно сорвалась с подлокотника и с силой, намертво сжала мое обнаженное, покрытое потом бедро. Кожа хищно скрипнула. Он зафиксировал меня на месте, не давая подняться. Джон поднялся с дивана. Тяжелые ботинки гулко стукнули по паркету. Он подошел вплотную ко мне, встав сбоку от кресла. Запах солода и его свежего лосьона смешался с тяжелым потом Саймона. — That’s better, — прошептал шотландец. (Так-то лучше). Его горячая ладонь легла мне на затылок, грубо вплетаясь в волосы. Он потянул мою голову на себя, заставляя откинуть ее назад. Моя шея беззащитно выгнулась. — Открой рот, — приказал Джон на ломаном русском, и в его тоне не было ни капли прежней лени. Я послушно разомкнула губы, тяжело, со свистом втягивая воздух. Моя нижняя челюсть дрожала. Шотландец не стал расстегивать штаны. Вместо этого он взял со столика свою недопитую бутылку темного пива. Ледяное горлышко грубо ткнулось мне в зубы. — Drink, — скомандовал он, наклоняя бутылку. (Пей). Холодная, горьковатая жидкость хлынула мне в рот. Я судорожно сглотнула, давясь пивом. Холодный алкоголь обжег горло, контрастируя с тем раскаленным пожаром, который Саймон устроил внизу моего живота. Часть пива пролилась мимо, янтарными каплями стекая по моему подбородку, шее и обнаженной груди. Джон убрал бутылку, когда я уже начала задыхаться. Он с интересом наблюдал, как я жадно глотаю воздух, пока пиво блестит на моей коже. В этот момент пальцы Саймона, сжимавшие мое бедро, пришли в движение. Саймон не стал дожидаться, пока я приду в себя. Огромная рука в черной тактической перчатке сместилась с моего бедра прямо к моему животу. Жесткая кожа грубо скользнула вниз и без предупреждения надавила на пульсирующий, сверхчувствительный клитор. Я громко, отчаянно вскрикнула, запрокинув голову. Поперхнулась остатками пива во рту, закашлялась. Британец начал яростно, безжалостно растирать мою самую чувствительную точку, одновременно с этим мощно подав бедра вверх. Он насадил меня до самого упора. Мои внутренности словно прошили раскаленным ломом. Джон рассмеялся — хрипло, довольно. Его рука на моем затылке намертво удерживала мою голову откинутой назад. Я забилась в истерике. С наручниками за спиной я не могла ни отстраниться, ни сбежать от этой двойной, сокрушительной стимуляции. Холодное пиво на коже, обжигающий ствол Саймона глубоко внутри, грубое трение его скрипящей перчатки по клитору и властная хватка Джона на моих волосах — всё это слилось в одну ослепляющую, разрывающую волну. Мои крики превратились в непрерывный, высокий визг. Бедра свело жесточайшей судорогой. Я больше не могла двигаться сама — Саймон полностью взял контроль, вбивая меня в себя короткими, бешеными толчками, пока его палец продолжал терзать с пугающей скоростью. Напряжение внутри меня закрутилось в стальную пружину. — Let it out, pet, — проурчал Джон, наклоняясь к моему уху. (Выпусти это, детка). И я выпустила. Оргазм ударил с такой сокрушительной силой, что перед глазами померк свет. Мои внутренние мышцы забились в серии жесточайших конвульсий, намертво сжимая плоть Саймона. Я выгнулась. Из меня вырвался мощный, горячий поток сквирта. Жидкость толчками брызнула прямо на черные тактические брюки британца и на его огромную, сжимающую мой клитор перчатку. Я кричала, захлебываясь собственным удовольствием, слезами и остатками пива во рту, не в силах контролировать собственное тело. Почувствовав мою реакцию, Саймон издал тот самый низкий, первобытный, вибрирующий рык. Он напрягся, его бедра превратились в монолит. Он совершил последний, невероятно глубокий выпад, вколачивая свою раскаленную головку прямо мне в матку. Я ощутила это мгновенно. Тяжелые, обжигающе-горячие толчки его спермы запульсировали глубоко внутри меня. Он извергался мощными порциями, заполняя меня до самых краев, пока я билась в его руках, содрогаясь от остаточных волн своего оргазма. Джон отпустил мои волосы. Он отступил на шаг, допивая остатки пива из бутылки, и с ленивым, сытым удовлетворением наблюдал за тем, как его напарник заливает меня своим семенем. Когда судороги наконец начали отпускать, я безвольно обмякла. Тяжелые наручники за спиной неприятно оттягивали руки, но я даже не пыталась пошевелиться. Моя грудь, перепачканная пивом, судорожно, хрипло вздымалась. Из-за моей расслабленной позы член Саймона начал медленно, с влажным чмоканьем выскальзывать из меня. Джон поставил пустую бутылку на стол. Звон стекла в тишине комнаты прозвучал оглушительно. Он подошел ко мне, доставая из кармана маленькие металлисеские ключи. С тихим щелчком замки наручников открылись. Холодные стальные браслеты соскользнули с моих натертых, покрасневших запястий и с глухим стуком упали на пол. Мои затекшие руки безвольно рухнули вдоль тела. Пальцы покалывало от приливающей крови. Я тяжело сползла с колен Саймона на пол, не в силах больше удерживать себя в вертикальном положении. Мои голые бедра коснулись прохладного паркета. Густая, горячая смесь из моего сквирта и его семени немедленно хлынула из моего лона пачкая пол. Я сидела, прислонившись спиной к ножкам кресла, в котором возвышался огромный британец. Я была измучена, полностью опустошена, перепачкана пивом и спермой. Джон присел передо мной на корточки. Его светлые глаза скользнули по моему измученному, развращенному телу с откровенным, сытым удовольствием. Он протянул руку и большим пальцем грубо стер каплю пива с моего подбородка. — Good girl, — хрипло выдохнул шотландец, его голос был пропитан тяжелым удовлетворением. (Хорошая девочка). Саймон, всё это время хранивший молчание, тяжело поднялся с кресла. Его габариты нависли надо мной темной скалой. Я услышала сухой, резкий звук застегиваемой молнии на его тактических брюках. Я даже не подняла головы. Моя воля была сломлена окончательно.