Дорога домой

Мои колени скользили по мыльному поддону. Я сидела, сгорбившись, тяжело дыша и глядя, как мутные белесые разводы — остатки моей смазки и их семени — утекают в слив вместе с потоками горячей воды. Горло саднило от каждого глотка воздуха, а анус пульсировал острой, тянущей болью. Я надеялась, что теперь, получив разрядку, они просто уйдут. Оставят меня смывать с себя этот животный позор. Но Джон не спешил уходить. Шотландец опустился на одно колено прямо передо мной, не обращая внимания на хлещущие струи воды, заливающие его татуированный торс и лицо. Его светлые глаза, уже очистившиеся от безумного адреналинового тумана, смотрели на меня с сытым, темным удовлетворением. Саймон возвышался позади него, неподвижный, как черная скала. Британец молча приводил себя в порядок, застегивая свои тактические брюки, но я кожей чувствовала его тяжелый взгляд. Джон протянул руку. Его пальцы, всё еще горячие и мокрые, медленно скользнули по моему обнаженному, дрожащему бедру, направляясь к приоткрытому, саднящему заднему проходу. Я инстинктивно дернулась, слабо пискнув, пытаясь сжать колени. Но шотландец лишь мягко, непреклонно надавил на мое бедро, возвращая его на место. — Stay still, pet, — прошептал он, и его голос был пугающе спокойным, контрастируя с тем первобытным хаосом, который они только что устроили в этой кабине. (Стой смирно, детка). Его пальцы, жесткие и уверенные, нырнули внутрь меня. Я судорожно выдохнула, чувствуя, как он буквально выскребает из моих перерастянутых мышц всё то густое, обжигающее семя, которое только что в меня влил. Он извлек пальцы. На его широкой, мозолистой ладони скопилась внушительная, тягучая порция белесой жидкости, смешанной с моими прозрачными соками. Джон поднял руку и поднес свою перепачканную ладонь прямо к моему лицу. — Lick it clean, — скомандовал он тихо, но властно. (Слижи всё начисто). Мое сердце пропустило удар. Я посмотрела на его ладонь, затем подняла глаза на Джона. Это был тот самый больной, унизительный ритуал, который он провернул на кухне. Он заставлял меня принимать его обратно, зацикливая это грязное, животное подчинение. Мой мозг, всё еще парализованный их близостью, даже не попытался сопротивляться. Вода продолжала бить по моим плечам, смывая слезы с щек. Я медленно приоткрыла дрожащие губы. Послушно наклонившись вперед, я высунула язык. Терпкий, горьковато-соленый вкус его семени обжег рецепторы. Я аккуратно, стараясь не смотреть ему в глаза, слизнула густую жидкость с его кожи. Мой язык скользил по линиям его ладони, собирая каждую каплю, пока его рука не стала чистой. Джон следил за мной, не мигая. Его дыхание снова стало чуть тяжелее. — That’s my good girl, — проурчал шотландец, его голос обволакивал, как теплый, липкий сироп. (Вот моя хорошая девочка). Он не убрал руку сразу. Его пальцы, теперь чистые, скользнули к моему подбородку, приподнимая его. Он смотрел на меня в упор, и в его глазах больше не было издевки или холодной отстраненности наемника. Там было искреннее, пугающее обожание. — We’ve never had such a pretty little thing, — произнес Джон, и его слова прозвучали не как дешевый комплимент, а как констатация факта. (У нас никогда не было такой хорошенькой девочки). — You’re absolutely perfect. Made just for us. (Ты абсолютно идеальна. Создана прямо для нас). Это обожание было извращенным. Оно проистекало не из любви или привязанности, а из того абсолютного, тотального контроля, который я им предоставила. Я была идеальной игрушкой, идеальной дыркой, идеальной послушной вещью, которая не задает вопросов и глотает их сперму прямо с их рук, сидя на мокром полу душевой кабины. Я была всем, что им было нужно после крови и адреналина. И самое ужасное — я чувствовала, как внутри меня, под слоями страха и унижения, расцветает темное, больное удовлетворение от его похвалы. Я хотела быть для них идеальной. Хотела, чтобы они смотрели на меня именно так. Джон подался вперед и оставил на моем мокром лбу короткий, собственнический поцелуй. Позади него Саймон, наконец, закончил застегивать экипировку. Огромный британец не произнес ни слова. Он просто стоял, возвышаясь над нами, и я кожей ощущала его тяжелое, молчаливое одобрение. Он был согласен с напарником. Джон поднялся на ноги. Он подхватил с мокрого пола свою разорванную, грязную рубашку и куртку. — Wash up, pet. We’ll be in the living room, — бросил он, выходя из душевой кабины. (Умывайся, детка. Мы будем в гостиной). Саймон вышел следом, его тяжелые ботинки гулко простучали по кафелю. Дверь ванной тихо закрылась, оставляя меня одну в облаке пара и шуме льющейся воды. Я сидела, прислонившись спиной к стеклянной перегородке, и смотрела в никуда. Мои губы всё еще хранили терпкий вкус его семени. Я была перепачкана их похотью, опустошена до самого дна, но впервые за долгое время я не плакала. Слезы закончились. На их место пришло холодное, стеклянное принятие своей новой реальности. Они не уйдут. Они нашли свою идеальную "зверушку" и будут возвращаться сюда, в эту квартиру, после каждой своей кровавой операции. Я заставила себя подняться. Схватила мочалку, густо намылила ее гелем для душа и начала методично, почти механически оттирать кожу от остатков их смазки и спермы. Но я знала: сколько бы горячей воды и мыла я ни использовала, мне уже никогда не отмыться от того клейма, которое они на мне выжгли. Вытираясь полотенцем, я мельком взглянула в запотевшее зеркало. На меня смотрела незнакомка с бледным лицом, темными кругами под глазами и россыпью желтеющих синяков на шее и ключицах. Она больше не была той беспечной, свободной, девушкой, которая ходила с подругами по барам. Она была сломанной, принадлежащей двум профессиональным наемникам. И, что самое страшное, эта девушка в зеркале знала, что как только она выйдет в гостиную, она покорно сядет в угол, будет молчать и ждать их следующего приказа. Потому что это была ее единственная цель — быть для них идеальной. Моя жизнь окончательно разделилась на «до» и «после». Границы нормальности стерлись, уступив место их искаженной, военной реальности, которая пустила корни в моей квартире. Они стали оставаться на ночь. Сначала это казалось немыслимым. Я думала, что они будут приходить, брать свое и растворяться в темноте, как призраки. Но, видимо, моя квартира оказалась слишком удобным, безопасным бункером. Или же я сама оказалась слишком удобной. Их ночевки превратились в негласный, устоявшийся ритуал. Джон спал со мной. Он всегда занимал правую сторону моей широкой кровати. Шотландец раздевался до белья, ложился и притягивал меня к себе. Его горячие, мозолистые руки обхватывали меня со спины, прижимая к крепкому, татуированному торсу. Он спал тяжело, без сновидений, но даже во сне его хватка оставалась железной. Если я пыталась отодвинуться или повернуться, он глухо рычал сквозь сон и сжимал меня крепче, словно свою личную, живую подушку. От него всегда пахло свежестью лосьона, оружейным маслом и чем-то неуловимо опасным. Я засыпала, уткнувшись носом в его плечо, чувствуя себя странно, извращенно защищенной. Рядом с ним, в кольце его рук, я могла на несколько часов забыть о том, что он — убийца и мой насильник. А Саймон спал один. Для него я расстилала постель на широком раскладном диване в гостиной. Британец никогда не спал со мной. Он вообще казался существом, которому не нужен человеческий контакт для восстановления сил. Я часто просыпалась среди ночи, осторожно выпутывалась из объятий Джона и на цыпочках шла на кухню за водой. Проходя мимо гостиной, я всегда замирала. Саймон лежал на спине, поверх одеяла. На нем всегда были тактические штаны и черная водолазка. Балаклава тоже оставалась на лице. Огромный, монументальный, он дышал настолько ровно и бесшумно, что казалось, будто он и не спит вовсе, а просто перешел в режим ожидания. На полу, на расстоянии вытянутой руки от его дивана, всегда лежал тяжелый матовый пистолет или штурмовая винтовка. Он был призраком, который не мог позволить себе расслабиться даже во сне. Я стояла в темноте коридора, сжимая в руках стакан с водой, и смотрела на его массивный силуэт. Меня пробирала дрожь. В Джоне, даже спящем, ощущалась животная, человеческая теплота. А в Саймоне... в Саймоне была лишь ледяная, выжженная пустота, заполненная жестокостью и шрамами, которые он так тщательно прятал под своей маской. И я понимала, почему он не спит в моей постели. Не потому, что уступал меня Джону. А потому, что такой монстр, как он, просто физически не способен на близость, не связанную с насилием и контролем. Это произошло глубокой осенью. В тот вечер Саймон уехал на какую-то "разведку", оставив Джона одного в моей квартире. Шотландец вернулся поздно. Он был не в своей обычной, собранной форме. От него разило дорогим виски, движения были слегка размашистыми, а взгляд светлых глаз — затуманенным и тяжелым. Он не стал меня трогать. Просто снял ботинки, рухнул на кухонный стул и открыл очередную бутылку. Я молча поставила перед ним стакан, не задавая вопросов. Джон долго смотрел на янтарную жидкость, а затем залпом осушил половину. — Fucking ghost town, — пробормотал он, глядя куда-то сквозь меня. Его голос звучал хрипло, без привычной ироничной певучести. (Чертов город-призрак). Я тихо села напротив, кутаясь в теплый кардиган. Алкоголь снял с него верхний слой контроля, и та ледяная пустота, которую он обычно прятал за смехом, прорвалась наружу. — Ты знаешь, почему он такой? — вдруг спросил Джон на ломаном русском, кивнув в сторону пустой гостиной, где обычно спал Саймон. Я замерла, боясь даже вздохнуть. Я никогда не спрашивала о них, но любопытство, смешанное с первобытным страхом перед огромным британцем, жгло меня изнутри. Я отрицательно мотнула головой. Джон усмехнулся, но в этой улыбке не было ничего веселого. Это был оскал человека, заглянувшего в ад. — Гоуст... он не всегда был таким, — шотландец налил себе еще виски. — Когда-то он был одним из лучших в САС. Командир, который мог вытащить своих парней из любой задницы. Но однажды... однажды задница оказалась слишком глубокой. Джон сделал паузу. Его глаза потемнели, словно он сам видел те события. — Предательство, — коротко выплюнул он это слово. — Кто-то слил их координаты. Их отряд зажали в картеле, в Мексике. Местные ублюдки не просто убивали. Они... развлекались. У меня по спине пробежал ледяной холод. — Саймона взяли живым, — продолжил Джон, его голос стал совсем тихим, почти шепотом. — Они пытали его неделями. Ломали кости, резали, жгли. Пытались сломать его дух. Хотели, чтобы он молил о пощаде, чтобы сдал оставшихся. Они убили всех его парней прямо у него на глазах. Заставили смотреть. Я зажала рот ладонью, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. — Он не сломался. Он выжил, — шотландец посмотрел на меня пустым, мертвым взглядом. — Но тот Саймон Райли, которым он был, остался в тех мексиканских подвалах. Оттуда вышел Гоуст. Призрак. Человек, у которого выжгли всё человеческое. Джон залпом допил виски и с глухим стуком поставил стакан на стол. — Под этой маской... там шрамы, детка. Уродливые, жестокие шрамы от лезвий и ожогов. Не только на лице. На всем его теле. Но самые страшные шрамы — у него в голове. Он больше не верит никому. Не может спать без оружия. Не может касаться кого-то без желания контролировать. Он живет только ради одного — убивать тех, кто заслуживает смерти. Шотландец тяжело поднялся со стула, подошел ко мне и положил свою тяжелую, горячую руку мне на макушку. — That’s why he takes you like that, — прошептал Джон, перебирая мои волосы. (Вот почему он берет тебя так). — He doesn't know any other way to feel alive without feeling pain. You're his only release. (Он не знает другого способа почувствовать себя живым, не чувствуя боли. Ты — его единственная разрядка). Он ушел в спальню, оставив меня сидеть в одиночестве на кухне. Я смотрела в темноту коридора, и по моим щекам текли слезы. Я плакала не из-за своей сломанной жизни. Впервые за всё это время я плакала из-за огромного, жестокого монстра в черной балаклаве, который причинял мне столько боли, потому что сам состоял из нее. Утро встретило меня гудящей головой и ощущением тяжелой, свинцовой пустоты в груди. Джон проснулся поздно. Он был мрачным, сосредоточенным и совершенно не походил на того человека, который вчера ночью изливал мне душу на кухне. Шотландец молча выпил крепкий кофе, проверил свое оружие и начал собирать вещи в один из массивных брезентовых рюкзаков. Саймон так и не появился. Его отсутствие давило на нервы сильнее, чем его молчаливое, пугающее присутствие. Я сидела на краю дивана, кутаясь в плед, и наблюдала за сборами Джона. В голове всё еще крутились его пьяные откровения о мексиканском плене, пытках и шрамах, скрытых под черной балаклавой. Это знание не сделало Саймона менее опасным. Оно сделало его понятным. И от этого было еще страшнее. Шотландец застегнул молнию на рюкзаке с резким, сухим звуком. Он выпрямился, окинул взглядом гостиную и, наконец, посмотрел на меня. В его светлых глазах была ледяная, профессиональная отстраненность. — Мы будем недолго, — произнес Джон на русском, его голос звучал ровно, как зачитанный приговор. — Еще пару недель порешаем свои дела и уедем. Мое сердце пропустило удар. Уедут. Это слово прозвучало так просто, но оно обрушилось на меня, как лавина. Они уйдут. Исчезнут из моей жизни так же внезапно, как и ворвались в нее. Заберут свои сумки, свой едкий запах пороха, свои стволы и свое больное, первобытное доминирование. — Нам не нужно долго светиться, — продолжил Джон, закидывая тяжелый рюкзак на плечо. Он подошел ко мне вплотную. Его массивная фигура нависла надо мной. — И будешь жить как жила. Он сказал это так легко. Как жила. Я подняла на него глаза. Внутри меня что-то надломилось. Как жила? Как обычная девушка, которая ходит в офис, пьет кофе с подругами и жалуется на скучных парней в Тиндере? Как та, что никогда не просыпалась с криком, задыхаясь от фантомного запаха крови и оружейной смазки? Как та, чье тело не было перепрошито на животное подчинение двум наемникам, заставляющим ее кончать от боли и страха? Это было невозможно. Та девушка умерла в ту самую ночь, когда села в черный бронированный внедорожник к огромному незнакомцу без лица. Джон протянул руку. Его мозолистые пальцы грубо, но без боли схватили меня за подбородок, заставляя поднять голову. — You’ll forget us, pet, — прошептал он, и в его голосе мне почудилась насмешка. (Ты забудешь нас, детка). — Like a bad dream. (Как плохой сон). Он отпустил меня, развернулся и направился к выходу. Дверь захлопнулась за ним с тяжелым, глухим звуком. Я осталась одна в пустой, пропитанной их присутствием квартире. Две недели. У меня было всего две недели до того момента, как моя клетка откроется. Но, сидя на диване и глядя в стену, я понимала самое страшное: я не хотела, чтобы они уходили. Последние две недели слились в один сплошной, лихорадочный, адреналиновый туман. Они появлялись реже. Приходили посреди ночи, грязные, пахнущие холодом и металлом, молча брали меня, спали несколько часов и снова исчезали. В их движениях появилась спешка, нервозность людей, которые сворачивают крупную операцию. Сумки и кофры в гостиной постепенно исчезали. Моя квартира пустела. И вот наступила их последняя ночь. Это было странно. Неправильно. В их действиях не было привычной, разрывающей грубости или животного соревновательного азарта. Когда они вошли в меня — Саймон сзади, Джон спереди, — их движения были размеренными, почти бережными. Они не заставляли меня кричать от боли. Не заламывали руки. Они просто двигались в едином, глубоком ритме, заполняя меня собой, словно пытались выжечь это воспоминание в моей памяти навсегда. Саймон, чья огромная, затянутая в перчатку рука обычно жестко фиксировала мой затылок, в этот раз просто положил ладонь мне на спину, прижимая к себе. Его дыхание, горячее и хриплое, обжигало мою шею сквозь ткань балаклавы. Джон целовал мои губы, щеки, ключицы, шепча на своем певучем английском какие-то грязные, но парадоксально ласковые слова. Это было похоже на прощание. Оргазм, который они из меня вырвали, был не истеричным, как обычно, а долгим, тягучим и опустошающим. Они излились в меня одновременно, заполняя до краев своей горячей, густой спермой, и замерли, тяжело дыша. А потом они ушли. Я сидела на скомканных, пропитанных потом и нашими соками простынях. Абсолютно голая. Липкая, тяжелая влага медленно вытекала из моего ноющего, пульсирующего лона, собираясь в лужицу на матрасе. Меня колотила мелкая, безостановочная дрожь. На моих плечах висела тяжелая, черная кожаная куртка Джона. Он сам накинул ее на меня перед уходом. Она пахла его лосьоном, табаком и порохом — запах, который теперь навсегда въелся в мои нейроны. Рядом со мной, прямо на кровати, лежал плотный, перевязанный резинкой бумажный сверток. Я не прикасалась к нему, но знала, что там. Деньги. Много денег. Плата за мое молчание. Плата за то, что моя квартира была их базой. И плата за то, что они использовали мое тело, сломали мою психику и превратили в покорную, зависимую вещь. "За неудобства", как выразился бы Джон своей издевательской ухмылкой. Входная дверь тихо щелкнула. Замки закрылись снаружи. Тишина, обрушившаяся на квартиру, была оглушительной. В ней больше не было лязга затворов, хриплых британских ругательств или запаха оружейной смазки. Только гудящая, мертвая пустота. Я обхватила себя руками поверх куртки Джона, вдыхая его запах, и наконец разрыдалась. Горько, отчаянно, воя в подушку. Я плакала не от облегчения. Я плакала от того, что моя клетка открылась, но я больше не знала, как жить на свободе.