Мы же еще вернемся?

Малфой перелез через небольшое каменное ограждение — легко, будто весил не больше тени. За ним следом шла Гермиона. Но, подождав минуту, он так и не увидел её по ту сторону и развернулся. Перед ним была картина одновременно досадная и до смешного выразительная: Грейнджер пыталась перелезть, но запуталась в тяжёлых юбках, которые шуршали при каждом неловком движении и сильно замедляли. Лёгкий порыв ветра подхватил край ткани, будто подначивая её, и Гермиона, потеряв равновесие, вцепилась в камень, чтобы не сползти обратно. — Какой идиот придумал эту ужасную одежду для дам?! — возмутилась она, отбрасывая прилипшую ко лбу прядь. Малфой, не сдержавшись, тихо рассмеялся и подошёл ближе, протягивая руку: — Дамы в этом времени не лазили через заборы, а прогуливались или вышивали. Иногда, ездили верхом — и то сидели боком в седле. Шатенка сердито посмотрела на него и дёрнула подол на себя с такой силой, что послышался тихий, но отчётливый треск рвущейся ткани. Она подняла глаза, в которых читалась смесь досады и упрямства: — Чёрт! — Дамы, кстати, раньше не выражались, Грейнджер. — Отвали, Малфой! — Ладно, — блондин убрал руку и отступил на полшага, уголки его губ приподнялись, но он постарался сделать вид, что смотрит куда-то вдаль. Гриффиндорка, пыхтя и бормоча что-то себе под нос, с грацией медведя, но с упорством, достойным битвы, кое‑как перелезла и встала рядом, торопливо оправляя наряд. — Всегда поражался твоему упрямству. — Упрямству? — она резко повернулась к нему, будто ждала подвоха. — Упрямо отвергать помощь, — спокойно констатировал он, сохраняя на лице равнодушное выражение, которое, впрочем, плохо скрывало лёгкую улыбку. Они шли уже большую часть дня. День выдался весьма жарким: солнце палило нещадно, выбеливая камни и заставляя воздух дрожать над землёй. Время от времени лёгкий ветер приносил короткую прохладу, и тогда Гермиона на секунду подставляла лицо под него, будто ловила крошечный глоток облегчения. Впереди показалась небольшая деревушка: крыши домов выглядывали из‑за деревьев, будто прятались в тени. Драко, прикрывая ладонью глаза от слепящего солнца, всмотрелся вперёд. — Наконец‑то, люди, — проворчала Грейнджер, поднимая тяжёлый подол платья. Ткань цеплялась за сухую траву, шуршала, мешала идти. — Я думал, что ты раньше заноешь. — Прости? — возмущённо уставилась на блондина девушка. — Прощаю, — снова улыбнулся он, и в этой улыбке мелькнуло что‑то почти дружелюбное. — Что дальше? — спросила она, будто нарочно игнорируя его насмешку. — В каком смысле? — Ну, что мы будем делать дальше, когда доберёмся туда? — Не знаю. Нужно найти постоялый двор и снять комнату, привести себя в порядок, — его взгляд скользнул по Гермионе. Капелька пота соскользнула с виска и упала на приподнятую корсетом грудь. — Уверен, ты не откажешься от ванны. — О да‑а, и от нормальной кровати. — Что такое? Не понравилось спать со мной? — Малфой поднял бровь, а в голосе прозвучала ощутимая издёвка. — Мы не спали, Малфой, — фыркнула девушка. — Да? А что мы тогда делали? — Мы… — Гермиона покраснела, вспоминая утро, — мы… мы просто лежали рядом! — Значит, ты не могла уснуть всю ночь? — он наклонился к ней, и слабый цветочный аромат её волос коснулся его обоняния, перебивая запах пыли и травы. — Неужели из-за меня? Шатенка уставилась на него, будто пыталась взглядом заставить его исчезнуть. — Я… мне не спалось! — снова подобрав пышные юбки, она обошла его, продолжая путь. — Только не говори мне, Грейнджер, что пялилась на меня всю ночь, — крикнул он ей вслед, и голос его звучал весело, почти беззаботно. — Вот ещё! Мне проще выколоть свои глаза, нежели пялиться на тебя. — Оу, такие‑то красивые глазки? — он остановился, улыбаясь всё шире, и на секунду даже забыл, как сильно устал. — Отвали! Придурок! В следующую секунду она поскользнулась на влажной глине и упала на ягодицы, прямо в грязную лужу. Над поляной, будто в насмешку, резко сорвалась с ветки птица — ярко‑синяя, почти неправдоподобно яркая на фоне безупречно голубого неба — и, прочертив дугу, скрылась за деревьями. — Грейнджер! — подбежал Драко, помогая ей подняться. — Ну ты прямо как младенец на прогулке. — Посмотрела бы я на тебя в таком же платье! — буркнула девушка, хватаясь грязной ладонью за протянутую ей руку. Он потянул её вверх, и, когда она встала, на секунду задержал ладонь, проверяя, твёрдо ли она держится на ногах. — Цела? — спросил он уже без насмешки, просто чтобы убедиться. Гермиона кивнула, отводя взгляд, и снова подставила лицо лёгкому ветру, будто хотела смыть с себя и грязь, и неловкость.

***

Теодор перепрыгнул деревянный забор участка семьи Тодд и направился в центр селения. Повсюду сновали люди. Вот какой-то старик тянет осла за поводья, заставляя бедное животное тянуть огромную телегу. Впереди бегали дети разных возрастов, и мальчишки и девчонки, прямо по грязи, играя с небольшой дворнягой. Впереди показалась лавка, на витрине, прямо в деревянных поддонах были свалены яблоки, картофель, морковь и капуста. Дальше по проселочной улице виднелся указатель: «Свежая выпечка» и «Специи». Тео отломил травинку и прикусил ее, стараясь не выделяться из общей массы. — Стой! — оглушительный женский крик раздался где-то слева. Брюнет, как и многие вокруг, повернулся на звук. Прямо на него бежал мальчишка, лет десяти, худой, но очень шустрый, он что-то крепко сжимал за пазухой. — Держите его! Он вор! — кричала полная женщина, которая бежала за ним в перевалку. Теодор недолго думая крепко схватил паренька за шиворот рубахи, оттягивая назад. Юнец чуть не выпрыгнул из одежды, настолько она была ему велика. Он тут же завопил, яростно брыкаясь. — Отпустите! Отпустите! В этот момент к ним подбежала женщина, ее дыхание было тяжелым: — Спасибо вам большое, Господин! Этот поганец украл у меня хлеб! Нотт посмотрел на мальчика, который все еще пытался вырваться, но куска хлеба не заметил: — Мадам, вы уверены, что он что-то у вас украл? — Я ничего не брал!!! — не унимался мальчуган. — А то как же! — женщина уперла руки в бока, — загляните ему под рубаху! Теодор не хотел раздевать ребенка, а лишь перехватил его за руку, подвел ближе к себе. — Приятель, если ты ничего не брал у этой женщины, докажи. — Не буду я ничего доказывать! — он снова дернулся. Вокруг собралась толпа зевак. — Не верьте ему, он каждые три дня у меня хлеб ворует! — Так, — Теодор наклонился к мальчику, — как тебя зовут? Серые глаза ребенка испуганно бегали от него к женщине и обратно. — Самуэль Бекетт его зовут, — воскликнула женщина сердито. — Хорошо, Сэм, — брюнет перехватил его за плечо, — я же могу тебя так называть? Ребенок робко кивнул, все еще обеспокоенное поглядывая на разъяренную женщину рядом. — Если ты что-то взял, покажи, клянусь, тебе за это ничего не будет, — слегка кивая, проговорил Нотт, не разрывая зрительного контакта с мальчиком. — Как это ничего не будет?! — взвизгнула женщина, — еще, как будет! За такое его высечь мало! — Хватит! — Тео повернулся к женщине, — вы его пугаете. Ну же, приятель, даю тебе слово, что тебе никто ничего не сделает, если ты сейчас скажешь правду. Мальчик молчал, его слегка трясло. Все выжидающе смотрели на него. Через минуту он сделал глубокий вдох, и выудил из под рубахи круглую буханку хлеба. — А я говорила, что он украл! — Не кричите, — взмахнул ладонью Теодор, — я заплачу, сколько? — обращаясь к женщине. — Два пенса, — буркнула та. Теодор порылся в карманах брюк и вытащил от туда монету шесть пенсов, и протянул ее женщине. Та удивленно посмотрела на него: — У меня нет сдачи! — А сдачу оставьте себе. За моральный ущерб. Идем, Сэм, — Тео погладил по плечу мальчугана и они прошли мимо толпы дальше по улице. Мальчишка обернулся на женщину, которая все еще стояла и смотрела им в след, затем перевел взгляд на своего спасителя. — Спасибо, сэр, — тихо произнес мальчик, — но я не смогу вам заплатить. — А и не надо, идем, я провожу тебя домой, только по пути мы зайдем и купим еще кое-что, идет? — Идет, — растерянно пробормотал Сэм. Спустя пятнадцать минут они поднялись по скрипучей лестнице, которая вела в старый, обветшалый дом. Внутри пахло сыростью и витал едва уловимый запах земли. — Ты здесь живёшь? — озираясь, спросил Тео. — Да, с мамой и сестрой. Я вас сейчас познакомлю, — мальчик открыл перекосившуюся дверь и отступил в сторону, пропуская слизеринца. Комната была одна на всех — тесная, с низким потолком, который будто давил сверху. Сквозь мутное, затянутое паутиной окошко едва пробивался свет, и оттого углы тонули в густой, почти осязаемой тени. В одном углу на верёвке сушилась поношенная ночная сорочка с заплатами и пара тонких чулок — ткань висела неподвижно, в комнате не было даже слабого сквозняка. У стены стояла небольшая кровать, на которой лежало что-то вроде одеяла, сшитого из лоскутов. Рядом — деревянная лавка, настолько старая, что на сиденье проступили глубокие борозды от бесчисленных часов, проведённых здесь. На грубо сколоченном столе почти ничего не было, лишь одинокий глиняный кувшин. Из-за потрёпанной занавески, отделявшей дальний угол, показалась женщина. Она была беременна — не на последних месяцах, но живот уже отчётливо выдавался под поношенным платьем, туго перехваченным в талии. Лицо у неё было измождённое, с тёмными кругами под глазами, кожа — бледная, почти прозрачная. Она замерла, увидев чужого мужчину в дверях, и машинально оправила передник, пытаясь скрыть заплатку. — Мам, это… это мистер… — Сэм перевёл взгляд на Теодора, потому что тот так и не назвал своего имени. — Теодор Нотт, миссис Бекетт. Женщина перевела взгляд на сына, плечи её вдруг опустились, как будто на них рухнула невидимая тяжесть, и она тихо, без сил, произнесла: — Опять… Опять ты пытался… — она не договорила, только покачала головой, и по щеке скользнула одинокая слеза, которую она тут же смахнула тыльной стороной ладони, будто стыдясь даже этой слабости. — Простите, — снова обратилась она к Теодору, голос её дрогнул. — Он не со зла… Просто… у нас… И тут она не выдержала. Плечи затряслись, она закрыла лицо руками, и тихие, беззвучные рыдания вырвались наружу. Сэм метнулся к ней, обнял за талию, прижался к боку, как маленький, хотя ему уже было десять. — Мам, ну что ты, мам, всё хорошо! — торопливо шептал он, гладя её по боку, по платью, по рукам. — Меня не поймали, правда! Мистер… мистер… Нотт — он снова беспомощно посмотрел на Теодора, — Он помог! Теодор стоял, чувствуя, как сжимается сердце. Он не знал, куда деть руки, не знал, что сказать, чтобы не сделать хуже. Наконец, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно, он шагнул чуть вперёд, но не слишком близко — чтобы не напугать, — и мягко произнёс: — Это всё пустяки, мадам. Мы ещё по пути зашли и купили продуктов. Он снял с плеча холщовую сумку, которую нёс всю дорогу, и поставил на лавку. Из приоткрытого края выглянули румяные яблоки, пара картофелин, морковь, а снизу торчал уголок небольшого мешка с крупой. Женщина сквозь слёзы подняла на сумку глаза, будто не верила, что это для них. Лицо её на мгновение исказилось, и она резко мотнула головой: — Нет… Нам ничего не нужно. Заберите… заберите обратно. — Я не желаю вам зла, мадам, — тихо, но твёрдо сказал Теодор. — Я лишь хотел помочь. Но она уже снова разрыдалась — тихо, без крика, так, что плечи вздрагивали, а из груди вырывались короткие, рваные вздохи. — Мам, — Сэм прижимался к ней, гладил по спине, будто он был не ребёнком, а тем, кто должен её утешать. — Всё хорошо, он хороший, он правда хороший! Она сделала два глубоких, прерывистых вдоха, шмыгнула носом, попыталась вытереть глаза, но пальцы дрожали. Наконец, подняла на Теодора заплаканные, покрасневшие глаза: — Спасибо вам… — прошептала она, и голос её звучал так, будто каждое слово давалось с трудом. — Но я… я не знаю, как я могу вас благодарить… — Не нужно благодарить, — быстро сказал Теодор, робко улыбаясь. — Это от чистого сердца. Вам это нужнее. Я купил овощей, яблок, — этого хватит на первое время. И, не давая ей времени передумать, он достал из кармана несколько серебряных монет и положил на край стола. — И это… Женщина округлила глаза, глядя на серебро, будто на что-то опасное. — Нет, заберите… Я не могу… — Я оставляю, — твёрдо, но без резкости произнёс Теодор. — И не могу забрать назад. Это уже ваши деньги. Она сглотнула, глядя на монеты, потом снова на него, будто пыталась понять, в чём подвох. Но подвоха не было. Только искреннее желание помочь. В этот момент дверь, и без того перекошенная, скрипнула, впуская в комнату ещё один силуэт. Теодор обернулся. На пороге застыла девушка лет восемнадцати, с такими же светлыми, как у Сэма, волосами. Ее взгляд метнулся к матери. — Мам, что случилось? — ее голос был насторожен, — почему ты плачешь? — Милая, все хорошо… — Кто вы? — девушка не сводила глаз с брюнета, — что вам нужно? У нас нет денег! — Спокойно, — слизеринец поднял ладони в защитном жесте, — я уже ухожу. — Дорогая, этот молодой человек купил нам продуктов, — тихий голос миссис Бекетт разрезал напряженную тишину. — За какие такие заслуги? — девушка сделала пару коротких шагов по направлению к матери, — нам нечем заплатить. Или вы хотите, чтобы я расплатилась своим телом? — ее брови сошлись на переносице. — Что? Господи нет, — Теодор нервно рассмеялся, — уверяю вас, мисс, вы мне не интересны и ничего не должны. Я лучше пойду, пока все не стало еще хуже. Он быстро покинул помещение. Выйдя на улицу, нервно усмехнулся. На улице он остановился, глубоко втянул горячий, пыльный воздух и только теперь почувствовал, как сильно у него дрожат пальцы. Он сжал их в кулак, спрятал в карман, усмехнулся нервно, но уже без горечи: — Надо же… И такое бывает.