Контракт на искренность

Сырой полумрак подземного паркинга элитного жилого комплекса пах бензином, холодным бетоном и застоявшейся сыростью. Ян стоял, прислонившись спиной к несущей колонне, и лениво прокручивал в пальцах зажигалку. Металлический щелчок крышки сухо разносился под гулкими сводами. В паре шагов от него нервно вышагивала Эвелина. От неё удушливой волной исходил приторный парфюм с нотами чёрной орхидеи, который в этой бетонной коробке казался чужеродным. — Ты уверена, что Пятифанов заглотнет наживку? — Ян поднял глаза, в которых сквозило холодное, расчётливое безразличие. — Он не идиот, Эвелин. Если поймет, что это блеф, он нас обоих в этот бетон закатает. У его отца связи такие, что нас даже искать никто не станет. Эвелина резко остановилась, и её губы искривились в хищной, торжествующей ухмылке. Она развернула к Яну экран своего смартфона, на котором открылась папка со скрытыми аудиозаписями, выписками со счетов и детализированными маршрутами Оли, младшей сестры Антона. — Заглотнет как миленький, — процедила она, и в её глазах вспыхнул опасный огонёк. — Рома может сколько угодно строить из себя не пойми кого, но я видела, как он смотрел на своего платинового мальчика на фотосессиях. Он на него дышать боится. А если мы пустим в сеть эти документы о махинациях фонда Бориса Петрова, холдинг рухнет за сутки. Семья Антона останется на улице, а его маленькая Оля пойдёт придатком к этой сломанной жизни. Рома костьми ляжет, но не допустит, чтобы с Петрова слетела хоть одна пушинка. — А пресса? — Ян нахмурился. — Если об этом узнают журналисты, контракт Пятифановых и Петровых аннулируют, и тогда нам точно не поздоровится. — Дурак ты, Ян, — Эвелина закатила глаза. — Пресса ничего не узнает. Мне не нужны заголовки в соцсетях. Мне нужен сам Рома. Мы заставим его разыгрывать эту грязь внутри их квартиры. Пусть этот гордый принц думает, что Ромочка к изначальному варианту вернулся. Пусть Антон захлебнется своей гордостью и сам уйдёт. А когда контракт расторгнут по инициативе Петровых, Рома останется со мной. Официально они будут идеальной парой для СМИ, а за закрытыми дверями Пятифанов будет ползать передо мной на коленях, чтобы я не слила компромат на его золотко. Визг тормозов на въезде в паркинг заставил их синхронно повернуться. Графитовый спорткар Ромы на бешеной скорости влетел и резко остановился, едва не вписавшись в бампер машины Яна. Дверь распахнулась, и из салона вышел Пятифанов. На нём был строгий чёрный костюм, верхние пуговицы рубашки были небрежно расстёгнуты. Но стоило ему сделать шаг, как воздух вокруг него буквально заледенел. — Какого чёрта вы здесь забыли? — глухо произнёс Рома, не доходя до них три шага. Его забинтованный после драки кулак судорожно сжался. — Пришли навестить молодожёнов, Ромочка, — пропела Эвелина, делая шаг вперёд и демонстрируя экран телефона. — Посмотри, какие интересные файлы мне прислали. Тут и адреса школы твоей маленькой золовки Оли, и расписание её охраны... И пара документов, которые твой тесть так тщательно прятал от налоговой. Если это уйдёт в сеть, акции вашего объединённого холдинга превратятся в туалетную бумагу. Рома бросил быстрый взгляд на экран, и желваки на его лице заходили ходуном. В карих глазах полыхнуло дикое бешенство, Ян невольно перехватил зажигалку покрепче, готовый защищаться. Пятифанов выглядел как хищник, у которого прямо сейчас пытаются отобрать самое дорогое. «Твари, — билась в голове Ромы одна-единственная яростная мысль, пока внутри всё стягивалось в тугой, узел. — Просчитали всё. Если я сейчас их не остановлю, они уничтожат Антона. Уничтожат Олю. Этот хрупкий блондин просто не переживёт такого позора, он сломается. Я не хочу обрекать его на эти муки... Господи, я не хочу, чтобы он страдал. Лучше я сам стану для него палачом. Сыграю этот чертов спектакль, побуду ублюдком, но сохраню его жизнь в безопасности». — Чего вы хотите? — Рома процедил слова сквозь зубы, чувствуя вкус собственной крови на прикушенной губе. — Всё просто, дорогой, — Эвелина подошла почти вплотную, обдавая его своим приторным запахом орхидеи, от которого Рому едва не вывернуло после чистого аромата лилий Антона. — Мы не идиоты и узнали, что по вашему драгоценному контракту ты не имеешь права приводить кого-то жить в этот пентхаус или спать здесь. Юристы хорошо отработали свои деньги, защищая «честь» Петрова. Нам и не нужна юридическая война. Пресса ничего не узнает, мы сохраним ваш безупречную картинку для соцсетей и инвесторов. Но за закрытыми дверями этого дома ты скажешь своему принцу, что мы снова вместе. Что ты встречаешься со мной, проводишь со мной ночи на стороне, а на него тебе плевать. Пусть этот высокомерный мальчик знает своё место. Пусть думает, что он лишь пустое место для пиара. Посмотрим, на сколько его хватит, прежде чем он сам запросится на развод и нарушит контракт. Рома молчал несколько секунд, всматриваясь в бетонный пол. Каждое мгновение этой тишины давалось ему с колоссальным трудом. В ушах до сих пор стоял сонный голос Антона из машины: «Кедр у тебя хороший... но ты всё равно плохой». «Прости меня, золото моё, — мысленно произнёс Рома, закрывая глаза. — Я сыграю эту роль. Я привычный спектакль играю, только это больше не театр юного зрителя. Это ад». — Ладно, — выдохнул Рома, и этот выдох был похож на хруст ломающихся костей. — Заходите. Он сейчас как раз в гостиной. В это же время на втором этаже пентхауса Антон крутился перед зеркалом в своей светлой спальне. Впервые за долгие две недели на его губах играла не высокомерная ухмылка, а мягкая, робкая улыбка. Вчерашняя фотосессия, то, как Рома бережно держал его за талию, как закрывал своим телом от вспышек камер и как заботился о нём после ночного похмелья — всё это окончательно пробило брешь в его ледяной броне. Антон надел свой любимый свободный свитер из белого кашемира, который делал его фигуру ещё более хрупкой и утончённой. От его кожи исходил чистый, прохладный аромат лилий. Блондин признался самому себе, лицом к лицу со своим отражением: его ужасно, непреодолимо тянет к Роме. И сегодня он решил спуститься вниз и впервые поговорить с ним честно. Без масок, без язвительных шуток, без контрактов. Попробовать сделать шаг навстречу этому теплу. Антон вышел из спальни и лёгкой, почти невесомой походкой направился к широкой деревянной лестнице. Спускаясь по ступеням, он уже представлял, как Рома поднимет на него свои тёмные карие глаза, как мягко улыбнётся и снова назовёт «золотом». Но стоило ему дойти до середины лестничного пролёта, как реальность со свистом разлетелась на миллионы острых осколков. Внизу, в их просторной гостиной, на диване сидела Эвелина, а рядом стоял Рома. Он держал в руке стакан с виски и... смотрел на неё с той самой ленивой ухмылкой, которую Антон так ненавидел в самом начале их знакомства. В воздухе гостиной стоял отвратительный коктейль из её дешёвого, сладкого парфюма. Антон замер на ступеньке, словно вкопанный. Его пальцы судорожно впились в перила, побелев в костяшках. Белый кашемировый свитер в одно мгновение стал казаться холодным похоронным саваном. Улыбка застыла и медленно сползла с его лица, оставляя лишь мертвенную бледность. Зелёные глаза расширились от дикого, непередаваемого шока. — Рома?.. — тихо, почти беззвучно позвал Антон. Его голос сорвался, превращаясь в надломленный шепот. — Что... что здесь происходит? Рома медленно повернул к нему голову. На его лице не дрогнул ни один мускул. Это было абсолютно чужое, ледяное, каменное лицо. Ни единого следа той ночной нежности или утренней мягкости. — А, Петров, спустился наконец, — равнодушно, с лёгкой издевкой бросил Рома, делая глоток из стакана и даже не пытаясь отойти от Эвелины. Девушка торжествующе ухмыльнулась, глядя на Антона снизу вверх. — Да вот, решил, что пора расставить точки над «i», чтобы между нами не было глупых иллюзий. Наш с тобой контракт — это, конечно, весело, пиар-службы довольны, картинка для прессы идеальная. Но мне до смерти надоели твои вечные капризы, твои ледяные стены и эта недотрога из себя. Мы с Эвелиной снова вместе. Да, по контракту я не могу привести её жить сюда, но за закрытыми дверями этого дома я буду жить так, как хочу, и спать с тем, с кем хочу. Антон почувствовал, как земля уходит из-под ног, словно пол пентхауса внезапно растворился. В ушах поднялся оглушительный звон. Воздух в лёгких мгновенно закончился, оставив лишь жгучую, невыносимую боль в груди. — Что ты такое говоришь?.. — Антон покачнулся, его колени подогнулись. Он смотрел на Рому, умоляя взглядом остановиться. — А как же... фотосессия? Как же то, что было ночью? Ты ведь... ты ведь защищал меня... Рома фальшиво, громко рассмеялся, хотя внутри него в этот момент всё выжигало живьём, до обугленных костей. «Она просит: "Расскажи мне о любви"... Я не хочу обрекать тебя на муки, Антон, — кричала разорванная душа Ромы, пока он смотрел на бледнеющее лицо блондина. — Твоя любовь — это цветы, конфеты и мягкие мишки из потрёпанной книжки... Но реальность — это ад. Прости меня, золото моё. Ненавидь меня, но живи». — Тоша, то, что было? — Рома цинично приподнял бровь. — Обычный интерес, Петров. Очередной спектакль, чтобы сломать богатого мальчика. Но ты слишком скучный. На самом деле мне абсолютно всё равно на тебя. Ты просто придаток к контракту моих родителей. Пустое место, которое выгодно для бизнеса холдинга. Смирись с этим и не лезь в мою жизнь. Эти слова — «мне абсолютно всё равно на тебя» — ударили Антона в самый центр груди. Его хрупкая нервная система, истощённая похмельем и вечным прессингом, просто не выдержала этого финального, сокрушительного удара. Тот самый тёплый огонёк доверия внутри него был безжалостно растоптан. Прохладный парфюм лилий словно мгновенно угас. Перед глазами Антона поплыли огромные чёрные пятна. Пальцы судорожно разжались, выпуская перила. Огромные зелёные глаза блондина закатились, и он, потеряв сознание, безвольной куклой рухнул прямо на ступени лестницы, тяжело покатившись вниз, к подножию холла. — Антон!!! — этот истошный, дикий, полный неподдельного ужаса крик Рома не смог сдержать. Он с грохотом отшвырнул стакан с виски в стену, наплевать на стоявших в шоке Яна и Эвелину, и рванул к неподвижному телу блондина, падая перед ним на колени на холодный мраморный пол. Прошло две недели. Две недели удушающего, выверенного до тошноты ада, который Рома и Антон были вынуждены терпеть под крышей своего стеклянного замка. Для внешнего мира ничего не изменилось: пиар-службы холдингов исправно штамповали заказные статьи, а в соцсетях то и дело мелькали кадры с недавней фотосессии, собиравшие тысячи восторженных лайков. Но внутри пентхауса пресса не вела дежурство. Здесь, за закрытыми дверями, выстроить красивую картинку было некому. Антон практически перестал спускаться на первый этаж. Он заперся в своей спальне, превратив её в изолированную ледяную крепость. Блондин почти не прикасался к еде, которую горничная оставляла у двери, подолгу сидел у панорамного окна, обхватив колени руками, и невидящим взглядом смотрел на серую, затянутую смогом столицу. Его благородный, звонкий аромат белых лилий, казалось, полностью выветрился из комнат, уступив место тяжёлому, липкому запаху аптечных успокоительных и мёртвой, звенящей тишины. Каждое слово Ромы — это безжалостное «мне абсолютно всё равно на тебя» — крутилось в голове Антона непрекращающейся ментальной пластинкой. «Я поверил ему, — с глухой, удушающей обидой думал Антон, кусая губы до крови. — На мгновение я реально подумал, что под этой маской прячется кто-то настоящий. Кто-то, кто может защитить. А он просто играл. Интерес... Сломать меня хотел. Какой же я дурак, раз на секунду забыл, кто мы друг другу и по какой причине вообще носим эти кольца». Рома в это время медленно сходил с ума на первом этаже. Он выполнял условия шантажа, регулярно уезжая из дома на «свидания» с Эвелиной, чтобы Ян не вздумал пустить компромат в ход. Но стоило ему вернуться в пентхаус, как его накрывала такая ярость и омерзение к самому себе, что он глушил это литрами дорогого алкоголя. В ту ночь Пятифанов перешёл все мыслимые границы. Он вернулся далеко за полночь, едва удерживаясь на ногах. В его крови бурлил ядовитый коктейль из виски и чего-то куда более тяжёлого, что Ян подсыпал ему в клубе «для расслабления». От Ромы разило перегаром, горьким табаком и его давящим парфюмом. Вся его напускная выдержка лопнула. Рома шёл по коридору второго этажа, чувствуя, как внутри него выжигается последняя человечность. Ему было плевать на контракты, на Яна, на Эвелину и на весь этот чертов мир. Ему был нужен его блондин. Его растоптанное золото. Раздался оглушительный грохот — Рома с безумной силой навалился на дверь спальни Антона, выбивая хлипкий замок. Дверь с размаху ударилась о стену. Антон, дремавший на кровати в полумраке, испуганно вздрогнул и мгновенно сел, вжимаясь спиной в мягкое изголовье. На нём была свободная шёлковая пижама жемчужного цвета. В неясном свете из коридора его хрупкая фигура и растрёпанные платиновые волосы выглядели почти прозрачными. — Пятифанов?.. — голос Антона задрожал от паники, когда он разглядел тяжёлый, пошатывающийся силуэт в дверном проёме. — Ты пьян... Уходи к себе. Не смей сюда заходить. — Не уйду, Петров, — Рома хрипло, страшно усмехнулся, закрывая за собой разломанную дверь. Его затуманенный, тёмный взгляд скользнул по фигуре блондина. Внутри Ромы в этот момент что-то окончательно закоротило. В ушах стучал безумный ритм, стирая любые моральные тормоза. Он сделал три тяжёлых шага и буквально завалился на кровать, нависая над Антоном всем своим массивным, горячим от алкоголя, телом. — Рома, пусти! — Антон панически закричал, упираясь ладонями в его широкие плечи, пытаясь оттолкнуть. Но Пятифанов был неподъёмен, как скала. Он резко перехватил тонкие запястья Антона одной рукой, с силой впечатывая их в матрас над головой блондина. — Хватит строить из себя недотрогу, золото моё, — прорычал Рома прямо ему в губы. Его парфюм с нотами кедра обрушился на Антона душной лавиной, перекрывая кислород. — Две недели... Две недели ты косишь под покойника. Я больше не могу смотреть, как ты исчезаешь. Рома прильнул к его губам грубым, яростным, сумасшедшим поцелуем. В этом не было любви — в нём была накопившаяся боль и животное отчаяние. Он настойчиво, жадно хватал губы Антона, кусая их до соленоватого привкуса крови, полностью игнорируя то, как блондин отчаянно извивался под ним. Рома пьяно, настойчиво сжимал его тело через тонкий шёлк пижамы, жадно вжимаясь в него всем весом, требуя подчинения, требуя хоть какой-то реакции, кроме этого равнодушия. — Прекрати! Это же просто жуткая грязь, Рома! — сквозь хлынувшие из глаз слёзы закричал Антон, когда Рома отпустил его руки и начал яростно, с треском разрывать на себе пуговицы рубашки, продолжая наваливаться сверху, пачкая его шёлковую пижаму своим перегаром. — Неужели ты не чувствуешь это кожей?! То, что ты делаешь... это грязь! Буковски писал про таких ублюдков, как ты! Отпусти меня, мне мерзко! — Да, грязь! — безумно оскалился Рома, и его карие глаза в темноте полыхнули диким блеском. Он грубо впился пальцами в его бёдра сквозь ткань, не давая двинуться. — Жуткая грязь, Петров! Мы с тобой просто персонажи какого-то графомана, который у классиков ворует сюжеты! Ты не чувствуешь этого?! Но мне плевать! Давай, расцарапай мне спину! Расцарапай так, чтобы достать до самого сердца! Антон со слёзами всхлипывал, его привычная маска была полностью уничтожена этим грубым напором. Он высвободил одну руку, начал хаотично бить Рому кулаком по плечам, царапал его шею, оставляя багровые полосы, но пьяный брюнет лишь сильнее сжимал его, продолжая яростно целовать, спускаясь к шее и ключицам, оставляя там тёмные отметины. Рома хватал его, терзал пуговицы его пижамы, пьяно шепча в губы бессвязные слова. «Я за две недели дошёл до края, — в тумане алкогольного и наркотического бремени думал Рома, сжимая платиновые волосы Антона в кулаке и заставляя его запрокинуть голову для очередного поцелуя. — Я уничтожаю тебя, чтобы спасти от Яна. Но прямо сейчас я сам стал твоей главной грязью. Послать все чувства к чёрту... Забыть всё». Рома отчаянно сжимал его, давил всем телом, требуя близости, но в какой-то момент, встретившись взглядом с полными дикого, искреннего ужаса и слёз зелёными глазами Антона, его затуманенный мозг словно наткнулся на невидимую стену. Пьяный туман резко сменился глухой, удушающей слабостью. Рома замер, тяжело дыша Антону в шею, а затем просто бессильно завалился головой на его плечо, намертво блокируя блондина под собой, но больше не предпринимая попыток зайти дальше. Они лежали в этом полумраке, тяжело дыша. Это была их личная преисподняя, которая оставила на теле Антона багровые следы и разорванную шёлковую ткань. Утро встретило пентхаус безжалостным, блёклым светом, пробивавшимся сквозь панорамные окна спальни. В комнате царила полная, гнетущая разруха — материальное воплощение их личного ада. На полу валялись разлетевшиеся осколки дизайнерского фарфорового ночника, который Антон в ярости смахнул со стола, пытаясь отбиться. Шёлк простыней был безжалостно скомкан и разорван в нескольких местах, а у кровати валялась сорванная с петель дверца тумбочки. Полная, неприкрытая анатомия деструкции. Алкогольный туман и действие химии окончательно выветрились из головы Ромы, оставив после себя лишь пульсирующую боль в висках и оголённые, кровоточащие нервы. Антон стоял у самого окна, спиной к кровати. Он до самого подбородка завернулся в тяжёлое одеяло, словно пытался спрятаться от всего мира, но его плечи всё равно мелко, судорожно дрожали. Из-под растрёпанных платиновых прядей на шее и бледных ключицах отчётливо виднелись багровые, воспалённые отметины ночного кошмара. Тонкая жемчужная пижама была порвана у ворота. Рома сидел на краю матраса, опустив локти на колени и зарыв пальцы в волосы. Его правая рука, костяшки которой ещё не успели зажить после драки с Марком, теперь была покрыта свежими, глубокими царапинами от ногтей Антона. — Я ненавижу тебя, — тихо, со свистом выдохнул Антон. Его голос, обычно ледяной и высокомерный, сейчас сорвался на хрип. Скулы блондина свело от сдерживаемых слёз и ярости, он даже не повернулся, продолжая смотреть на серые крыши высоток. — Ненавижу каждую клетку твоего тела, Пятифанов. Ты животное. Ты грязное, похотливое животное. Ты уничтожил всё. Рома медленно поднялся с кровати. В его карих глазах не было и капли привычного раскаяния — там горела ответная, защитная, выжигающая изнутри ярость. Ему было больно до безумия от того, что он сотворил, но маска палача приросла слишком крепко. Он сделал несколько тяжёлых шагов, останавливаясь вплотную за спиной Антона, но не решаясь дотронуться. В воздухе мгновенно вспыхнула безмолвная война кедра и лилии. — Ненавидишь? — хрипло, с вызовом переспросил Рома, наклоняясь к его уху. — Отлично, Петров! Вспоминаешь все мои косяки и загулы за эти две недели? Вспоминаешь Эвелину?! Давай, кричи на меня! Только чтобы вспомнить вообще всё, что я натворил, тебе понадобится целая неделя! Ненавидишь так сильно, что скулы сводит?! Так знай — я сильнее! Я сильнее твоей чёртовой гордости! Рома резко, с силой развернул Антона за плечи к себе, заставляя посмотреть в глаза. Одеяло соскользнуло с одного плеча блондина, обнажая синяки. Они тяжело, рвано дышали друг другу в лица. — Давай проживем еще один день в ненависти, Антон! — прорычал Рома, и его пальцы мёртвой хваткой вцепились в подбородок блондина, фиксируя его лицо. — Слышишь меня?! Только ненависть может нас с тобою спасти в этой грёбаной клетке! Ты ведь тоже хочешь убить меня прямо сейчас, я вижу это по твоим зелёным глазам, не обманывай меня! Но я убью тебя первым, сколько может тебе везти?! Антон от такой неприкрытой жестокости на секунду опешил, его губы по-детски задрожали, а из глаз брызнули горячие слёзы. Но в следующую секунду внутренная обида вспыхнула в нём с новой силой. Он со всей силой свободной руки влепил Роме наотмашь звонкую, хлесткую пощёчину. Голова Ромы дернулась в сторону, на щеке мгновенно проступил красный след, но он даже не поморщился. Напротив, его оскал стал ещё более безумным. Он перехватил запястье Антона и одним движением намертво впечатал его руку в стену рядом с окном, нависая сверху. — В нашем доме уже не осталось целой посуды, Антон! — Рома дышал ему прямо в губы, обжигая перегаром. — Я называю тебя тварью, ты меня презираешь! Я пока держусь, Петров... Я держу себя в руках, но еще чуть-чуть и ударю! Ударю так, что твои стены рухнут! — Так ударь! — сорвался на истошный крик Антон, отчаянно топнув ногой. Слёзы сплошным потоком текли по его бледным щекам, смывая остатки аристократического спокойствия. — Ударь меня, Пятифанов! Ты же только это и умеешь — ломать, крушить и брать всё, что движется! Бегай за своей Эвелиной, бей меня! Давай! Покажи, какой ты сильный! Они стояли впритык, практически сгорая от взаимной, разрушительной ярости, их грудные клетки тяжело вздымались, сталкиваясь при каждом вдохе. Один-единственный шаг разделял их дикую ненависть и эту извращённую, болезненную любовь — и они давно уже сделали этот шаг. Много шагов назад, на той злополучной трассе. «Один шаг... разделяет ненависть и любовь, — билась в голове Антона паническая, страшная мысль, пока он смотрел в бешеные карие глаза мужа. — И мы перешли эту черту. Я ненавижу его за то, что не могу без него дышать». Рома смотрел на его заплаканное, но такое родное лицо, и его пальцы на запястье блондина чуть ослабили хватку, превращаясь из тисков в судорожное, спасительное прикосновение. — Давай проживем еще один день в ненависти, золото моё, — тише, но с той же пугающей интенсивностью повторил Рома, утыкаясь лбом в лоб Антона. — Только она держит нас на плаву. Не смей ломаться. Не смей уходить. Они замерли в этом разрушенном мире, ненавидя друг друга до судорог, до скрежета зубовного, но понимая: эта выжигающая ненависть — единственное подлинное чувство, которое связывало их искалеченные души в этой элитной, фальшивой Москве. Прохладный аромат лилий и яростный парфюм кедра кружились по комнате, оседая на осколках фарфора и обещая им ещё один долгий, кошмарный день на передовой их личной войны. Когда эхо их яростного крика наконец затихло в разгромленной спальне, в комнате повисла оглушительная, звенящая тишина. Рома продолжал удерживать запястье Антона, прижатое к стене, но его грудная клетка вздымалась всё реже, а бешеный блеск в карих глазах внезапно сменился глухой, мертвенной пустотой. Он посмотрел на бледное лицо мужа, на дорожки от слёз на его щеках, на порванный ворот жемчужной пижамы. Взгляд Ромы опустился на багровые следы, которые его собственные пальцы оставили на хрупкой коже Антона. В этот момент внутри Пятифанова словно что-то с треском оборвалось. Наркотический и алкогольный угар окончательно отступили, оставляя после себя лишь трезвый ужас от осознания того, что он едва не перешёл последнюю черту. Рома резко, словно обжёгшись, разжал пальцы и отступил на два шага назад. Его руки крупно дрожали. — Прости... — хрипло, едва слышно выдавил Рома, и этот звук больше напоминал задушенный хрип, чем человеческий голос. — Прости меня, Антон. Господи, прости... Блондин остался стоять у стены, судорожно втягивая ртом воздух и не спеша опускать руку. В воздухе всё ещё витал шлейф его изысканного парфюма с нотами прохладной лилии, напрочь забитый резким, удушливым кедром от духов Ромы. Но тревога Антона вдруг мгновенно утихла. Он ожидал от Пятифанова чего угодно — удара, циничного смеха, продолжения издевательств. Но не этого взгляда, полного такой дикой, нечеловеческой боли и раскаяния, словно Рому прямо сейчас жгли заживо. Рома больше ничего не сказал. Он резко развернулся, едва не споткнувшись об осколки ночника, вылетел из спальни и с грохотом закрылся в ванной комнате в конце коридора. Через минуту оттуда послышался глухой, страшный удар кулака о кафель, а затем — шум хлынувшей воды. Антон медленно опустился на пол, подтягивая колени к груди. Он больше не плакал. Зелёные глаза в упор смотрели на разломанную дверь спальни. «Что-то не так, — пульсировала в его платиновой голове чёткая, холодная мысль. — Всё это... вся эта грязь, Эвелина, его внезапная жестокость... это фальшь. Рома эгоист, но он никогда не был садистом. То, как он сейчас извинялся... Он смотрит на меня так, будто я умираю, а он ничего не может сделать». Спустя три часа, когда Рома уехал из пентхауса — по официальной версии «по делам холдинга», а на самом деле чтобы скрыться от собственного позора, — Антон сидел на закрытой веранде небольшого уютного кафе. Напротив него, взволнованно сжимая в руках чашку с мятным чаем, сидела Полина. Чуть поодаль, лениво помешивая ложечкой чёрный кофе, устроилась Катя. Своей фирменной стрижкой и расслабленной, уверенной позой она резко выделялась на фоне общей тревожной атмосферы. Как бывшая девушка Ромы, расставшаяся с ним на удивительно тёплой и дружеской ноте, Катя знала Пятифанова слишком хорошо. Изнутри знала все его привычки, слабости и то, как он ведёт себя, когда ему действительно паршиво. — Тоша, на тебе лица нет, — Полина протянула руку через стол, мягко касаясь пальцев Антона. От неё пахло привычной, успокаивающей лавандой. — И что это за шарф на шее в такую погоду? Пожалуйста, расскажи мне. Между вами с Ромой что-то произошло? Эти слухи в телеграм-каналах... Антон судорожно вздохнул, поправляя плотный шелковый платок, скрывающий багровые отметины ночи. Тонкий аромат его духов с лилией сегодня казался замороженным, безжизненным. — Рома объявил мне, что встречается с Эвелиной, — тихо произнёс Антон, глядя в стол. — Сказал, что я ему надоел, что наш контракт — просто пиар, а я для него пустое место. Две недели он ведёт себя как ублюдок. Но сегодня ночью... он пришёл пьяный. Устроил скандал. А потом... потом он посмотрел на меня так, будто у него сердце вырывают, попросил прощения и сбежал. Поля, я чувствую... тут что-то не так. Он разыгрывает спектакль, но я не понимаю, зачем. По контракту он не имеет права приводить её в дом или спать с кем-то открыто, юристы отца сразу аннулируют сделку. Рома это знает. Тогда почему он так топорно пытается выжить меня из пентхауса? Катя взъерошила свои волосы и отставила чашку с кофе. Её глаза сузились, а на губах появилась понимающая ухмылка. — Потому что это не Ромка, Антон, — твёрдо сказала Катя, подавшись вперёд. — Я встречалась с Пятифановым полтора года, и мы до сих пор общаемся. Да, он бывает невыносимым, эгоистом... Но он никогда, слышишь, никогда не опускался до осознанной жестокости к тем, кто ему дорог. А ты ему дорог, Петров, как бы вы ни кусались. То, что ты описываешь — это поведение человека, загнаного в угол. Он ломает комедию, причём сознательно делает так, чтобы ты его возненавидел. Антон резко поднял на неё глаза. — Но зачем? — А затем, что Эвелина последние две недели светится от счастья, но в тусовке ни слова не говорит о Роме. Для прессы они вообще не пересекаются. Но мой человек видел, как Ян и Эвелина трижды встречались на закрытой парковке вашего ЖК. Причём именно в те дни, когда Ромы не было на официальных встречах. Полина испуганно прикрыла рот ладонью. — Кать... ты думаешь, это шантаж? Но чем они могут угрожать Роме? Пятифановы невозможно просто так прижать к стенке. — Пятифановых — нельзя, — Катя перевела многозначительный взгляд на Антона. — А вот Петровых — можно. Антон, вспомни, у твоего отца в прошлом году были серьёзные тёрки с налоговой из-за благотворительного фонда. Борис Александрович тогда едва замял скандал. А ещё... твоя младшая сестра Оля. Она ведь учится в частной школе, и её маршрут знает ограниченный круг лиц. Что, если Ян нарыл компромат, который может уничтожить твою семью, и угрожает Роме? Ромка дурак, но благородный. Он решил разыграть из себя монстра и принять удар на себя, чтобы спасти тебя и твою семью, а заодно — вытолкнуть тебя из этой опасной зоны, чтобы ты ушёл и остался в безопасности. Слова Кати упали на душу Антона раскалённым свинцом. Картинка в его голове мгновенно сложилась, пазл замкнулся с оглушительным щелчком. «Боже мой... — Антон почувствовал, как к горлу подступает комок, но на этот раз не от обиды, а от осознания масштаба чужой жертвы. — Рома... Он не ломал меня. Он закрывал меня собой. Он согласился на эту грязь, согласился пахнуть чужой ложью и выглядеть чудовищем в моих сказках, лишь бы Ян не тронул Олю и не разрушил бизнес отца». — Катя, — голос Антона окреп, в зелёных глазах впервые за две недели вспыхнул тот самый опасный, холодный огонёк решимости. — Мне нужны точные данные. Всё, что ты можешь узнать через свои связи о Яне и Эвелине. Их переписки, их геолокации. Если они думают, что могут использовать Рому и угрожать моей семье, они очень сильно ошиблись. Антон крепко сжал руку Полины, чувствуя, как внутри него ледяная стена окончательно рушится, возвращая веру. — Мы узнаем финал этой истории, — твёрдо добавил блондин. — И на этот раз спектакль закончится по моим правилам. Офис Игоря Константиновича Пятифанова на верхних этажах ослеплял стерильным блеском мрамора и панорамным видом на расстилающуюся внизу Москву. Игорь — высокий, статный мужчина с идеальной сединой на висках и холодным, проницательным взглядом — сидел за массивным столом из темного дуба. В воздухе кабинета витал дорогой табачный дым. Когда дверь без стука распахнулась и на пороге появился Антон, старший Пятифанов даже не поднял бровей, лишь слегка убавил музыку из колонки. Антон выглядел потрясающе, но совсем не так, как привыкли видеть его. На нём были свободные, летящие брюки из тончайшего белого шёлка и нежная, струящаяся блузка кремового оттенка с объемными рукавами, которая мягко колыхалась при каждом движении, подчёркивая его хрупкость и утончённость. Тонкая ткань окутывала его тело, словно облако, делая образ уязвимым, но невероятно решительным. Растрёпанные платиновые волосы обрамляли лицо, а от кожи исходил парфюм, дорогой, звонкий аромат белой лилии. — Антон? Не ожидал тебя без Романа, — Игорь откинулся на спинку кожаного кресла, скрестив пальцы на груди. — Что-то случилось? Юристы холдинга уверяли меня, что по контракту у вас всё гладко. — По контракту у нас ад, Игорь Константинович, — Антон плавно, почти невесомо опустился в кресло напротив свекра. Шёлковая ткань блузки мягко очертила его плечи. В зелёных глазах горел холодный, расчётливый огонёк. — И если мы прямо сейчас не вмешаемся, ваш сын разрушит себя, а заодно и репутацию обеих наших семей. Игорь нахмурился, его взгляд мгновенно стал жёстким. — Ближе к делу. Роман опять за старое? — Роман пытается спасти мою семью, — твёрдо отрезал Антон. Он достал из сумки тонкий планшет и скользнул им по гладкому столу прямо к рукам мужчины. — Это выписки со счетов, геолокации и скрытые аудиозаписи, которые мне помогла достать Смирнова Екатерина. Вашего сына шантажируют. Ян Джонсон и Эвелина Рейх. У них на руках сфабрикованные документы по налоговым фондам моего отца и, что гораздо хуже, детальные маршруты слежки за моей младшей сестрой Олей. Рому прижали к стенке в подземном паркинге две недели назад. Ему выставили ультиматум: либо он тайно возобновляет отношения с Эвелиной и морально уничтожает меня, заставляя подать на развод, либо они сливают компромат и бьют по Оле. Игорь Константинович медленно листал файлы на планшете. С каждым новым документом его лицо становилось всё более бледным, а челюсти сжимались так, что на щеках заходили желваки. Атмосфера в кабинете сгустилась до предела. — Этот щегол Ян решил поиграть? — тихо, с леденящей яростью произнёс Игорь, поднимая глаза на зятя. — И Роман промолчал... Дурак. Гордый, упёртый дурак. Решил всё вывезти на своих плечах. — Он защищал нас, — тихо, но веско ответил Антон, и летящие рукава его блузы мягко опустились на подлокотники. — Но его методы слишком разрушительны. Он глушит боль алкоголем и чуть не перешёл черту. Я не собираюсь сидеть и ждать, пока они до конца доломают его психику. У меня есть план, Игорь Константинович. И мне нужно, чтобы ваши люди из службы безопасности подстраховали Олю, пока я буду уничтожать этих тварей их же оружием. Игорь внимательно посмотрел на Антона, и в его глазах впервые проскользнуло искреннее уважение к этому нежному, хрупкому, но решительному блондину. — Что ты задумал? — Они хотели закрытую грязную игру? — Антон хищно улыбнулся. — Они её не получат. Мы сделаем ход, к которому они не готовы. Вечер того же дня. В элитном ресторане в центре столицы проходила закрытая презентация нового благотворительного проекта холдинга Пятифановых-Петровых. В зале собралось много людей из Москвы: крупные инвесторы, политики, звёзды и, разумеется, десятки репортёров ведущих финансовых изданий. Ян и Эвелина стояли у барной стойки в глубине зала. Девушка снисходительно потягивала шампанское, то и дело бросая победные взгляды на Рому, который стоял у панорамного окна в другом конце зала. Пятифанов-младший выглядел паршиво, несмотря на дорогой костюм, под его карими глазами залегли тёмные тени, а сам он казался отрешённым. Он смотрел в одну точку, игнорируя вспышки камер. — Смотри, как наш пёсик притих, — шепнула Эвелина Яну, кивая на Рому. — Ещё неделя и Петров сам принесёт документы о разводе. Контракт аннулируют, и Ромочка наш. — Главное, чтобы он не выкинул глупость, — хмыкнул Ян, поправляя манжеты. — Но против безопасности девчонки он не попрёт. Мы выиграли, Эв. В этот момент на мини сцену в центре зала вышел Антон. Вспышки фотокамер усилились в сотни раз. Его появление вызвало сокрушительный выдох восхищения в толпе. На блондине был летящий, полупрозрачный белоснежный костюм из шёлка, широкие, струящиеся брюки и нежная, свободная рубашка с глубоким вырезом, которая колыхалась от малейшего дуновения кондиционеров, создавая вокруг него почти ангельский, невесомый ореол. На фоне этого нежного, чистого образа синяки на шее, искусно припудренные визажистом, казались страшной тайной. Антон плавно подошёл к стойке с микрофоном. Он жестом попросил тишины. Зал мгновенно затих. На экранах по всему периметру шла прямая трансляция мероприятия на федеральные каналы и крупные интернет-платформы — миллионы людей прямо сейчас смотрели на него. Рома резко поднял голову, его карие глаза расширились от шока и паники при виде этой летящей, нежной белизны. «Антон, что ты творишь? Уйди оттуда!» — мысленно закричал он, делая шаг вперёд, но охрана Игоря Константиновича, незаметно выросшая за его спиной, мягко, но железно перекрыла ему путь. — Добрый вечер, дамы и господа, а также все, кто смотрит нас в прямом эфире, — голос Антона звучал идеально ровно, звонко и холодно. — Сегодняшний вечер должен был быть посвящён бизнесу, но я хочу поговорить о чистоте. О чистоте репутации и о том, как далеко могут зайти люди в своей зависти. Зал затаил дыхание. Ян и Эвелина синхронно напряглись, их бокалы застыли в воздухе. — Последние две недели в сети активно распространяются слухи о разладе в нашем браке с Романом Пятифановым, — Антон перевёл прямой, ледяной взгляд зелёных глаз прямо в сектор, где стояли шантажисты. Летящая ткань его рубашки едва заметно дрожала. — И я хочу раскрыть вам истинную причину этих слухов. Мой муж Роман — благородный человек, который стал жертвой грязного, уголовно наказуемого шантажа со стороны присутствующих здесь Яна Джонсон и Эвелины Рейх . По залу пронёсся оглушительный вздох шока. Журналисты судорожно начали поднимать камеры, ловя каждое слово. — Эти люди, — Антон нажал кнопку на небольшом пульте в своей руке, и огромные экраны за его спиной вместо логотипа холдинга со щелчком вывели записи переписок Яна, аудиозапись их разговора с Ромой на парковке, где Эвелина угрожает безопасности несовершеннолетней Оли Петровой, и банковские выписки. — Эти люди подделали компромат на благотворительный фонд моего отца и угрожали физической расправой моей младшей сестре, заставляя Романа инсценировать отношения на стороне, чтобы разрушить наш союз. Роман молчал, потому что защищал мою семью. Он взял этот удар на себя, рискуя своей честью перед лицом этих шантажистов. Рома застыл посреди зала, чувствуя, как у него перехватывает дыхание. Вся та двухнедельная боль, вся тяжесть, давившая на плечи, в одно мгновение испарилась, сменившись оглушительной гордостью за своего блондина. Его хрупкий, нежный принц в этом летящем шёлке прямо сейчас сжигал их врагов дотла на глазах у всей страны. Ян побледнел как полотно и попытался сделать шаг к выходу, но дорогу ему мгновенно преградили суровые мужчины в штатском во главе с начальником безопасности Игоря Константиновича. Эвелина с тихим вскриком выронила бокал, который с дребезгом разбился о мраморный пол — прямо как ночник в их спальне. — Прямо сейчас все оригиналы записей, геолокаций и свидетельства слежки переданы в правоохранительные органы, — спокойно закончил Антон, ослепительно улыбнувшись прямо в объектив центральной камеры. — Наш брак крепок как никогда, а вот карьеры и свобода этих людей официально закончены. Спасибо за внимание. Антон уверенно сошёл по ступенькам под оглушительный гул толпы и шквал фотовспышек. Шёлковая белая ткань летела за ним, словно крылья. Он шёл прямо через расступающуюся толпу к Роме. Когда они оказались лицом к лицу, Рома не выдержал. Он сделал шаг навстречу и крепко, до хруста прижал Антона к своей груди, зарываясь носом в струящуюся, нежную ткань кремовой рубашки.