Контракт на искренность

Антон просыпался мучительно долго, словно выныривал из вязкого, тёмного омута. Первым, что до него донеслось, был не свет и не звук, а запах. Плотный, обволакивающий, горьковато-древесный. Это был шлейф дорогого французского парфюма Ромы — «Bois de Cèdre», в котором ноты сухого колотого кедра сплетались с чёрным перцем и едва уловимым оттенком табака. Этот запах въелся в подушки, в тяжёлые шторы, словно Пятифанов запечатал им весь ледяной замок блондина на втором этаже. Антон приоткрыл глаза и тут же тихо застонал от резкой вспышки боли в висках. Солнечные лучи безжалостно резали панорамные окна спальни. Блондин медленно принял сидячее положение, подтянув колени к груди и утыкаясь в них подбородком. Пошевелиться было трудно — тело казалось налитым свинцом, а в горле пересохло так, словно он всю ночь глотал пустынный песок. Он повернул голову к кожаному креслу. Ромы там уже не было, но одеяло осталось скомканным, сохранив форму чужого тела. А на прикроватной тумбочке, рядом с аккуратно выложенными таблетками аспирина, стоял стакан с водой. Память возвращалась кусками, и от этих воспоминаний Антону хотелось провалиться сквозь землю. «Боже... я же капризничал как последний ребенок, — Антон зажмурился, чувствуя, как к щекам приливает горячая кровь. — Я выговаривал ему за машины, за девок... Я заставил его раздевать меня. А потом в ванне...Какой ужас..» Вспоминая, как Пятифанов без единого слова брезгливости держал его, пьяного, над унитазом, убирал мокрые пряди с лица и промывал ему рот водой, Антон испытал дикую смесь унижения и... благодарности. Он, гордый наследник Петровых, который строил из себя ледяную, неприступную крепость, оказался абсолютно голым и беззащитным перед человеком, разрушившим его доверие на аэродроме и клубе. «Зачем он возился со мной? — Антон сердито закусил губу, пытаясь вернуть прежнюю стервозную холодность. — Зачем приехал в этот клуб? Из-за контракта? Ну конечно. Если бы Марк увёл меня в приват и нас кто-то увидел, акции холдинга упали бы в ту же секунду. Ему просто нужна была целая, не испорченная вещь. Парни вроде Пятифанова не спасают людей просто так. Для него это игра. Он упивается своей силой». Но сколько бы Антон ни твердил себе эти правильные, логичные вещи, сердце упрямо бунтовало. Внутри всё переворачивалось от воспоминания о том, как Рома нёс его на руках — бережно, надёжно, словно хрустальную вазу. Его, Антона, ужасно, до дрожи в суставах тянуло к этому кареглазому волку. И эта тяга пугала блондина сильнее, чем перспектива банкротства. Это была потеря контроля над собственным сердцем. Кое-как проглотив аспирин, Антон накинул шёлковый халат и спустился на первый этаж. Из кухни доносился мерный шум дорогой кофемашины и тонкий, сладкий аромат карамели. Рома стоял у кухонного острова. На нём была простая чёрная футболка, обтягивающая рельефные плечи, и свободные домашние брюки. Правая рука, которой он вчера впечатал Марка в пол, была аккуратно забинтована чуть выше костяшек. Заслышав шаги, Рома обернулся. Его карие глаза больше не горели вчерашним бешенством — взгляд был ровным, мягким и каким-то оберегающим. — Доброе утро, золото моё, — тихо сказал Рома, пододвигая к нему высокую фарфоровую чашку. — Раф с карамелью. И ложка сахара, как ты любишь. Живой? Антон замер у барной стойки, упрямо надув губы. Алкоголь почти выветрился, но эта детская, капризная защитная реакция включилась сама собой. Он демонстративно сел на самый крайний стул, увеличивая расстояние между ними до максимума. — Живой. Спасибо за аспирин, — голос Антона прозвучал хрипло, надломинно. Он обхватил чашку ладонями, грея пальцы. — И за... Марка. Хотя ты мог бы решить вопрос цивилизованнее. Его отец теперь завалит тебя судами. Рома невольно усмехнулся, качнув головой. Он опёрся локтями о мраморную столешницу, не сводя с блондина внимательного взгляда. В воздухе снова поплыл его парфюм — этот кедровый аромат казался Антону сейчас слишком интимным, слишком домашним. — Пусть заваливает, Антон, — отрезал Рома, и в его голосе прорезались привычные властные нотки, которые, впрочем, тут же смягчились. — Мне плевать на суды, на Марка и на его папашу. Если кто-то протягивает лапы к тому, что... к моему мужу, он получает в челюсть. Без вариантов. Как ты себя чувствуешь? Желудок не болит? Антон почувствовал, как под этим прямым, заботливым взглядом его план начинает идти трещинами. Ему хотелось съязвить, выставить колючки, сказать, что Пятифанов лезет не в своё дело, но сил на это просто не было. — Нормально, — Антон сделал маленький глоток сладкого кофе. — Бывало и хуже. Вечером ужин с родителями. Нам обязательно устраивать этот цирк? Они ведь прекрасно знают, что наш брак — это сухая бумага с синей печатью. Мой отец лично выторговывал каждый процент слияния. Зачем играть в любовь перед теми, кто сам эту любовь и продал? Рома помрачнел. Он отвёл взгляд, и Антон заметил, как желваки заиграли на его лице. — Нашим предкам нужна картинка, Антон, — глухо произнёс Рома. — Им нужно спать спокойно, зная, что их миллиардный холдинг не развалится из-за того, что мы поубиваем друг друга в первую неделю. Но дело не только в них. На ужине будет Оля. Антон замер с чашкой у губ. Имя младшей сестрёнки подействовало как ведро холодной воды. — Оля... — тихо повторил блондин. — Да, твоя мелкая, — Рома снова посмотрел на него, и в его глазах читалась странная, горькая решимость. — Она единственная, кто не заслуживает этой грязи. Она думает, что у нас всё по-настоящему. Ну, или очень хочет в это верить, хоть и догадывается, что свадьба спасла семейное дело. Ради неё мы сегодня наденем самые лучшие маски, Петров. Мы будем парой года. Понял меня? Антон медленно опустил чашку. Обида на Рому никуда не делась, она всё ещё жгла изнутри, напомнив о трассе и девушке на капоте. Но перед Олей он был безоружен. — Хорошо, — тихо согласился Антон, отворачиваясь к окну. — Ради Оли. Но ни сантиметром больше, Пятифанов. Держи дистанцию. Рома ничего не ответил, лишь молча сжал забинтованный кулак. Кедровый шлейф его парфюма всколыхнулся, оставляя за собой тяжёлое, гнетущее молчание. Вечерний приём в загородной резиденции Петровых был воплощением роскоши. Огромная столовая в европейском стиле, хрустальные люстры, официанты. За столом сидели главы двух семейств — Игорь Пятифанов и Борис Петров, их жёны в бриллиантах и, конечно, Рома с Антоном. Разговор шёл исключительно о бизнесе. Мужчины звенели бокалами, обсуждая новые строительные тендеры и поглощение акций. Для них этот ужин был празднованием успешной капитализации. А Рома и Антон сидели рядом, безупречно выполняя свои роли. Рома плавно, с мягкой улыбкой потянулся к тарелке Антона, подкладывая ему кусочек запечённой спаржи. — Попробуй, золото моё. Ты почти ничего не съел за день. — Спасибо, дорогой, — Антон обернулся к нему, и его глаза засияли напускным, чарующим теплом. Он ласково коснулся забинтованной руки Ромы. — Тебе нужно быть аккуратнее на тренировках, ты вечно травмируешь руки. — Ради тебя я буду беречь себя, — ответил Рома, и со стороны их переглядывание выглядело как чистая романтика. Родители довольно переглядывались, про себя отмечая, что союз оказался на редкость удачным. Но под столом Антон сидел, натянутый как струна. Стоило бедру Ромы случайно прижаться к его ноге, как Антона прошибал ток. Внутри него бушевал пожар. «Зачем он так смотрит? — паниковал Антон, натянуто улыбаясь матери Ромы. — Зачем этот его парфюм пропитывает всё пространство вокруг? Это же просто шоу. Он бабник, он привык соблазнять взглядом. Я не должен вестись. Я не могу влюбиться в человека, который просто выполняет пункты договора». Рома в этот момент чувствовал себя не лучше. Он физически ощущал, как Антон замерзает под его руками, едва они выходили из поля зрения родителей. «Он ненавидит меня, — думал Рома, наливая себе минералку. — Благодарен за ночь, но презирает этот фальшивый ужин. Боится меня. Боится, что я снова растопчу его, как на тех гонках. И самое паршивое — я не знаю, как пробить эту его ледяную стену, когда мы привязаны друг к другу этой грёбаной бумагой». — Рома! — раздался тонкий, весёлый голос с противоположного конца стола. Оля, сидевшая в пышном платье, перевела сияющий взгляд с брата на Рому. Она была умной девочкой, видела новости, слышала намёки матери о том, что «Антоша совершил взрослый поступок ради семьи». Но её детское сердце отчаянно цеплялось за сказку. — Рома, а правда, что у вас весь первый этаж в лилиях? — Оля захлопала в ладоши. — Мама сказала, что ты скупил все цветы в городе! Это потому, что ты так сильно любишь Антошу? За столом на секунду воцарилась мёртвая тишина. Борис Петров нахмурился, мать Ромы поджала губы — взрослые знали, что лилии были лишь платой за косяк Ромы перед журналистами. Антон почувствовал, как у него перехватило дыхание. Пальцы судорожно сжали столовый нож. Ему стало так невыносимо, до слёз стыдно перед сестрой, что захотелось встать и выбежать вон. Врать прессе — легко. Врать сплетникам в «Skyline» — привычно. Но врать Оле, которая смотрела на него как на принца из книжки... это было пыткой. Рома среагировал мгновенно. Не раздумывая, он накрыл дрожащую руку Антона своей ладонью. Плотный, горячий запах кедра тут же ударил Антону в нос, отрезвляя и даруя сумасшедшую, необъяснимую защиту. Рома посмотрел на девочку и улыбнулся — так тепло и искренне, как никогда не улыбался на камерах прессы. — Абсолютная правда, Оль, — тихо, но твёрдо произнёс Рома, не отпуская руки блондина. — Твой брат заслуживает всех цветов этого мира. Он же у нас... очень редкий и капризный цветочек. За ним нужен особый уход, понимаешь? Вот я и учусь соответствовать. Чтобы не завял. Оля радостно захихикала, полностью удовлетворённая ответом. Родители вернулись к своим разговорам. А Антон медленно повернул голову к Роме. Их взгляды встретились. В глубине карих глаз Пятифанова сейчас не было игры. Там было что-то тяжёлое и пугающе нежное. Рука Ромы сжимала его пальцы крепко, показывая: «Я держу тебя. Я рядом. Переживи это». Антона накрыло такой лавиной дикой, непреодолимой тяги к этому человеку, что в ушах зазвенело. Сердце заколотилось о рёбра. «Нет, нет, нет! — мысленно кричал Антон, задыхаясь от этого кедрового шлейфа. — Прекрати! Не смей так смотреть! Ты разрушишь меня!» Испугавшись собственного порыва, Антон с силой выдернул руку из хватки Ромы. До конца ужина он больше не взглянул на мужа, методично возводя стену обратно. Когда они наконец вышли на крыльцо поместья, а водитель подогнал Porsche, Антон, не глядя на Рому, холодно бросил. — Останови у центрального парка. Я обещал Полине погулять. Мне нужно побыть одному. Без тебя. Рома молча сжал челюсти, открывая перед ним дверь машины. Его глаза снова потемнели, возвращая маску безразличного мальчишки. — Как скажешь, Петров. Мне тоже нужно отдохнуть от твоих королевских замашек. Ночной парк встретил их прохладной сыростью и шелестом листвы. Полина ждала Антона у ворот, кутаясь в длинный бежевый плащ. Стоило спорткару Ромы скрыться за поворотом, как Антон подошел к подруге. Одно лишь прикосновение взглядов — и оба поняли: они на грани ментального срыва. Полина была измотана красивыми, но пугающими ухаживаниями Кати Смирновой, а Антон — удушающим контрактом и той дикой тягой к Роме, которую он так яростно в себе давил. — Знаешь что, Петров? — Полина нервно выдохнула, потирая виски. — К чёрту эту прогулку. Я не хочу дышать свежим воздухом. Я хочу напиться. В хлам. Чтобы завтра не помнить ни одной светской рожи. Антон удивлённо приподнял идеальную бровь, но через секунду на его губах расцвела дерзкая ухмылка, за которой он так долго прятал свою беззащитность. — Полин... Ты читаешь мои мысли. Нам обоим пора уйти в глухую оборону. Устроим королевский бунт. Они принципиально проигнорировали элитные вип-клубы и зашли в небольшой, скрытый в переулках закрытый бар «Amber». Здесь было тихо, приглушённый свет, стильный интерьер и главное, полное отсутствие богатых людей. Никаких знакомых. Только они двое, тяжёлая деревянная стойка и бесконечная череда шотов с крепким алкоголем. Они пили быстро, словно пытались залить горящим спиртом свои внутренние страхи. Накопленный за день стресс сработал как быстро алкоголь снёс все барьеры моментально. Уже через час от утончённых мажоров не осталось и следа. Наружу вырвались две избалованные, дико уставшие и капризные «принцессы». — Понимаешь, Поля... — Антон пьяно подпёр щёку ладонью, забавно надув губы и глядя на янтарную жидкость в бокале. Его платиновые волосы растрепались, а шёлковая галстук-бабочка была безжалостно засунута в карман пиджака. — Он пахнет кедром. Чертовым парфюм с кедром! У меня ощущение, что этот Пятифанов пометил им всю мою жизнь. Я открываю шкаф — там кедр. Я сажусь в машину — там кедр. Он приехал вчера... побил Марка... поволок меня на руках... Зачем? Чтобы показать, какой он благородный? Я ненавижу его! Он бабник, Полин! Обычный, порочный бабник. А меня к нему тянет так, что дышать трудно. Это... это просто несправедливо! — А Катя... Катя присылает мне клубнику в шоколаде, — капризно всхлипнула Полина, роняя голову на плечо Антона и обиженно хмурясь на бармена. — У неё этот... взгляд хищный. Она такая внимательная, Тош, ухаживает как в кино. А я боюсь. До смерти боюсь, что она наиграется моей гордостью и выбросит. Мы с тобой две несчастные принцессы в этих золотых, бриллиантовых клетках... Нас просто купили! Они сидели в обнимку, капризничали на весь бар, дули губки, требовали у испуганного бармена «чего-нибудь сладенького, но чтобы по башке било», и абсолютно потеряли счёт времени. Они чувствовали себя брошенными, маленькими детьми, которых заставили играть во взрослую, грязную жизнь. В полночь тихую улицу перед баром разорвал одновременный визг тормозов. Графитовый BMW Ромы и белоснежный спортивный Mercedes Кати Смирновой припарковались бампер к бамперу. Выяснив через геолокацию телефонов, где находятся их благоверные, Рома и Катя вошли в бар одновременно. Картина, которая предстала перед ними, заставила Рому тяжело вздохнуть и потереть переносицу, а Катю — тихо, искренне рассмеяться. Антон и Полина сидели на высоких стульях, трогательно скрестив пальцы рук. Антон с максимально несчастным и обиженным видом пытался выковыривать декоративный бумажный зонтик из пустого бокала, капризно шмыгая носом. Полина рядом что-то бессвязно ворчала, сердито дёргая краем плаща. — Так, принцессы, королевский совет окончен. Лавочка закрывается, — Рома уверенно подошёл к стойке. Рома по-хозяйски, но аккуратно положил ладонь на талию Антона, фиксируя его на стуле. Антон медленно, с трудом сфокусировал затуманенный зелёный взгляд на лице мужа. Узнав Рому, он тут же капризно, со всей доступной ему пьяной силой отпихнул его руку и забавно выпятил нижнюю губу. — Не пойду! Уходи, плохой Рома! Мы с Полей празднуем наш королевский бунт против ваших... контрактов! Ты всё портишь! Ты всегда всё портишь своим кедром! — Да, Пятифанов, ты вообще не в тему! — пьяно поддакнула Полина, сердито хмурясь на Катю, которая в этот момент бережно набрасывала на её плечи плащ. — Катя, уходи тоже! Ты слишком идеальная, у тебя клубника слишком вкусная... Я на тебя обиделась! На всю жизнь! Катя Смирнова лишь покачала головой, и в её глазах промелькнула удивительная, тёплая нежность. — Пойдём, чудо моё луковое. Дома пообижаешься. Ром, забирай своего принца, пока они тут окончательно не разгромили заведение. Рома, не тратя времени на споры, резко наклонился и перехватил капризничающего Антона под бёдра, поднимая на руки. Антон тут же возмущенно заверещал, забавно болтая ногами в воздухе и пытаясь уцепиться за стойку. — Отпусти-и-и! Ты волк невоспитанный! Мой пиджак Диор... ты его помнёшь, ублюдок! Я буду жаловаться отцу! — ворчал блондин, капризно извиваясь. Но стоило Роме крепче прижать его к своей широкой груди и быстрыми шагами понести к выходу, как Антон, повинуясь какому-то внутреннему ночному инстинкту, мгновенно затих. Он капризно засопел, спрятал лицо в изгибе чужой шеи и шумно, судорожно вдохнул аромат «Bois de Cèdre». — Но кедр... ладно, кедр у тебя хороший, — сонно и капризно пробормотал Антон, обмякая в его руках и утыкаясь носом в воротник рубашки. — Но ты всё равно плохой. Я тебя не простил за аэродром. Понял? — Понял, понял, принцесса, — тихо, с едва заметной грустной улыбкой отозвался Рома, бережно укладывая своё капризное сокровище на кожаное сиденье. — Спи уже. Следующее утро превратилось для Антона в ад. Голова раскалывалась так, словно по ней проехал многотонный трактор, желудок скручивало, а во рту был стойкий привкус дешёвого похмелья. Но времени на слабость не было вообще. Сегодня по графику, утверждённому пиар-службами обоих холдингов, стояла масштабная совместная фотосессия для ведущих журналов и официальных соцсетей. Миллионы подписчиков и инвесторов ждали подтверждения их идеальной, безумной любви. В огромной фотостудии на царил привычный хаос. Сновали стилисты, гремели стойки со светом, менеджеры кричали в трубки. Антон сидел в кресле перед огромным зеркалом с подсветкой, пока гримёр накладывал уже третий слой тонального крема, пытаясь скрыть бледность и синяками под глазами после бурной ночи. Антон сидел неподвижно, упрямо надув губы и глядя в одну точку. Рома уже стоял сзади. На нём была белоснежная рубашка с расстёгнутыми верхними пуговицами и классические чёрные брюки. Он выглядел безупречно — свежий, собранный, порочный мальчик до мозга костей. И лишь забинтованная рука выдавала реальность. От Ромы снова плотной волной исходил его фирменный парфюм. Этот запах сухого кедра и табака сейчас странным образом заземлял Антона, помогая ему не грохнуться в обморок от похмельной тошноты. — Так, Роман, Антон, встаньте, пожалуйста, в центр кадра! — скомандовал известный столичный фотограф, настраивая камеру. — Ребята, мне нужна не просто сухая светская картинка. Мне нужна химия! Страсть! Вы же молодожёны, чёрт возьми, вся Москва гудит от вашей любви! Роман, обойдите Антона сзади. Антон, расслабься, откинь голову ему на плечо. Антон внутренне подобрался, мгновенно натягивая свою привычную маску высокомерного принца. Он уверенно шагнул, шурша дорогим костюмом. Рома подошёл со спины. Его сильные, горячие ладони без колебаний легли на талию Антона, с силой притягивая блондина спиной к своей широкой груди. Антон послушно, повинуясь команде, отклонился назад, утыкаясь затылком в плечо Ромы, прямо туда, где пульсировала вена и сильнее всего пахнуло кедром. Вспышка. Ослепительно белый свет. Ещё одна. — Отлично! Намного лучше! А теперь покажите мне интимность! — кричал фотограф, увлечённо щелкая затвором. — Роман, наклонись к его шее, словно ты вдыхаешь его запах! Почти поцелуй! Антон, прикрой глаза, покажи счастье! Рома медленно, плавно наклонился.Его горячее дыхание опалило чувствительную кожу на шее Антона, заставляя блондина внутренне вздрогнуть. Губы Ромы остановились в миллиметре от белоснежной пряди волос. Брюнет шумно, судорожно вдохнул прохладный аромат белых лилий, который исходил от кожи Антона, смешиваясь с его собственным кедровым парфюмом. «Боже... — у Ромы внутри всё перетянулось в тугой, болезненный узел. Его пальцы на талии Антона невольно сжались сильнее, сминая дорогую ткань пиджака — уже не для кадра, а отчаянно, по-настоящему. — Я схожу по нему с ума. Этот чертов Петров со своими капризами, со своим запахом лилий... он меня уничтожает. Я хочу, чтобы эти софиты никогда не гасли. Просто чтобы легально держать его в руках и чувствовать, как он принадлежит мне». Антон почувствовал, как сердце сделало сумасшедший, панический кувырок, забившись где-то в горле. Жар чужого тела, близость губ Ромы к его шее, этот удушающий, аромат кедра, который полностью подчинял себе его рецепторы... Это было слишком красиво и слишком больно. Камеры щёлкали, фиксируя для миллионов людей их «идеальный глянцевый роман», а Антон внутри просто сгорал от этой мучительной, сладкой пытки. «Почему меня так дико тянет к нему? — в ужасе думал Антон, послушно приоткрывая губы и запрокидывая голову, как просил фотограф. — Почему его прикосновения выжигают все мои планы? Это же просто работа. Просто пункты в договоре. Но я хочу... господи, я хочу, чтобы он не отпускал меня, когда выключат камеры. Я пропал...» Они смотрели друг на друга сквозь объектив, транслируя всему миру ослепительную, сногсшибательную страсть. Но оба знали, за этим идеальным снимками их настоящие, пока ещё невысказанные, пугающие и болезненные чувства только начинали прорастать сквозь лёд и обиды. До настоящего доверия была целая вечность, но разлом на их ледяном фасаде уже стал слишком глубоким. — Снято! Всем спасибо, это абсолютный пожар, ребята! — голос фотографа прозвучал словно сквозь слой плотной ваты. Софиты погасли не сразу, ещё несколько секунд ослепляя уставшие глаза белыми пятнами. Но стоило команде прозвучать, как магия глянца мгновенно испарилась. Вокруг снова зашевелились ассистенты, пиарщики бросились к мониторам, бурно обсуждая получившиеся кадры, а стилисты уже несли вешалки с вещами для следующей зоны. Рома медленно разжал пальцы, отпуская талию Антона. Это физическое отстранение отозвалось в обоих странным, сосущим чувством пустоты. Антон покачнулся на каблуках — похмелье тут же напомнило о себе резким ударом в виски. Блондин поспешно сделал шаг назад, восстанавливая утреннюю дистанцию, и высокомерно вскинул подбородок, пряча за этой стервозной позой дикую слабость. — Твой парфюм слишком удушающий, Пятифанов, — холодно процедил Антон, поправляя воротник рубашки, хотя его пальцы едва заметно дрожали. — У меня от него и от этих вспышек мигрень. Я иду в гримёрку. Рома промолчал. Он лишь проводил взглядом хрупкую фигуру блондина, которая удалялась с площадки с идеально ровной, балетной осанкой. Брюнет посмотрел на свою ладонь — на забинтованных костяшках всё ещё оставалось ощущение тепла чужого тела и едва уловимый аромат белых лилий. «Кого ты обманываешь, Петров? — хмуро подумал Рома, запуская пальцы в растрёпанные стилистом волосы. — Ты дрожал в моих руках как осиновый лист. И дело не в похмелье. Тебя тянет ко мне так же сильно, как меня к тебе, но твоя чёртова гордость скорее сожрёт тебя изнутри, чем ты это признаешь». В гримёрной Антон закрыл дверь на защёлку и буквально сполз по ней на пол, утыкаясь лицом в ладони. Его трясло. Сердце колотилось так, словно он пробежал марафон. Каждое прикосновение Ромы, его дыхание на шее, этот терпкий, смолистый кедр — всё это выжигало его защитные барьеры до основания. «Почему мне так плохо без него? — Антон судорожно глотнул воздух, чувствуя, как к глазам подступают злые слёзы. — Почему, когда он убирает руки, мне кажется, что у меня отбирают кислород? Это неправильно. Это ловушка. Он бабник, он играет со мной. Вчера спасал в ванне, сегодня обнимал на камеру... А завтра? Завтра на трассе снова появится какая-нибудь Лада, и я опять окажусь сломанной игрушкой, которую купили для престижа». Антон силой заставил себя подняться, подошёл к зеркалу и начал яростно смывать мицеллярной водой плотный слой макияжа, словно пытался соскоблить с кожи саму память о прошедшем дне. Домой они возвращались в полном молчании. Дорога до пентхауса заняла около часа из-за вечерних столичных пробок. Рома уверенно вёл машину, глядя исключительно на дорогу, а Антон сидел на пассажирском сиденье, отвернувшись к боковому стеклу и разглядывая размытые огни ночного города. В салоне машины их запахи снова устроили безмолвную войну, прохладная, ледяная лилия Антона упрямо сопротивлялась горячему, давящему кедру Ромы. Когда они наконец поднялись на лифте в свой двухэтажный пентхаус, Антон, не говоря ни слова, направился прямо к лестнице, собираясь скрыться в своём замке на втором этаже. Ему жизненно необходимо было закрыться от этого мужчины, от его взглядов и от собственных пугающих мыслей. — Антон, стой, — негромко, но властно окликнул его Рома у подножия лестницы. Блондин замер, медленно повернулся на первой ступеньке и посмотрел на брюнета сверху вниз. Его лицо снова превратилось в безупречную фарфоровую маску. — Чего тебе, Роман? Я устал и хочу спать. Мой лимит на симуляцию счастливого брака на сегодня исчерпан. Рома сделал два шага вперёд, останавливаясь у самых перил. Он снизу вверх всматривался в зелёные глаза мужа, и в полумраке холла его взгляд казался почти чёрным, тяжёлым и пугающе честным. — До каких пор ты будешь бегать от меня по углам этого чертова дома? — тихо спросил Рома, и в его голосе впервые прорезалась не глухая злость, а какая-то глубокая, измотанная усталость. — Вчера в баре ты капризничал, шмыгал носом и прятался у меня на шее. На фотосессии ты плавился в моих руках, Петров. Я же не слепой, я чувствовал, как у тебя сердце готово было рёбра сломать. Сколько ещё метров дистанции тебе нужно, чтобы ты наконец перестал строить из себя ледяную статую? Слова Ромы ударили под дых. Антон побледнел, его пухлые губы на секунду обиженно надулись — та самая пьяная, детская защитная реакция промелькнула на его лице даже сейчас, в трезвом состоянии. Он крепче сжал деревянные перила. — Столько, сколько потребуется, чтобы ты держал свои лапы при себе, Пятифанов, — со всей злостью, на которую был способен, выплюнул Антон, хотя его голос предательски дрогнул. — Не забывайся. Наша близость заканчивается там, где выключаются софиты прессы. Всё, что было ночью — это последствия алкоголя и твоего дурацкого синдрома спасателя. Ты выполняешь условия контракта, я выполняю свои. На этом всё. Не пытайся играть в чувства, Ром. Тебе это не идёт. Рома резко выдохнул через нос, его забинтованный кулак со стуком опустился на перила рядом с ногой Антона. Кедровый шлейф его парфюма «Bois de Cèdre» резко всколыхнулся, заполняя всё пространство между ними, заставляя Антона внутренне затрепетать. — Контракт, значит? — Рома сделал шаг на первую ступеньку, оказываясь в опасной близости от блондина. Он наклонился к его лицу, и Антон почувствовал жар, исходящий от его тела. — Ладно, Петров. Пусть будет контракт. Но запомни одну вещь: бумагу можно переписать, а вот то, как ты дышишь, когда я рядом, ты контролировать не сможешь. Рано или поздно твой лёд растает, принцесса. И я буду рядом, чтобы это увидеть. Антон опешил, его идеальная маска окончательно дала трещину, обнажая панический страх перед напором этого человека. Он ничего не ответил — просто резко развернулся и взлетел по лестнице на второй этаж, со стуком захлопывая дверь своей спальни. Рома остался стоять внизу в полной тишине огромного пентхауса. Он смотрел вверх, на закрытую дверь, чувствуя, как внутри него медленно, но необратимо рушится весь его привычный, циничный мир столичного парня. Это была уже не игра на камеру. Это была настоящая, болезненная война за сердце капризного принца, в которой Рома Пятифанов был готов идти до самого конца.