вверх-вниз

Город спал, но в элитной многоэтажке на окраине жизнь только начиналась. Тридцать второй этаж, панорамные окна, приглушённый свет, запах дорогого парфюма и чего-то горького и тягучего, как смола. Серафим сидел в кресле, обитым коричневой кожей, в углу огромной комнаты, расстегнув пару верхних пуговиц рубашки, и лениво потягивал виски. Он ждал. Он всегда ждал гостей в это время. В квартиру зашли без стука. Викторов умел двигаться бесшумно: привычка, въевшаяся в кровь за годы непрерывной работы. Лёгкая кожаная куртка, тёмные джинсы, руки в карманах. Спокойное, почти скучающее лицо. Просто очередной клиент, который пришёл за товаром. Сидорин даже не поднял головы, когда тот свободно переступил порог. — Денег недостаточно, — сказал он ласково, не глядя на только что вошедшего парня. — Я видел твой перевод. Глеб замер. Внутри всё сжалось от злости: этот ублюдок даже не удосужился поднять на него взгляд. Но усилием воли и холодной трезвостью он подавил раздражение. — Я скинул всё, что было. — И этого мало, — Серафим наконец поднял глаза. Тёмно-серые, с искрами немого интереса и цепкие, как репейник в июле. Он окинул парня медленным взглядом — от ботинок до самой макушки. Той самой кудрявой макушки. — Но вариант есть. Ты же хочешь дозу? Поцелуешь меня — тогда отдам. Бесплатно. Викторов почувствовал, как воздуха начинало не хватать. Ситуация постепенно выходила из-под контроля. Глеб убивал людей. Выполнял заказы, которые заставили бы любого здравомыслящего человека в ужасе сбежать, лишь сверкая пятками напоследок. Но целовать цель? Он никогда такого не делал. — Ты серьёзно? — выдавил он из себя, стараясь всё-таки не теряться. Заказ есть заказ, и его надо выполнить. — Я никогда не шучу по ночам, — усмехнулся Сидорин, отставляя бокал. — Подойди. Викторов сделал шаг. Потом ещё один. Он чувствовал, как пальцы в кармане привычно сжимают ледяную сталь ножа. Он знал, что сделает это. Поцелует. А потом, когда этот самодовольный ублюдок расслабится, вонзит лезвие между рёбер. Быстро, чисто и без прикрас. Впрочем, как и всегда. Серафим встал, являя себя в полной красе. Он был выше Глеба сантиметров на пять-семь и явно превосходил того по физической форме. Стройное, подтянутое тело, видневшиеся сквозь полупрозрачную ткань рубашки мышцы. Сидорин склонился над Викторовым. Их губы встретились, и Глеб почувствовал вкус виски и чего-то сладкого, почти приторного. Серафим целовался так же, как и говорил: с лёгкой насмешкой, подавлением оппонента и с чувством собственного превосходства. Он не спешил. Он наслаждался. Викторов не дал себе времени на раздумья. Буквально через десять секунд тонкая рука невидимой вспышкой выскользнула из кармана, пальцы сжали рукоятку, и он уже заносил нож, как вдруг: — Ай-яй-яй, — прошептал Серафим ему в губы, одновременно с этим перехватывая запястья Глеба с такой силой, что хрустнули косточки. Нож выпал из руки, звякнув об пол. — Ты думал, я не знаю, кто ты? Ко мне пожаловала сама её величество, королева убийц, — он хрипло рассмеялся. — Ходят слухи. Птички везде есть, кис. И, говорят, ты никогда не ошибаешься. Он скрутил Викторова так быстро, что тот не успел даже глазом моргнуть. Чужое тело прижало его к стене, горячее дыхание обожгло ухо. — Ты же понимаешь, что тебе пизда, — прошептал Серафим, убирая из голоса всю наигранную сладость и оставляя только сознательную жестокость. — Если ты сейчас не проведёшь со мной ночь. Я не шучу, дорогой. Ты либо остаёшься, либо умираешь. Выбирай. Глеб попытался вырваться. Ударил локтем, но Сидорин даже не дрогнул. Его тело было сильным и неподатливым, а хватка — твёрдой. — Ну куда же ты? Я тебя не отпускал, — промурчал Серафим, усиливая захват до зажмуренных от боли глаз снизу. Викторов чувствовал, как проигрывает. Но не только физически, а чем-то ещё. Другим. Сопротивление понемногу таяло, уступая место чему-то опасному и тёмному. Тому, чего он себе никогда не позволял. — Пошёл нахуй, — прошипел Глеб, чувствуя, как дрожит его голос. — Поздно, — усмехнулся Серафим, грязно целуя его в шею и оставляя на ней багровый след. — Ты уже здесь. Ты уже мой. Естественно, Викторова никто и не думал спрашивать. Его мёртвой хваткой схватили за запястья и как заключённого повели вперёд, другой рукой надавливая на голову, чтобы опустил. Но, когда на половине пути тот в очередной раз попытался лягнуть Сидорина, ему прилетел смачный подзатыльник, от которого в глазах мгновенно появились звёздочки, а голова закружилась. — Ещё раз так сделаешь, — прорычал Серафим, — и я точно передумаю. Будешь по частям валяться в канаве у ближайшей обочины, — процедил тот, сжимая руку в волосах Глеба и, наверное, вырывая пару-тройку прядей. Спустя несколько унизительных шагов они вошли в не менее просторное помещение с настежь открытыми окнами и огромной кроватью в центре. Идеально чистое одеяло было скинуто на пол, ранее накрахмаленные простыни — скомканы. Здесь явно что-то происходило. И Викторов совершенно не хотел знать, что именно. Когда его колени упёрлись в сухой деревянный борт, Сидорин скомандовал: — На кровать. Глеб через силу сдвинулся с места и продавил коленями мягкий холодный матрас, чувствуя неимоверное отвращение к собственной персоне. — Только рыпнись мне, — вновь приказал Серафим, доставая откуда-то из-за пояса недлинный канат. Рука отпустила запястья, но Викторов и не подумал ослушаться, продолжая неподвижно выжидать дальнейших действий. Он хотел было выдохнуть от наконец освободившихся кистей, которые теперь дико покалывало, как вдруг то же место обожгла новая боль. Сухой и твёрдый канат проехался по нежной коже своими грубыми, шершавыми волокнами, завязавшись с такой дикой силой, что в одном месте она сбилась в нескончаемые складки, а с противоположной стороны натянулась как струна, грозясь лопнуть в любой момент. — Тебе кляп? Или вколоть? — раздался голос сзади. Глеб грезил отмолчаться, но понимал, что таким поведением только сильнее разозлит Серафима. И, возможно, даже не дойдёт до дома. — Кляп, — в итоге нехотя ответил он. — Кляп? Ну, дело хозяйское, — хмыкнул Сидорин. — Обычно выбирают наркоту. — А я не все, — огрызнулся Викторов. — Мне тебе похлопать? — всё так же с усмешкой ответил Серафим. На этот раз Глеб промолчал. Человек сзади куда-то отошёл, и Викторов начал понимать всю уничижительность своего положения. Он стоит на коленях на кровати заказа. Перед тем, кого должен был убить. А по итогу убивают его самого. Ну, спасибо хоть, что морально. — Повернись, — послышалось в районе двери. Следом прозвучало несколько неспешных шагов. Глеб неторопливо развернулся, показывая свою покорность. — Короче, я нормальный не нашёл, — с лёгким разочарованием проговорил Сидорин. — Поэтому будешь с тряпкой во рту. Викторов кинул на него убийственный взгляд тёмно-шоколадных глаз, но Серафима, это, конечно же, не колыхало. Он заткнул Глебу в рот какую-то тряпку, больше похожую на отрезанный от одежды кусок ткани. Удивительно, что хотя бы чистая. На зубах остался вкус раздавленных крупинок стирального порошка. Или не стирального, кто знает. — Разворачивайся, — приказал Сидорин. — Хотя нет, стой. Ты же не против, если я порву твою прекрасную водолазку? Лень тебя развязывать. Викторов начал активно возмущаться, но Серафим был неумолим. Цепкие пальцы с силой схватили перед кофты и потянули на себя, а потом в разные стороны, разрывая ту на две половины вплоть до конца рукавов. Сидорин расправился со всеми жалко повисшими на Глебе остатками когда-то чёрной водолазки и небрежно скинул их на пол. — Вот так. Теперь разворачивайся. Викторов вернулся в прежнее положение. — На живот, — прозвучал голос сверху, и на лопатки опустилась тяжёлая рука, как бы намекая прогнуться. Глеб дураком не был и наклонился вперёд, утыкаясь носом в наволочку на подушке. Потом всё-таки повернул голову. А то из-за ебучей тряпки дышать, кроме носа, было вообще нечем. Серафим с нажимом огладил его ягодицы сквозь плотную ткань, после чего обвил руки вокруг талии и шустро расправился с ширинкой, стягивая джинсы сразу вместе с бельём. Ещё раз провёл по бархатной коже, следом неожиданно отвешивая увесистый шлепок по правой половинке, от чего Викторов сильнее сжал зубами тряпку во рту. После первого шлепка последовал второй, затем и третий-четвёртый-пятый, и так штук десять, кажется. Глеб не считал. На финальном тихо проскулил, ощущая, как горит кожа в местах ударов. Больно. И очень неприятно. Да и вообще унизительно. Но возбуждает. Сидорин психопатично улыбнулся, решив кое-что проверить чисто ради удовлетворения собственного интереса. Он накрыл Викторова собой, чувствуя упирающиеся в живот связанные кисти, и принялся шарить руками по телу младшего, постепенно спускаясь вниз. — И всё-таки, как же ты так проебался, кис? Неужели тебя не предупредили, что ко мне с ножом идти бесполезно? — прошептал Серафим, опаляя ухо жарким дыханием с нотками виски. — Взял бы пистолет, может, и выиграл бы. Но сейчас ты явно проигрываешь, милый. Хотя, если будешь хорошо себя вести, я подумаю насчёт смазки. Викторов дёрнулся и глухо промычал, ощущая, как по внутренностям разливается иссиня-чёрная ненависть, смешиваясь с… желанием? Нет. Он не будет это признавать. Получать удовольствие от оскорбляющей достоинство правды, от того, что его сейчас будут брать, как последнюю шлюху за дорожку в дешёвом борделе? Фу, блять. Однако, когда соски нижнего, по мнению Серафима, были достаточно заласканы, рёбра пересчитаны, а талия перехвачена, он скользнул к паху Глеба, к своему крайнему удивлению обнаруживая почти полностью вставший член. Ну и кем будет Сидорин, если над этим не поиздевается? — Не знал, что тебе нравятся унижения, — усмехнувшись, хрипло сказал он. — Может, тогда и… кровь? Викторов сбито дышал и слегка подрагивал, но ничего не отвечал. — Молчание — знак согласия, дорогой, — довольно отметил Серафим, доставая из глубин собственных карманов аккуратный перочинный ножик. — Что тебе нарисовать? Сердечко, зайчика, звёздочку? — рассмеялся он. Глеб задёргался, выражая протест на такие омерзительные заявления. — Ладно, ладно, успокойся. Это слишком… мм… банально. Может, крест? Викторов промолчал. Сидорин принял реакцию за подтверждение. Он поставил кончик ножа на седьмой шейный позвонок и плавно повёл вниз, невесомо рассекая кожу, которая так податливо расходилась под острейшей сталью лезвия.  Дошёл до поясницы. Царапина получилась совсем неглубокой, но на поверхность всё равно начали выступать маленькие капельки крови. Серафим перевёл нож на горизонтальную линию в районе рёбер, повторяя действие. А Глеб, тем временем, кажется, забыл, как дышать. Лёгкая боль оказалась настолько приятной и необходимой, что он прикрыл глаза, отдаваясь ощущениям.  — Как богохульно. Ужас, — заключил Сидорин, рассматривая получившееся творение. И, наперекор собственным словам, сделал ещё два надреза: короткий, параллельный центральному, и такой же непродолжительный, но уже по диагонали центральный пересекающий. Сверху вырезал IHЦI, а по бокам средней плашки — IC XC. Чтобы уж точно пробить дно религиозных соображений. — Кис, ну ты теперь обязан пойти в священники, — ухмыльнулся Серафим. — Правда, не хочу огорчать, но столько крови с рук не отмоешь. Викторову захотелось безостановочно рассмеяться. Прямо сейчас ему на спине ножом выцарапал православный крест человек по имени Серафим, весьма авторитетный и знаменитый продавец наркоты. Он же читает псевдоморали, якобы приучая к соблюдению моралей божественных, однако у самого с рук текут непомерные реки липкой алой жидкости. Он обречённо выдохнул сквозь успевшую пропитаться слюной тряпку, что позабавило Сидорина. — Ладно, не переживай. Всё равно все будем бегать по льдам Люцифера. Сзади послышался звук расстёгивающегося ремня, а затем то, как этот самый ремень вместе с джинсами падает на пол.  Серафим сделал несколько движений рукой по давно окаменевшему от возбуждения члену, закрыв глаза от накатившей волны удовольствия. Садизм ему был явно не чужд. Начиная от косвенных проявлений, то есть толканием порой смертельной дозы веществ своим клиентам, заканчивая частыми бдсм-практиками и изнасилованиями. Спустя минуту он подошёл к Глебу, резко и на сухую вставляя сразу два пальца. Тот бойкотированно замычал и попытался двинуться вперёд, на что его подхватили за бёдра и с силой потянули на себя, заставляя тонкую кожу на коленях гореть от трения, содравшего её, а самого Викторова чуть ли не съехать с кровати. — Хорошие мальчики себя так не ведут, — рыкнул Сидорин и продолжил грубо растягивать неподготовленное колечко мышц, другой рукой сжимая талию до фиолетовых синяков наутро. Глеб уже хотел начинать хныкать от коктейля самых разнообразных и распирающих его изнутри чувств, как вдруг тело пронзила искра сладостного удовольствия, и он тихонько проскулил, что не осталось незамеченным Серафимом. Тот смекнул и повторил движение, получая аналогичную реакцию. Но, не забываемся. Сидорин не собирался продлевать удовольствие нижнего. Он всё-таки достал смазку, распределил по собственному члену и рывком вошёл до конца, заставляя Викторова вскрикнуть от прошившей тело боли. Ненавистьненавистьненависть. В его плоть абсолютно без предупреждения и хотя бы малейшего согласия вторгается полностью чужой человек, враг, цель, заказ. Да, впрочем, называйте, как хотите. Тот, кому Глеб должен был вонзить нож в спину (и желательно провернуть, сука такая), сейчас безжалостно берёт его, показывая всю бесчестность положения нижнего, при этом его ещё и успевая волей-неволей унижать. Но… Постойте. А точно ли это была ненависть именно к Серафиму? Не к себе? К себе, который почему-то поскуливал от правильных движений пальцев внутри, вместо того, чтобы безудержно дёргаться в разные стороны, пытаясь вырваться. К себе, теперь уже полностью твёрдый член которого неприятно соприкасался с ледяными простынями. К себе, который взамен нарастающего внутреннего протеста и громких сдавленных криков в тряпку получал какое-то мазохистское удовольствие от умаления достоинства собственной персоны. Мысли обжигали. Мысли давили. Но Викторов думать не хотел. К тому же, какие размышления, когда из него рывками выбивают все адекватные думы, каждый раз входя до упора? Конечно, было больно. Но боль смешалась с горячим чувством стыда и частичным удовольствием, ведь Сидорин через раз попадал в чувствительную точку. Казалось, что ещё чуть-чуть, и сердце Глеба остановится. Слишком. Много. Ощущений. Тем временем Серафим смекнул, что нижний не особо-то и сопротивляется, и ускорил темп, сжимая бёдра до синяков, оглаживая красную кожу ягодиц и заполняя комнату шлепками тела об тело. Викторов уже подумал, что отключился от переизбытка эмоций, но вдруг почувствовал толчок в бок и то, как его неожиданно заботливо переворачивают на спину. Связанные кисти так удачно легли под копчик и ягодицы, приподнимая низ младшего и открывая возможность получать чуть больше удовольствия вследствие удачного угла проникновения. Но Сидорин не торопился снова войти в разгорячённое тело. Он решил рассмотреть Глеба. А то так и не налюбовался нормально. Стройный торс, подтянутый за счёт постоянной работы. Впалые ключицы, парочка шрамов на груди. Затвердевшие от холода бусинки сосков и мурашки, рассыпавшиеся по всему телу. Средних размеров член с налитой кровью головкой, призывно упирающийся в бледную кожу живота. Приоткрытый рот с видневшейся белой тряпкой внутри. Тонкая ниточка слюны, протянувшаяся от уголка рта до подбородка. Сухие, покусанные губы с заметными и, видимо, только недавно зажившими ранками. Милая, ярко выраженная галочка наверху. Аккуратный нос с небольшой горбинкой и раскрывшиеся в попытке получить больше кислорода носопырки. Широкие брови с длинными волосками, теряющими свой цвет и густоту ближе к концам. Необычная форма глаз, едва заметные мешочки сразу под нижними веками и глубокие синие следы от недостатка сна. Слегка расширенные зрачки и радужки цвета орехового горячего шоколада поздней осенью в уютной квартире, сидя под пледом в дождь. Очаровательно оттопыренные ушки и серебряная серёжка-крест. Тёмные, почти что чёрные кудри, успевшие помяться в процессе. И одна прядка, чрезвычайно соблазнительно прилипшая ко лбу. Красивый. Серафим наклонился, бережно заправив ему один торчащий локон за ушко. Чуть растопырил необратимо испорченную укладку, ощущая мягкость кудряшек под собственными шершавыми подушечками пальцев. — А ты симпатичный, кис, — прошептал он. Викторов прикрыл глаза, чтобы не видеть пожирающего взгляда сверху. Терпеть эту амбивалентную муку стало выше его сил. Тогда Сидорин согнул колени младшего и подхватил за бёдра, входя уже более осторожно. Начал плавно двигаться, думая о том, что сегодня ему необычайно повезло. Не каждый день вдавливаешь в постель красивого убийцу, который полчаса назад должен был тебя зарезать. Так ещё с кляпом во рту и связанными руками. Ну экая прелесть. Однако, долго сдерживаться не получилось. Через несколько минут Серафим сорвался на быстрый темп, наконец получая долгожданные сдавленные стоны снизу. А у Глеба, тем временем, из глаз текли слёзы. В данный момент он переживал настоящий катарсис. Вот, оказывается чего Викторову не хватало в рядовом интиме. Чтобы вжимали в простыни, связывали, били, царапали, унижали. Всю жизнь он был в доминирующей роли, а сейчас выяснилось то, что пассивность всё-таки ближе. Сколько от фетишей да кинков не беги, они тебя всё равно догонят. И уже забылось то, что, вообще-то, это всё осуществляется без его согласия. Забылось то, что это был заказ. Он через силу открыл глаза, видя перед собой безвозвратно размытые силуэты. В такой позиции зрения Сидорин показался ему божеством. Аналогично торчащие во всевозможные стороны кудри, удлинённый и остренький ближе к концу нос. Выделяющиеся скулы, заметные желваки. Тонкие губы и редкие брови. И тёмно-серые глаза, которые в виду отсутствия тёплого освещения казались почти чёрными. Бесстыдно пробивающийся сквозь открытые окна лунный свет очерчивал резкие линии на лице сверху, делая Серафима недосягаемым. Тело Глеба без зазрения совести его же и предавало. Дрожь усилилась, разносилась кровью по венам, передаваясь в каждую клеточку. Викторов откликался на каждое движение внутри себя, выгибался навстречу. Он повернул голову, пытаюсь спрятаться от цепкого взгляда Сидорина. Левая сторона кровати встретила его кристально белой наволочкой подушки. Хотя, не совсем. Стоп. На ткани виднелись размазанные следы чьей-то чёрной туши. Внутри что-то кольнуло. Ах да, когда они только зашли, простыни уже были скомканы. Тем не менее, сейчас Глебу почему-то было противно думать о том, что до него тут лежала какая-то девушка. Или парень. Не суть. Это… ревность? Нетнетнет. Ни в коем случае. Викторов попытался отогнать тошнотворные мысли, чему так хорошо поспособствовал Серафим. Он внезапно решил сжалиться над своей сегодняшней жертвой и обхватил рукой болящий от перевозбуждения член младшего, делая несколько правильных движений и наконец даря ему желанную разрядку. Сделал ещё несколько грубых толчков и излился внутрь, замирая в таком положении на несколько секунд. Потом плавно выскользнул из припухшего колечка мышц, заставляя то судорожно сжиматься, а собственную сперму вытекать по внутренней стороне бёдер Глеба. — Спасибо, кис. Было ахуенно, — негромко сказал Сидорин, расплываясь в благодарной, но не самой доброй улыбке. Он отошел от кровати, поднимая свой низ и неспешно его натягивая, застёгивая массивную бляшку ремня. Захватил и скинутую одежду Викторова, к удивлению бережно натягивая на него джинсы вместе с бельём, но не до конца. Склонился над выражающим слишком много эмоций за раз лицом младшего, отмечая про себя закатанные глаза и аккуратно вытаскивая кляп из его рта. Тряпка насквозь пропиталась слюной, на что Серафим лишь тихо хмыкнул. Перецепил Глеба за плечо, поворачивая его набок и окончательно освобождая от оков стеревшего запястья каната. — Дальше сам, — заключил Сидорин и направился к столу, выискивая что-то в ближайшем ящике. Спустя некоторое время Серафим сидел на краю кровати и молча смотрел в окно. Меланхолично наблюдал за пробивающимся сквозь тёмные тучи заревом рассвета, потягивая косяк. Викторов окончательно пришёл в себя и сел рядом, застёгивая ширинку джинсов и разминая до безумия саднящие кисти. — Будешь? — спросил Сидорин, кивая на тлеющую самокрутку в своих руках. Глеб без слов взял протянутый свёрток и глубоко затянулся, чувствуя, как дрожь в конечностях постепенно уходит, а тревога улетучивается. Он не думал. Не думал о том, что вообще, блять, только что произошло. Не думал о том, что будет после. О том, как израсходует весь мини-бар по приходу домой. О ебучей саморефлексии и неизбежных вопросах босса. Потому что было только сейчас. В котором Викторов с Серафимом сидели на краю кровати тридцать второго этажа, смотрели в панорамные окна, курили один косяк на двоих и молча созерцали наступивший рассвет. Через несколько минут Сидорин встал, уходя куда-то вглубь квартиры. И вернулся с ножом. Тем самым, который давно должен был торчать у него из спины. Серафим повертел оружие в пальцах, оценивая работоспособность и стоимость предмета. Резная рукоятка с незнакомыми рунами, тонкая и острейшая сталь лезвия. — Держи, — он лениво протянул нож Глебу. — Всё. Теперь убивай меня. Викторов кинул на Сидорина недоверчивый взгляд, но своё взял. Посмотрел на острое, привычное лезвие. Холод металла обжёг горячую ладонь. Глеб сжал рукоятку. В голове снова начали роиться мысли. Викторов откинул нож на пол и с силой сжал собственные виски, натягивая волосы до предела. Просидел так минуту, после чего всё-таки ответил: — Блять, — прошептал он, поднимая глаза на Серафима. — Я не могу. В ответ послышался знакомый хмык. — Но в любой момент могу передумать. Поэтому съёбывайся нахуй. Быстро. Пока я не передумал. Сидорин хрипло рассмеялся. — Вообще-то, это моя квартира, кис, — сказал он вальяжно. — Я сказал — съёбывайся! — вскочил Глеб, срываясь на крик. Серафим поднял руки в примирительном жесте. — Ладно-ладно, всё. Ухожу. Он небрежно накинул ветровку, обул первые попавшиеся под руку, но от этого не менее дорогие кроссовки. У двери обернулся. И улыбнулся — слишком приторно и наигранно, чтобы это было искренне. — Знаешь, что я понял за эту ночь? — самодовольно спросил он, смотря Викторову в глаза. — Ты проиграл не потому, что я сильнее. А потому, что ты никогда не умел убивать тех, кого любишь. Даже если не признаёшься себе в этом. И это самое жалкое, что я видел. Сладких снов, королева убийц. И вышел из квартиры, хлопнув дверью. Глеб остался стоять посреди комнаты, сжимая в руке поднятый нож, и чувствуя, как внутри закипает несоразмерная ярость. Он никогда не терял контроль. Никогда. А этот ублюдок — сладкий, ядовитый ублюдок — заставил его почувствовать себя полным ничтожеством без права выбора и управления ситуацией. Викторов рванул к двери, распахивая её одним резким движением, и увидел, как медленно закрываются двери лифта. Сквозь щель прямо на него смотрел находившийся внутри Сидорин. И улыбался. Глеб как с цепи сорвался. Он бежал с такой скоростью, с какой не бегал никогда в жизни. Видел, как зазор между створками становится всё уже, стремительно уменьшаясь на глазах с каждой секундой. И, когда уже почти добежал, будучи в нескольких сантиметрах от цели, двери захлопнулись прямо перед его носом. Викторов вонзил нож в металлический пласт с такой силой, что лезвие прошило тонкий слой стали. Ровно в ту секунду, когда лифт начал движение вниз. Нож застрял. Лифт уехал. Глеб стоял в опустевшем коридоре элитного жилого комплекса, тяжело дыша. На громкие звуки вышел один из соседей. Но, заметив полуголого парня с холодным оружием, воткнутым в ранее непробиваемую дверь лифта, поспешил скрыться. Викторов рывком выдернул нож из «жертвы» и посмотрел на лезвие. На металле не было крови. Только прохладный отсвет утреннего солнца из окна на лестничной клетке. Он проиграл. Впервые в жизни. Глеб провёл пальцем по лезвию, позже сделав глубокий надрез на ладони. Сжал рукоятку, по которой теперь стекали свежие капли крови, сунул нож в карман и пошёл вниз по лестнице. Вверх-вниз. Вверх-вниз.  Как эта ночь. Как их игра. Но Викторов знал — подсознательно, на уровне звериного инстинкта, — что это не последняя их встреча.

***

звякнет пряжка ремня, а, значит, игра начинается снова