MAFIA. До двадцати одного

Хёнджин не отпускал его руку до самого подъезда. Сынмин сначала пытался вырваться. Не резко, не в панике — скорее по привычке, как человек, которого слишком долго хватали за запястья те, кто считал это заботой. Его пальцы дёрнулись один раз, потом второй, и Хёнджин почувствовал это даже через рукав куртки. Почувствовал, но не сжал сильнее. Только продолжил идти, быстро, уверенно, лавируя между переулками так, будто город был не местом, а телом, которое он знал по старым шрамам. — Не тормози, — бросил он через плечо. — Я не просил меня тащить. — А я не спрашивал, хочешь ли ты умереть красиво. Сынмин замолчал. За спиной ещё слышался шум. Не близко, но достаточно, чтобы кожа на затылке оставалась напряжённой: далёкий крик, визг тормозов, глухой удар, после которого улица будто на секунду задержала дыхание. Где-то хлопнули металлические ставни. Кто-то выругался из окна. Потом снова пошёл дождь — мелкий, настойчивый, липнущий к волосам и ресницам. Хёнджин свернул в проход между двумя домами, настолько узкий, что плечо Сынмина задело влажную стену. Кирпич был холодным, шероховатым, пах плесенью и старой краской. В конце прохода горела тусклая лампа над запасной дверью, но Хёнджин прошёл мимо неё, толкнул плечом почти незаметную калитку в металлическом заборе и втащил Сынмина во двор. Двор оказался маленьким и тёмным. Посередине стояла покосившаяся детская горка, на которой давно никто не играл, под навесом сушилось чьё-то бельё, тяжёлое от дождя, у стены ржавели велосипеды без сидений. Из окна на втором этаже лился жёлтый свет и запах тушёной капусты. Где-то плакал ребёнок, и этот обычный, раздражённый, живой звук вдруг ударил Сынмина сильнее, чем выстрелы. В доме Кимов дети не плакали за стеной. Там вообще никто не позволял себе звучать случайно. Хёнджин подошёл к последнему подъезду и наконец отпустил его. Сынмин тут же отступил на полшага, будто возвращал себе границы тела. Хёнджин заметил. Ничего не сказал. Дверь в подъезд не закрывалась до конца. Замок висел мёртвым языком, домофон был разбит, а на стекле кто-то чёрным маркером написал номер, по которому, вероятно, можно было купить всё, что в этом районе покупали ночью и стыдились утром. — Заходи, — сказал Хёнджин. Сынмин посмотрел на тёмную лестницу. — Нет. — Серьёзно? — Я не пойду за тобой непонятно куда. Хёнджин медленно обернулся. Дождь собирался на кончиках его волос, стекал по вискам, темнил ворот куртки. Он выглядел раздражённым, но не удивлённым, будто именно этого и ожидал. — Ты уже пошёл за мной непонятно куда. — Тогда вокруг стреляли. — А сейчас что, романтическая прогулка? Сынмин сжал челюсти. Хёнджин вздохнул и на секунду поднял глаза к мокрому козырьку подъезда, словно просил у неба терпения, которого у него никогда не было в запасе. — Слушай, Просто Мин. Там, откуда мы пришли, сейчас люди собирают зубы с асфальта и очень хотят понять, куда ты делся. Если ты останешься во дворе, они поймут быстрее. Если зайдёшь внутрь, у тебя будет хотя бы дверь, стены и десять минут, чтобы придумать, как дальше портить себе жизнь. Сынмин посмотрел на него внимательно. — Почему ты мне помогаешь? Вопрос прозвучал тише, чем он хотел. Почти честно. Хёнджин мог бы ответить сразу. Мог бы сказать: потому что ты выглядел так, будто тебя сейчас убьют. Потому что я знаю, как выглядят люди, за которыми пришли. Потому что у тебя был взгляд человека, который сбежал не от опасности, а из дома, и это почему-то хуже. Потому что я идиот. Он не сказал ничего из этого. — Потому что ты стоял на моей улице и мешал пейзажу, — ответил он. Сынмин фыркнул. Не смех, но уже не ледяное молчание. — Ужасная причина. — Лучших не держим. Они поднялись на четвёртый этаж. Лестница пахла сыростью, пылью, кошачьим кормом и дешёвым стиральным порошком. На стенах шелушилась краска, в углах лежали окурки и смятые чеки. Где-то между вторым и третьим этажом была нарисована маленькая красная лиса с сигаретой в зубах. Сынмин заметил её краем глаза и почему-то задержался на секунду. В этом было что-то почти невозможное: бессмысленное, смешное, оставленное кем-то просто так. Не герб. Не знак власти. Не предупреждение. Просто рисунок на грязной стене, оттого и удивительно. Квартира Хёнджина оказалась маленькой. Сынмин понял это сразу, ещё до того, как тот включил свет. В таких местах воздух сам выдавал размеры: близость стен, низкий потолок, запах ткани, кофе, табака и железа. Однокомнатная квартира с узкой прихожей, кухней, отделённой не дверью, а полуаркой, и большим окном, выходящим во двор. На подоконнике стояли пустые стеклянные бутылки с засохшими ветками внутри. У стены — матрас на низком основании, рядом стопка книг, пепельница, старый музыкальный проигрыватель и несколько коробок, аккуратно задвинутых под стол. Бедно, подумал Сынмин. И тут же почувствовал стыд за это слово. Потому что в этой маленькой комнате было больше жизни, чем во всём крыле особняка Кимов. Здесь вещи были выбраны не для впечатления и не для традиции. Чёрная куртка на спинке стула. Чашка с трещиной, но чистая. Ножи на магнитной планке у кухни. Полотенце, брошенное на батарею. Два растения у окна, одно почти мёртвое, второе упрямо зелёное. Здесь кто-то жил. Не представлял семью. Не охранял фамилию. Не ждал церемонии. Просто жил. Хёнджин запер дверь на два замка и цепочку, потом прислушался. Постоял так несколько секунд, не двигаясь, и только после этого снял куртку. — Обувь, — сказал он. Сынмин моргнул. — Что? — Обувь сними. Я не для того мыл пол на прошлой неделе, чтобы ты принёс сюда весь район. — На прошлой неделе? — Для меня это часто. Сынмин посмотрел на него, потом на свои ботинки. В доме Кимов никто никогда не просил его снять обувь у двери. Там полы мыли люди, имён которых он не знал, хотя видел их годами. Он наклонился и развязал шнурки. Движение вышло странно неловким. Слишком бытовым после сирен, крови и побега. От этого стало почти страшнее. Сынмин вдруг понял, что не знает, что делают люди, когда оказываются в чужой квартире без охраны, без приказов и без плана. Хёнджин исчез в соседней комнате, открыл шкафчик, достал полотенце и бросил ему. — Вытрись. Ты выглядишь как мокрый злой щенок. Сынмин поймал полотенце одной рукой. — Очень смело говорить такое человеку с ножом. — У тебя нож в правом кармане, рукоять короткая, доставать неудобно. Пока ты будешь его вынимать, я успею пожалеть, что впустил тебя. Сынмин замер. Хёнджин налил воду в чайник и поставил его на плиту, даже не обернувшись. — Расслабься. Если бы я хотел тебя сдать, сделал бы это ещё на улице. — Кому? Вот теперь Хёнджин посмотрел на него. Вопрос повис между ними осторожно, как тонкая проволока. — А вот это, — сказал он, — ты мне сам расскажешь. Когда перестанешь врать лицом. Сынмин медленно вытер волосы полотенцем. Кепка осталась в руке, мокрая, жалкая. Без неё он чувствовал себя более открытым, и это не нравилось. Он привык, что одежда была бронёй, статус — бронёй, Чанбин — бронёй. Здесь ничего из этого не работало. Хёнджин достал две кружки. В одну бросил чайный пакетик, в другую — растворимый кофе. Подумал, поменял местами, потом спросил: — Чай или кофе? Сынмин не сразу понял, что это не ловушка. — Чай. — Удивительно. — Что? — Просто ты выглядишь как человек, который пьёт только дорогую горечь из маленьких чашек и делает вид, что это характер. Сынмин посмотрел на него с таким выражением, что Хёнджин тихо засмеялся. Смех у него оказался ниже, мягче, чем Сынмин ожидал. Не добрый, но живой. В нём было что-то царапающее и тёплое одновременно. — Ты всегда так много говоришь? — спросил Сынмин. — Когда нервничаю. — Ты нервничаешь? Хёнджин поставил перед ним кружку с чаем. — У меня на кухне сидит парень, за которым пять минут назад охотились вооружённые люди. Конечно нет. Я абсолютно счастлив. Сынмин обхватил кружку пальцами. Тепло обожгло кожу, и только тогда он понял, насколько замёрз. Некоторое время они молчали. За окном дождь шёл ровно и спокойно, как будто снаружи не переворачивались чужие жизни. По трубам в стене прошёл низкий гул. С верхнего этажа донёсся смех, потом звук телевизора. Всё это было таким обычным, что Сынмин вдруг почувствовал, как усталость наваливается на него всей тяжестью прошедшей ночи. Но расслабляться было нельзя. Не здесь. Не с ним. Не пока Чанбин где-то рядом срывает с города толстую кожу. Хёнджин сел напротив, на край стула, и закурил у открытой форточки. Дым потянуло наружу тонкой серой лентой. — Итак, — сказал он. — Мин. Сынмин поднял глаза. — Что? — Это твоё настоящее имя? — Достаточно настоящее. — Плохой ответ. — Лучших не держим. Хёнджин усмехнулся. На этот раз в улыбке было одобрение. — Быстро учишься. Сынмин сам не понял, почему уголок его губ дрогнул в ответ. Наверное, от усталости. Или от того, что этот человек не кланялся, не называл его господином, не смотрел на него с ужасом из-за фамилии. Хёнджин раздражал. Слишком много видел. Слишком легко говорил. Слишком свободно занимал своё маленькое пространство, будто оно было дворцом, потому что принадлежало ему одному. Сынмин завидовал этому сильнее, чем хотел признавать. — Кто ты? — спросил он. — Хван Хёнджин. Имя прозвучало без гордости, но и без попытки спрятаться. Сынмин запомнил его сразу. Хван Хёнджин. Уличный. Наглый. Слишком внимательный. Человек, который схватил его за руку и сказал что-то, чему Сынмин не должен был поверить. Доверься мне. Он поверил не потому, что хотел. Потому что в ту секунду Хёнджин был единственным, кто не пытался вернуть его назад. — Ты здесь живёшь один? — спросил Сынмин. Взгляд Хёнджина на мгновение потемнел. Очень быстро. Почти незаметно. — Да. Сынмин понял, что задел что-то старое, и неожиданно для себя не стал давить. — Понятно. — А ты? — Хёнджин выпустил дым в форточку. — Тоже один? Вопрос был простым. Ответ — нет. У Сынмина были охранники, водители, слуги, отец, совет, фамилия, люди за дверью, люди за стенами, люди, которые знали его расписание лучше, чем он сам. У него был Чанбин, с его страшной преданностью и шрамом на лице. У него был целый клан, построенный вокруг его крови. И при этом он никогда не чувствовал себя таким одиноким, как в доме Кимов. — Теперь да, — сказал он. Хёнджин посмотрел на него внимательнее, но ничего не спросил. Это молчание оказалось неожиданно милосердным. Чай был дешёвым. Слишком сладким, потому что Хёнджин, не спрашивая, бросил туда сахар. Сынмин обычно не пил такой. Он вообще мало что делал «обычно» теперь, потому что обычная жизнь осталась за стеной, через которую он перелез с сорванными ладонями. Он сделал глоток. Горячая сладость разлилась по горлу, и на секунду ему стало почти спокойно. Почти. Потом телефон Хёнджина, лежавший на столе, коротко завибрировал. Хёнджин даже не взглянул на экран сразу. Сначала посмотрел на Сынмина. Потом взял телефон, прочитал сообщение, и лицо его стало пустым. — Что? — спросил Сынмин. Хёнджин затушил сигарету. — На улице нашли несколько тел. Сынмин почувствовал, как кружка стала тяжелее в руках. — Где? — Там, откуда мы ушли. Он должен был спросить, кто. Сколько. Люди Ли? Случайные? Чанбин? Но язык будто прилип к нёбу. Хёнджин поднялся и подошёл к окну, осторожно отодвинул штору на пару сантиметров. Двор внизу был пуст. Только мокрая горка, бельё под навесом и слабый свет из чужих кухонь. — Тебя будут искать, — сказал он. — Я знаю. — Нет, Мин. — Хёнджин не обернулся. — Ты не знаешь. Не так. После такого ищут не друзья и не бывшие. После такого район закрывает рты, а люди начинают вспоминать цены. Сынмин поставил кружку на стол. — Ты хочешь, чтобы я ушёл? Хёнджин долго молчал. Сынмин смотрел на его спину: на мокрые волосы, на тёмную линию татуировок, исчезающую под воротом футболки, на напряжённые плечи человека, который слишком хорошо понимал последствия добрых поступков. — Хочу, — честно сказал Хёнджин. Сынмин кивнул, хотя внутри что-то неприятно опустилось. — Тогда я уйду. Он встал. Хёнджин резко обернулся. — Я не договорил. Сынмин замер. — Я хочу, чтобы ты ушёл, потому что ты проблема, — сказал Хёнджин. — Большая. Дорогая. Скорее всего, смертельная. Я хочу закрыть за тобой дверь и сделать вид, что никогда тебя не видел. — Разумно. — Очень. — Хёнджин посмотрел на него почти зло. — Но если ты выйдешь сейчас, тебя найдут до утра. Сынмин молчал. — Поэтому останешься здесь. Эти слова прозвучали грубее, чем забота, и, возможно, именно поэтому Сынмин смог их принять. Он медленно сел обратно. — На одну ночь, — сказал он. — Конечно. Оба поняли, что это ложь. Дождь за окном стал тише. В комнате пахло мокрой одеждой, табаком и сладким чаем. Где-то далеко, за несколькими кварталами, выла сирена, но сюда её звук доходил слабым, почти чужим. Хёнджин достал из шкафа сухую футболку и бросил Сынмину. — Переоденься. В ванной аптечка. И не трогай второй ящик под раковиной. — Что там? — Причина не трогать второй ящик под раковиной. Сынмин взял футболку. Она была простой, чёрной, мягкой от долгой носки. Чужая вещь. Чужой запах. Чужая жизнь, в которую он вошёл без разрешения и теперь почему-то не был выставлен за дверь. У входа в ванную он остановился. — Хёнджин. Тот поднял глаза. Сынмин хотел сказать «спасибо». Простое слово, которое в его мире всегда звучало либо формально, либо опасно. Но здесь оно вдруг стало слишком большим, почти невыносимым. Поэтому он сказал другое: — Я правда не хотел втягивать тебя. Хёнджин посмотрел на него долго. Потом пожал плечом. — Поздно. И в этом «поздно» не было ни обвинения, ни прощения. Только факт. Сынмин закрыл за собой дверь ванной и впервые за ночь остался один без камер, без охраны, без Чанбина за стеной. В зеркале над раковиной отражался не наследник клана Ким. Мокрые волосы. Чужая куртка. Шрам. Булавка. Усталые глаза человека, который назвал себя почти чужим именем и пока не знал, станет ли оно спасением или новой ложью. Он провёл пальцами по краю шрама. Потом включил воду, наклонился над раковиной и долго смывал с рук грязь, дождь и кровь, которой вроде бы не должно было быть на нём. За дверью Хёнджин ходил по комнате тихо, но Сынмин всё равно слышал каждый шаг. И странным образом этот звук не пугал. Пока.