MAFIA. До двадцати одного

Хан Джисон не любил кровь на одежде. Не из жалости и не из страха. Жалость была слишком шумным чувством для его работы, а страх слишком дорогим. Кровь просто нарушала порядок. Она въедалась в ткань, темнела на манжетах, оставляла следы там, где всё должно было оставаться чистым. Поэтому Джисон носил белые рубашки. Белый цвет не прощал ошибок. Он сразу показывал пыль, небрежность, чужое прикосновение, каплю крови, если работа была сделана недостаточно точно. Джисону нравились вещи, которые не умели лгать. Его квартира находилась высоко над городом, в башне с зеркальными окнами и безличным холлом, где охрана не задавала лишних вопросов жильцам, платившим достаточно дорого. Внутри не было почти ничего лишнего: кровать, стол, длинное зеркало, шкаф, кофемашина и оружейный сейф. Всё стояло на своих местах с такой аккуратностью, будто комната не принадлежала человеку, а ждала инспекции. Люди иногда говорили, что здесь неуютно. Джисон считал это комплиментом. Уют распускал человека. Делал его мягким, заставлял задерживаться взглядом на вещах, оставлять чашки не там, где им положено стоять, верить, что завтра обязательно наступит. А завтра наступало не для всех. Иногда Джисон лично следил за этим. Он застегнул последнюю пуговицу, поправил манжеты и только потом посмотрел на телефон. Экран беззвучно загорелся на столе. Ли. Ни приветствия, ни лишнего текста. Только место, время и сумма. Джисон прочитал сообщение один раз, затем второй, уже не из необходимости, а из уважения к точности. Сумма была высокой даже для него. Такие деньги платили не за смерть человека, а за последствия, которые эта смерть должна была вызвать. Он положил телефон экраном вниз и открыл сейф. Оружие лежало каждое на своём месте, вычищенное, проверенное, готовое. Джисон выбрал компактный пистолет, глушитель, два магазина. Потом, подумав, взял тонкий нож — не для драки, а для тех редких случаев, когда расстояние становилось личным. Через сорок минут он вошёл в ресторан на берегу реки. Заведение официально открывалось только вечером, поэтому утром зал казался почти музейным: пустые столы, тёмное дерево, мягкий серый свет из огромных окон. За стеклом река несла отражения города, и эти дрожащие вертикали делали Сеул похожим на место, которое уже начало разрушаться, но ещё держало лицо. Ли Минхо сидел у окна. Вживую он оказался спокойнее, чем на фотографиях, и оттого опаснее. В нём не было тяжести старой власти, как у Кимов. Скорее гибкость новой: человек, который не ломает дверь, если может купить ключ, украсть план здания или заставить хозяина открыть самому. Рядом, чуть в стороне, стоял светловолосый молодой человек. Дорого одетый, но без показной роскоши. С мягким лицом и взглядом, в котором слишком ясно читалось несогласие. Джисон отметил его как переменную и сел напротив Минхо. — Хан Джисон. — Ли Минхо. — Я думал, ты ниже. — Все так думают. Минхо улыбнулся. Ему понравился ответ. — Кофе? — Нет. — Чай? — Нет. — Тогда сразу к делу. Он положил на стол тонкую папку. — Ким Сынмин. Двадцать лет. Через шесть дней ему исполняется двадцать один, и после церемонии он официально принимает место наследника клана Ким. Сегодня ночью сбежал из резиденции. Джисон открыл папку. Фотографии были разными: официальные, скрытые, снятые камерами наблюдения и чужими телефонами. На первых Сынмин стоял рядом с отцом в дорогом костюме, спокойный настолько, что почти казался неживым. На других уже был в кепке и тёмной куртке, с низко опущенной головой, но шрам всё равно пересекал щёку заметной линией. Красивое лицо. Повреждённое. Запоминающееся. Неудобное лицо для беглеца. — Живым он вам не нужен, — сказал Джисон. — Живым он нужен Кимам. — Значит, мёртвым вам. Минхо сделал глоток чая. — Без демонстрации. Без лишнего шума. Город и так слишком нервничает после ночи. — Ваши люди начали без меня? — Мои люди попытались воспользоваться возможностью. — И испортили её. Минхо поставил чашку на блюдце. Фарфор коснулся фарфора почти нежно. — Поэтому теперь я говорю с тобой. Джисон перевернул фотографию. На следующем снимке Сынмин стоял в нижнем районе у мокрой стены, а рядом с ним был высокий парень с татуировками на шее. Качество было плохим, но поза второго человека читалась хорошо: не случайный прохожий, не испуганный свидетель. Он стоял так, будто улица под ним была его собственной. — Кто второй? — Хван Хёнджин. Местный. Никакого веса. Светловолосый у окна едва заметно поднял взгляд. Джисон продолжал смотреть на снимок. — Людей без веса обычно не фотографируют. — У него есть неприятная привычка выживать, — сказал Минхо. — Но он не цель. — Все рядом с целью становятся частью работы. — Только если мешают. Джисон закрыл папку. — Тогда не будем надеяться, что он окажется разумным. Минхо улыбнулся шире. — Половина сейчас, половина после подтверждения? — Обычно да. — Вся сумма уже переведена. Джисон впервые посмотрел на него чуть внимательнее. — Это не ускорит работу. — Я плачу не за скорость. — Тогда мы понимаем друг друга. Несколько секунд они молчали. Минхо изучал его так, как изучают дорогой механизм перед покупкой: без восхищения, но с интересом к тому, где у него предел. — Говорят, ты никогда не промахиваешься. — Люди любят короткие формулировки. — А длинная? Джисон поправил край манжеты. — Я не нажимаю на спуск, пока выстрел не стал единственным возможным итогом. Минхо негромко рассмеялся. — Красиво. — Практично. У окна вдруг прозвучал голос: — Ему двадцать. Фраза была тихой, но в пустом ресторане сразу стала заметной. Минхо не повернулся, однако в его лице появилась тень раздражения. — Ёнбок. Значит, Ли Ёнбок. Феликс. Двоюродный брат Минхо, воспитанный за границей, человек с легальным лицом семьи Ли, с мягким низким голосом и связями, которые открывали двери там, где фамильная жестокость только пачкала ковры. Джисон посмотрел на него спокойно. Феликс не отвёл глаз. — Возраст редко меняет условия контракта, — сказал Джисон. — Но иногда меняет цену. — Цена уже назначена. — Я не о деньгах. Минхо улыбнулся почти ласково. — Феликс всё ещё верит, что некоторые разговоры можно вести не о деньгах. — Иногда это полезно, — сказал Джисон, поднимаясь. — Если человек собирается жить долго. Он взял папку. Лишние слова больше ничего не улучшали. У выхода Джисон надел очки с красными стёклами, и город за дверями ресторана изменился. Серое утро стало мягче, лица людей потеряли лишние оттенки, расстояния стали проще. Ему нравился этот фильтр. Он не скрывал мир, а приводил его к форме, движению и линии. Машина ждала за углом. Чужая, неприметная, взятая на сутки через человека, который никогда не видел настоящего имени Джисона. Хан сел за руль, положил папку на пассажирское сиденье и некоторое время смотрел на верхнюю фотографию Сынмина. Наследники умирали шумно. Не потому, что их было трудно убить. Убить можно было почти любого, если убрать из уравнения спешку и эмоции. Но после наследников начинали кричать семьи, двигаться советники, пересчитывать доли союзники, смелеть враги. Полиция вдруг вспоминала о законе, а город делал вид, что потрясён тем, о чём давно знал. Смерть обычного человека была точкой. Смерть наследника становилась запятой, после которой слишком многие хотели дописать своё. Джисон завёл машину. Нижний район встретил его влажным бетоном, старыми вывесками и полицейской лентой, натянутой слишком поздно. Утро здесь не начиналось, а продолжало ночь: люди открывали закусочные, курили у служебных дверей, смывали грязь с порогов и старательно не смотрели туда, где дождь не до конца растворил кровь. Он оставил машину за квартал и пошёл пешком. Джисон не искал опасность глазами. Он позволял месту складываться вокруг себя: мокрая стена, разбитая витрина, нерабочая камера, след шин у поворота, окно на третьем этаже, где штора дёрнулась слишком быстро. Пространство всегда говорило больше, чем тела. Здесь люди Ли двинулись грубо. Здесь кто-то попытался перекрыть выход. Здесь вмешался Чанбин, потому что травмы на найденных телах не были следами обычной драки. Цепной Пёс Кимов работал близко, тяжело, без заботы о красоте. Он не убирал препятствия. Он проламывал их. А здесь цель ушла. Джисон остановился у стены, где кирпич ещё хранил влажный отпечаток чьей-то спины. Поднял взгляд на переулок. Возможных маршрутов было несколько, но только один подходил человеку, который знал район изнутри. Хван Хёнджин переставал быть помехой. Он становился направлением. В этот момент на крыше напротив мелькнуло движение. Светлое пятно волос, тонкий силуэт, быстрый уход за бетонный выступ. Другой списал бы это на местного мальчишку, курьера или мелкого вора. Джисон не списал. Он повернул голову к разбитой витрине бара и в мутном отражении увидел его ещё раз. Молодой. Светловолосый. Слишком спокойный для случайного свидетеля. Он смотрел не на полицейских, не на кровь у стены, не на шепчущихся людей у лапшичной. Он смотрел на Джисона. На секунду между ними протянулось тонкое узнавание. Не личное. Они не знали друг друга. Просто один человек понял, что перед ним не случайный прохожий, а второй понял, что его поняли. Джисон почти пожалел об этом. Не из сострадания. Просто мальчишка был аккуратен в своём страхе, а аккуратность заслуживала уважения. Он достал телефон только после того, как светлая голова исчезла за крышей окончательно. Адрес Хван Хёнджина. Срочно. Палец задержался над экраном, потом Джисон добавил второе сообщение: И беловолосого с крыш. Найти. Слово «убрать» было бы проще, но простота не всегда была точностью. Джисон убрал телефон и поправил манжет, хотя тот и так лежал идеально. Белая ткань осталась чистой. День становился сложнее, чем обещала папка на пассажирском сиденье, но сложность не раздражала его. Она требовала не эмоций, а более чистой работы. Он снова посмотрел на мокрую улицу, где ночью наследник старого клана исчез из-под рук врагов, телохранителя и чужого заказа. Хороший день, чтобы кто-то умер. Мысль осталась прежней. Только теперь Джисон уже не был уверен, что город позволит этому случиться тихо.