Лес признал тебя, Хён

Они вернулись к дубу. Тому самому, под которым Хёнджин впервые увидел Феликса, тому самому, у корней которого ещё вчера лежал мёртвый бородач, а сегодня уже пробивались первые ростки лунника. Лес залечивал раны быстрее людей — мох затянул проплешины, корни убрались обратно под землю, и только сломанная ветка, всё ещё истекающая соком, напоминала о том, что здесь случилось. Феликс сидел на поваленном дереве и смотрел, как Хёнджин промывает руки в ручье. Вода была холодной, прозрачной, и кровь растворялась в ней, уносясь куда-то вниз по течению. — Тебе больно? — спросил Ликс, глядя на его плечо. — Уже нет. — Хван сел рядом, откинул мокрые волосы с лица. — Твой лес хорошо лечит. — Это не лес. Это ты. Ты просто не умеешь долго болеть. Хёнджин усмехнулся. Он смотрел на ручей, на солнечные зайчики, прыгающие по воде, и думал о том, что ещё вчера здесь была смерть. А сегодня снова жизнь. Феликс сидел рядом, живой, тёплый, и его короткий хвостик чуть заметно покачивался в такт какой-то одному ему слышной мелодии. — Знаешь, — сказал вдруг Ликс, — нимфы, когда ещё были здесь, говорили мне одну вещь. Они говорили: «Тот, кто прольёт за тебя кровь, связан с тобой навсегда». Я тогда не понимал. Думал, это просто слова, как ветер в листьях. А теперь я понимаю. — И что же ты понял? — Что ты больше не чужой. — Фел повернулся к нему, и в его глазах было что-то новое. Тепло. Глубокое, спокойное, уверенное. — Ты как лес. Как этот дуб. Ты был здесь всегда, даже когда тебя не было. Я просто не знал. Хёнджин молчал. Он чувствовал, как внутри что-то сжимается и разжимается одновременно. Слова Феликса были простыми, но в них было столько искренности, что у него перехватывало дыхание. — Ты тоже для меня кое-что значишь, — сказал он наконец. — Я всю жизнь торговал. Всю жизнь думал, что всё на свете имеет цену. А ты не имеешь. Ты бесценный, Ликс. — Бесценный, — повторил Феликс, пробуя слово. — Это хорошо? — Это лучше, чем всё золото мира. Они сидели у ручья, пока солнце не начало клониться к закату. Говорили мало, больше молчали. Но в этом молчании было больше смысла, чем в любых словах. День спустя Хёнджин собрал мешок. Феликс стоял у дуба и смотрел, как он затягивает лямки, поправляет нож на поясе, проверяет, не забыл ли чего. Его хвостик тревожно подрагивал тревожно, а руки сами собой теребили край одежды из мха. — Ты ведь вернёшься? — спросил он, и голос его был тише обычного. Хёнджин поднял голову. Он видел этот взгляд. Не тот, полный ужаса, как в первый день, и не тот, сияющий любопытством, как несколько дней назад у костра. Этот взгляд был другим. В нём было доверие, которое боялось обмана. Привязанность, которая боялась потери. — Подойди, — сказал он. Феликс шагнул к нему. Хёнджин взял его за руку и прижал его ладонь к своей груди. — Чувствуешь? — Да. Стучит. — Это моё сердце. Оно будет стучать для тебя, где бы я ни был. В городе, на дороге, в таверне. Всегда. Ты слышишь его сейчас, а когда я уйду, просто помни, что оно всё ещё бьётся. Для тебя. Ликс опустил голову. Его пальцы дрогнули, но он не отдёрнул руку. Наоборот, прижал сильнее, словно пытался запомнить этот ритм. — Это обещание? — спросил он. — Это клятва. — Люди часто нарушают клятвы. — Я не такой, как другие люди. — Хёнджин чуть улыбнулся. — Ты же сам говорил. Я странный. Фел поднял на него глаза, и в них стояли слёзы, но он улыбался. — Да. Ты странный. Ты очень странный человек, Хван Хёнджин. И поэтому я тебе верю. — Вот и хорошо. Он отпустил его руку, подхватил мешок и закинул на здоровое плечо. Потом, помедлив, протянул ладонь и коснулся рогов Феликса, провёл пальцами по бархатистой поверхности, от основания до кончика. Ликс прикрыл глаза и чуть подался вперёд, как в тот раз у валуна. — Я буду ждать, — прошептал он. — Я знаю. — Хёнджин убрал руку и отступил на шаг. — Не провожай меня до кромки. Лучше здесь. Я хочу запомнить тебя таким, под дубом, у ручья, с этими дурацкими солнечными зайчиками на волосах. — Они не дурацкие. — Они прекрасные. Как и ты. Феликс ничего не ответил, просто смотрел. Его хвостик дрожал, но он не плакал. Просто запоминал. Как запоминают тепло летнего дня перед долгой зимой. Хёнджин развернулся и пошёл. Он не оборачивался. Не потому что не хотел, а потому что знал: если обернётся, то уже не сможет уйти. А уйти было нужно. Чтобы закончить старую жизнь и начать новую. Чтобы вернуться сюда свободным. Чтобы больше никогда не расставаться. Лес расступался перед ним, как живой. Ветви не цеплялись, корни не мешали, тропа сама ложилась под ноги. И где-то позади, у старого дуба, Феликс стоял и смотрел ему вслед, и его губы шептали одно и то же: — Возвращайся. Возвращайся. Возвращайся. И он вернулся через три недели. Три недели в городе — суета, крики, пыль, звон монет. Он продал амулеты оптом, почти за бесценок, расплатился с долгами, раздал ненужные вещи. Знакомые спрашивали, куда он теперь, а он отвечал: «На север, к морю». Никто не удивлялся. Торговцы вечно в пути. А потом он купил то, что мог унести: книги с картинками, мягкую ткань, сладости в жестяной коробке, зеркальце в медной оправе. И пошёл обратно. Не на север, совсем в другую сторону. Лес узнал его. Ветви расступились, едва он пересёк границу, и тропа сама легла под ноги, та самая, знакомая, к ручью и старому дубу. Светлячки, ещё не проснувшиеся к вечеру, поднялись в воздух, освещая путь, и где-то в кронах запела та самая птица. Феликс ждал. Он стоял у дуба, на том же месте, где они попрощались, и когда Хёнджин вышел из-за деревьев, его лицо озарилось такой улыбкой, какой Хван не видел ни разу. Не робкой, не неуверенной, а счастливой. — Ты вернулся. — Я же клялся. Они стояли друг напротив друга и между ними было всего несколько шагов. Но никто не двигался. Просто смотрели. Просто запоминали этот момент. — Я принёс тебе кое-что, — сказал Хёнджин, сбрасывая мешок. — Книги. С картинками. Буду читать тебе вслух. Ткань. Она мягкая, можно сделать новую одежду. Сладости — они тают во рту. И ещё... Он достал зеркальце и протянул Феликсу. Тот взял его осторожно, двумя руками, и замер, увидев своё отражение. — Это я? — прошептал он. — Это ты. Феликс долго смотрел в медную оправу. На свои белые волосы. На рога. На пятна на скулах. На глаза — тёмные, большие, с золотыми искрами. А потом поднял взгляд на Хёнджина. — Я никогда не видел себя, — сказал он. — Нимфы не носили зеркал. Лес не отражает. Я знал, что я другой, но не знал, какой. А теперь... я вижу. — И что ты видишь? — Себя. — Он улыбнулся. Хёнджин подошёл ближе, взял зеркальце из его рук и отложил в сторону. Потом, сам не зная зачем, обнял Феликса. Просто обнял, прижимая к груди, чувствуя, как бьётся его сердце — медленное, спокойное, родное. — Я скучал, — сказал он глухо. — Так, будто мне отрезали половину меня. — Я тоже скучал. — Ликс обнял его в ответ, и его рога упёрлись Хёнджину куда-то в плечо. — Лес пытался утешить меня, но у него не получалось. Он не умеет быть тобой. Они стояли так долго. А потом сели у ручья и Хёнджин начал рассказывать. О городе, о рынках, о людях, о глупых сделках и случайных встречах. Феликс слушал, задавал вопросы, смеялся и хмурился, и его хвостик то вздрагивал от удивления, то замирал в задумчивости. И Хёнджин смотрел на него и думал, что вот оно. Вот то, ради чего стоит жить. Не золото, не слава, не удачная сделка. А этот момент. Этот ручей. Этот лес. Этот дух с белыми волосами и оленьими рогами, который стал ему дороже всего на свете. Он всё ещё не сказал ему о своей любви. Решил, что не сейчас. Не сразу. Пусть сначала привыкнет к тому, что он рядом. Пусть сначала поймёт, что такое дружба, о которой он столько спрашивал. Пусть сначала перестанет бояться, что его бросят. А потом он обязательно скажет. Когда-нибудь. — О чём ты думаешь? — спросил Феликс, заглядывая ему в лицо. — О том, что я наконец-то дома, — ответил Хёнджин. И это была чистая правда.