Протокол Импорта-4

Интерлюдия. Джирайя Джирайя появился на полигоне номер семь ровно в семь утра, с тем самым выражением лица, которое бывает у людей, только что принявших важное решение и теперь готовых его реализовать. В руках он держал свиток с формулой Расенгана, в голове — план обучения на месяц, в сердце — решимость сделать из этого мальчика настоящего шиноби. — У тебя месяц до финалов, — сказал он, присаживаясь на край тренировочной площадки. — Поэтому без лишней ерунды. Никаких долгих курсов. Никакой теории на полгода. Берём то, что работает, и доводим до результата. Расенган, жабий контракт, основы сеннин-модо. Всё просто и эффективно. Наруто сидел на траве, скрестив ноги, и смотрел на него с тем самым спокойным выражением, которое Джирайя уже научился распознавать как «я слушаю, но не согласен». Но сегодня было что-то другое. Сегодня Наруто просто кивнул. — Хорошо, — сказал он. Джирайя моргнул. Он ожидал всего, что угодно — «мне не нужны старые техники», «это неэффективно», «давай лучше поговорим про природную чагру». Но не этого. — Хорошо? — переспросил он, чувствуя, что что-то идёт не так. — Ага, — кивнул Наруто и встал. — Показывай. — Даже спорить не будешь? Наруто пожал плечами. — А зачем? Джирайя прищурился. — Подозрительно. — Я пришёл учиться. — Ты же понимаешь, что это обычно момент, когда ученики начинают говорить, что им нужны только свои уникальные техники? — У меня были такие мысли. — И? — Я передумал. Джирайя поднял бровь. — Почему? Наруто посмотрел на него совершенно серьёзно. — Потому что кое-кто четыре года назад умер, чтобы я мог нормально пройти этот путь, а не бегать по полю боя с дырками в ногах и доказывать всем, какой я крутой. На несколько секунд повисла тишина. Джирайя отвёл взгляд. Он всё ещё не до конца понимал этого ребёнка. Иногда перед ним был обычный мальчик — шумный, наглый, с вечной любовью к рамену и странным чувством юмора. А иногда из-за этих глаз смотрел человек, который говорил о смерти так спокойно, будто обсуждал не трагедию, а пункт технического задания. — Ладно, — наконец выдохнул Джирайя. — Тогда начнём с базы. Он достал небольшой резиновый шарик, наполнил его водой и протянул Наруто. — Контроль чакры. Суть Расенгана в том, чтобы заставить воду вращаться в разных направлениях одновременно. Это требует невероятного контроля. Наруто взял шарик, закрыл глаза и влил чакру. Через три секунды шарик лопнул. — Слишком грубо, — пробормотал он, вытирая воду с рук. — Надо тоньше. Он взял второй шарик. На этот раз он действовал медленнее, аккуратнее. Чакра текла ровным потоком, не взрываясь, не давя. Вода внутри шарика начала вращаться — сначала медленно, потом быстрее, потом ещё быстрее. Через десять секунд шарик лопнул, но уже от внутреннего давления, а не от грубой силы. — Лучше, — кивнул Джирайя. — Но всё ещё... — Я знаю, — прервал его Наруто. — Слишком медленно. Он взял третий шарик. И на этот раз произошло что-то странное. Наруто не просто влил чакру — он сделал что-то сложное, многоэтапное. Джирайя почувствовал, как чакра Наруто разделилась на несколько потоков, каждый из которых делал что-то своё. Один поток создавал вихрь. Второй удерживал форму. Третий балансировал давление. Через пять секунд шарик не лопнул. Он просто... исчез. Вода внутри превратилась в идеальную сферу вращения, которая существовала без оболочки, без контейнера, просто как чистая энергия. Джирайя смотрел на эту сферу и чувствовал, как у него по спине бежит холодок. — Как? — наконец спросил он. — Как у тебя так быстро получается? Наруто пожал плечами. — Я тысячи часов угробил на отработку контроля. Тайнай но Мизу, Суи но Дэнки. Все неправильные стихии. Фуин. Всё это тренирует микронный контроль. — Допустим, — медленно сказал Джирайя. — Но Расенган — это не просто контроль. Это вращение. Сила. — Именно, — кивнул Наруто. — И печать у меня не то убожество, какое поставил Минато. Джирайя замер. — Что? — Печать, — повторил Наруто. — Та, что Минато поставил мне на живот, чтобы запечатать Кураму. Она блокировала часть моих чакра-каналов. Я не мог нормально контролировать чагру, потому что половина каналов была перекрыта. — И что ты сделал? — Перестроил систему, — честно ответил Наруто. — Я вернул себе нормальность. Просто на неё наложены тысячи часов практики. Джирайя смотрел на него долго. Потом медленно усмехнулся. — Ты понимаешь, насколько это ненормальная мысль для твоего возраста? — Да. — И? — Мне не мешает. — Конечно. Джирайя поднялся и сложил печати. Чакра начала собираться в ладони. Постепенно. Без взрыва. Без вспышки. Просто вращающийся поток синей энергии, сжатый в идеальную форму. Расенган. Несколько секунд Наруто молчал. Он не восхищался. Не удивлялся. Он изучал. Джирайя заметил это выражение. Он видел его у Минато. И почему-то от этого стало немного неуютно. — Ну? — Красиво, — сказал Наруто. Джирайя улыбнулся. — Только красиво? — Нет. Ещё очень практично. Наруто чуть наклонил голову. — Но странно. Улыбка Джирайи исчезла. — Странно? Наруто подошёл ближе. — Можно? Джирайя протянул руку. Наруто не коснулся техники. Он просто смотрел. Как поток вращается. Как чакра удерживает форму. Как давление распределяется внутри. — Ты не пытаешься сделать удар сильнее, — сказал Наруто. — А что я делаю? — Создаёшь нестабильное вращающееся ядро и удерживаешь его в форме. Джирайя медленно моргнул. — Это и есть Расенган. — Да. — Пауза. — Но почему только одно? Джирайя нахмурился. — Потому что этого достаточно. — Для чего? — Для победы. Наруто посмотрел на шар в руке. — Нет. Для прямого столкновения. Он поднял взгляд. — Расенган — это четыре компонента, — начал Наруто, и его голос стал тем самым спокойным, методичным тоном, который бывал у него только тогда, когда он объяснял что-то сложное. — Ядро вращения. Удержание формы. Баланс давления. Отсутствие внешней оболочки. И всё это рассчитано на прямое столкновение. Ты создаёшь сферу, подносишь её к противнику и вдавливаешь. Это техника ближнего боя. Техника столкновения. — Именно, — кивнул Джирайя. — В этом её сила. — А если я не хочу сталкиваться? — тихо спросил Наруто. Джирайя замер. — Что? — А если я не хочу подходить к противнику? — продолжил Наруто. — А если я хочу атаковать на расстоянии? А если я хочу, чтобы Расенган делал что-то кроме «взрываться при контакте»? — Тогда тебе нужна другая техника, — медленно сказал Джирайя. — Нет, — покачал головой Наруто. — Мне нужна та же техника, но с другой архитектурой. Джирайя смотрел на него и чувствовал, как у него начинает болеть голова. Потому что он понимал: сейчас произойдёт что-то, что изменит его понимание мира. — Знаешь, что интересно? — сказал Наруто, и в его голосе прорезалась та самая нотка, которая бывала у него только тогда, когда он нашёл что-то действительно важное. — Что? — Вихрь с несколькими центрами существовал раньше. Ашура. Сын Рикудо. Его техника — это не один вихрь. Это несколько вихрей, которые вращаются вокруг общего центра. Джирайя встряхнул головой, будто просыпаясь. — Ты хочешь сделать копию техники сына Рикудо? — Нет, — покачал головой Наруто. — Я хочу понять, почему все после него решили, что одного ядра достаточно. Он протянул руку, и в его ладони снова появилась сфера Расенгана. Но на этот раз что-то было не так. Сфера не была стабильной — она вибрировала, пульсировала, как будто внутри неё было что-то ещё. — Смотри, — сказал Наруто. И сфера разделилась. Не взорвалась. Не разрушилась. Разделилась на две меньшие сферы, которые начали вращаться вокруг общего центра. Потом на три. Потом на четыре. Джирайя смотрел на эту систему из четырёх вихрей и чувствовал, как у него перехватывает дыхание. Потому что это было невозможно. Четыре вихря должны были разрушить друг друга. Четыре ядра должны были создать хаос. Но они не разрушались. Они не создавали хаос. Они работали вместе, как шестерёнки в механизме, компенсируя нестабильность друг друга. — Ты сейчас модифицируешь технику Четвёртого, — тихо сказал Джирайя. — Нет, — покачал головой Наруто. — Я возвращаю потерянную масштабируемость. Он замолчал, глядя на четыре вихря, которые продолжали вращаться в его ладони. — Минато создал Расенган, основываясь на технике Ашуры. Но он упростил её. Один вихрь. Одно ядро. Одна точка приложения силы. Это проще. Стабильнее. Легче контролировать. — Именно, — кивнул Джирайя. — Потому что несколько вихрей — это хаос. Они нестабильны. — Нет, — покачал головой Наруто. — Они не разрушают друг друга. Они компенсируют друг друга. Если один вихрь начинает терять стабильность, два других уравновешивают его. Это не хаос. Это избыточность. Это отказоустойчивость. Джирайя молчал. Потому что не мог найти ответа. — Ты понимаешь, что это безумие? — тихо спросил он. — Понимаю, — кивнул Наруто. — Но это не безумие. Это инженерия. Минато упростил технику Ашуры, потому что не понимал, как она работает. Он видел результат, но не видел архитектуру. А я вижу архитектуру. Он протянул руку, и четыре вихря снова слились в один — стабильный, ровный, идеальный. Джирайя смотрел на него и чувствовал, как у него начинает болеть голова. Потому что он понимал: этот мальчик только что сказал, что он умнее Минато. Не потому что он сильнее. Не потому что у него больше чакры. А потому что он понимает то, что Минато не понимал. — Ты пугаешь меня, — тихо сказал Джирайя. — Я не хочу пугать, — честно ответил Наруто. — Я хочу понять. И если я пойму, как работает архитектура чакры, я смогу создавать вещи, которых мир ещё не видел. Джирайя медленно свернул свиток. Потом посмотрел на Наруто. — Знаешь... — Что? — Ты первый ученик, который за один день понял Расенган лучше, чем я за двадцать лет. Наруто усмехнулся. — Так удобнее. — Для кого? — Для нас обоих. Теперь мы хотя бы понимаем, чему именно собираемся учиться. Джирайя тихо фыркнул, но в его глазах мелькнул интерес — тот самый, который появляется у старого мастера, когда он понимает, что перед ним не ученик, а кто-то, кто способен перевернуть всё с ног на голову. — Тогда давай, — сказал он. — Показывай, что ещё ты видишь в этой «архитектуре». Четыре вихря продолжали вращаться, компенсируя нестабильность друг друга. А Джирайя сидел рядом и впервые за долгие годы чувствовал себя не наставником, а учеником, который только начал понимать, как устроен этот мир. *** Я бесился. Нет. Не так. Бесился-бесился-бесился. Ебучий Расенган. Ну то есть не он сам по себе — техника как техника, рабочая лошадка. Проблема в чакре. Или в том, как она влияет на мозг. Когда на руке гудит это палево, очень хочется жахнуть. Хочется пойти и устроить фаллометрию, у кого Расенганы толще. А в каноне придурок из-за этого руку проебал. Решил, что сырая нестабильная чакра затащит катку против комбинированной стихийной атаки. Итог? Две калеки на сельской дискотеке. Не мой вариант. Мне моя рука как память дорога. И запускать в тело клетки Хаширамы я готов только при одном условии — Риннеган. А эти буркалки мне исторически не очень нужны. Потому что я не надеюсь на волшебные глазки и предпочитаю тихо ткнуть кунаем. Или остановить ток воды в теле противника. Или перегрузить нервную ткань. Да, блядь. Это, конечно, невидимо, бесшумно и хуёво продаётся — нельзя выйти на поле боя и крикнуть: «Сейчас я применю технику незаметного нарушения электропроводности нервной системы!» Народ почему-то больше любит: «Смотри, как я запускаю огромный огненный шар!» — зато куда лучше, чем бегать по полю боя с матюгальником «Ща вьебу». Не хочу. Но Расенган перспективен. Куда перспективнее, чем даже казалось Ашуре и Минато. Что меня натолкнуло на эту мысль? Вихревой барьер. Тот самый, раскритикованный Саске. Непрактичная фуин плюс непрактичная техника иногда в сумме дают прикольный результат. --- Я стоял на полигоне и смотрел на свою правую руку. В ладони гудел Расенган — четыре вихря, вращающиеся вокруг общего центра. Стабильно. Красиво. Бесполезно. Потому что если я потеряю концентрацию — всё взорвётся. И вместе с вихрями взорвётся моя рука. Джирайя стоял в стороне, чесал затылок и думал, что я пытаюсь сделать Расенган сильнее. Больше. Мощнее. Он уже привык, что если я молчу больше десяти секунд, это означает одно из двух: либо я придумал что-то полезное, либо что-то, из-за чего скоро придётся ремонтировать полигон. Нет, старик. Я делал его *другим*. --- Первый шаг — ускорение. Я влил больше чакры, и вихри завертелись быстрее. Сфера начала вибрировать, гудеть, как перегруженная трансформаторная будка. Джирайя нахмурился — он уже видел, что я делаю что-то в корне неправильное с его точки зрения. Второй шаг — перемешивание. Я начал распускать внешние слои, позволяя им стираться, испаряться, исчезать. Но одновременно подавал новую чакру изнутри, формируя свежие слои в центре. Внешнее уходило, внутреннее выходило наружу. Постоянный динамический обмен. Постоянное обновление. Сфера начала менять форму — не разрушаться, а перетекать. Как живая, текучая ртуть. Третий шаг — блин. Я ускорил вращение ещё сильнее и сознательно убрал центровку. Вихри больше не вращались вокруг единого центра — они вращались каждый сам по себе, но строго в одной плоскости. Сфера сплющилась, превратилась в диск. Тонкий, широкий, бешено свистящий блин чакры. Джирайя открыл рот, чтобы что-то рявкнуть про нарушение формы, но осекся и закрыл его. Потому что до его ветеранских мозгов наконец дошло: я делаю что-то, что полностью ломает его парадигму «концентрации силы». Четвёртый шаг — гарда. Я начал плавно загибать края диска, как гончар на круге. Края поднимались, заворачивались, формируя чашу. Не глубокую — просто достаточно, чтобы надежно закрыть ладонь. Как гарда на мече. Как защитный щиток на запястье. Теперь это была не сфера и не диск. Это была перчатка. Тончайший слой структурированной, вращающейся чакры, который облегал мою руку, защищая пальцы и кисть. Пятый шаг — отшвыривание. Я выкрутил обороты на максимум. Настолько сильно, что полностью потерял в убойности — эта штука потеряла плотность ядра и уже не могла разворотить чужую тушку, как классический Расенган. Но зато система приобрела принципиально другое качество. Центробежные потоки стали настолько мощными, что всё, что касалось этой перчатки, отшвыривалось. Не разрушалось — именно отбрасывалось прочь. Как капли воды от бешено вращающегося колеса. Если в такую защиту влетит чья-то пафосная комбинированная атака — мне даже не придется напрягаться с развеиванием или поглощением. Тупо отшвырнет вектором центробежных сил. Как мяч от бетонной стены. — Это... — Джирайя наконец обрел дар речи, осторожно разглядывая сияющий кокон на моей руке. — Ты просто уничтожил саму суть техники Минато. Он создавал идеальный таран. А ты... — А я создал идеальный кинетический щит, старик, — я лениво погасил технику, и воздух вокруг ладони перестал дрожать. — Зачем мне тратить тонны чакры на то, чтобы пересилить чужую технику лоб в лоб, если можно просто перенаправить её вектор в сторону? Физика, третий курс академии. Хотя откуда тебе знать, ты же в это время в бане подглядывал. --- Я открыл глаза и посмотрел на свою руку. Это больше не был Расенган. Это была перчатка — множество тонких слоёв вращающейся чакры, которые облегали мою правую руку. Она гудела, вибрировала, но не взрывалась. Потому что если один слой стирался от внешнего трения, его тут же заменял следующий, поднимающийся из глубины контура. Если один вихрь разрушался, его компенсировали остальные. Динамическая броня с постоянным обновлением пакетов данных. Это была не защита от внешнего мира. Это была защита от собственной тупости. Джирайя подошёл ближе. Он смотрел на мою руку с выражением человека, который только что увидел, как его ученик походя разобрал швейцарские часы и собрал их заново, но уже как промышленный перфоратор. Парадигма «идеальной формы», которую так долго вылизывал Минато, только что со свистом вылетела в трубу. — И что это? — хмуро спросил Санин, инстинктивно убирая руки за спину. — Вихревая перчатка... Хм. Узумаки Котэ? «Котэ? — Лис внутри ментального пространства откровенно захохотал, катаясь по полу клетки. — Хвостатый хоть? С ушами?» «Не тот котэ, балбес, — мысленно огрызнулся я. — А японский. Тот, который доспех, наруч. Ну а чё, у оригинального Нарика был пафосный РРРРРАСЕНГАН, который надо вбивать во врага с криком. А у меня — сугубо авторская хуйня. Инженерная доработка базового проекта». — Узумаки? — переспросил Джирайя, и его брови медленно поползли вверх. — Да! — сварливо заявил я, вытягивая руку вперед. — Моё изобретение, личный патент, никаких жабьих копирайтов. Имею право клеймить марку. — Котэ? — Да. — Просто котэ? — Ну да. — Без «великого», «небесного», «абсолютного»? — А зачем? Перчатка задумчиво свистела, плотно обвивая ладонь. Воздушные потоки были настолько выверенными, что прилетающие из воздуха пылинки и мелкие травинки не сгорали, а просто отрикошечивали в стороны по идеальной касательной траектории. Центробежная сила в действии. — Это мой щит от глупости. Джирайя смотрел на мою руку. Потом на бешено вращающуюся чакру. Потом снова на мою руку, силясь отыскать там хоть один знакомый узел плетения. — Какой ещё глупости? — Своей преимущественно. — То есть? Я повернул ладонь тыльной стороной к лицу, любуясь идеальной стабильностью локального вихря. — Узумаки Котэ защищает самое дорогое. Старик, тратить тонны чакры на барьер для всего тела — это экономически нерентабельно. Мне не нужен щит на всю тушку, потому что вся тушка мне не одинаково дорога в данный конкретный момент боя. Синяк на бедре заживет за пару дней. А вот эта рука... Эта рука делает печати. Эта рука создаёт техники. Эта рука держит инструменты и пишет фуин-массивы. Её нельзя потерять из-за одной единственной тактической ошибки. Если мне выбьют правое запястье — я труп. Значит, периферию мы изолируем и защищаем в первую очередь. Джирайя резко стал серьёзнее. Веселая маска Санина осыпалась, обнажая лицо генерала Третьей мировой. Он наконец понял архитектуру моего мышления. Я не создавал пафосное оружие против абстрактного врага, чтобы мериться с ним длиной чакроканалов. Я создавал жесткую систему минимизации рисков от собственного провала. — Ты сделал технику, которая защищает пользователя от его собственных косяков, — тихо, очень веско сказал он. — Да. Чистый прагматизм. — Зачем, Наруто? Откуда в тебе это? Я посмотрел ему прямо в глаза — спокойно, без подросткового вызова: — Потому что люди ошибаются, старик. Всегда. Даже гении. Особенно гении, которые думают, что контролируют стихию, удерживая в кулаке искрящую гремучку. Джирайя тяжело вздохнул, ссутулился и как-то разом потерял всю свою напыщенную монументальность. — Ты иногда звучишь как старик, переживший три войны, — негромко резюмировал он, качая головой. — У Минато в твоем возрасте глаза горели. А ты... ты считаешь пользу техники. Я пожал плечами. — Я много видел тупых людей. Большинство из них заканчивают на кладбище. Я туда пока не тороплюсь. Джирайя молчал. Потом медленно, очень медленно кивнул. — Минато потратил три года на создание Расенгана, — тихо сказал он. — А ты за месяц сделал его... другим. — Не другим, — поправил я. — А тем, чем он был и всегда. — Чем же? — Вихрем, старик. Но почему-то все решили, что вихрь это кунай, когда это щит. Джирайя посмотрел на меня с тем самым выражением, которое бывает у людей, только что понявших, что их ученик — не совсем человек. — Ты пугаешь меня, — сказал он. — Это комплимент? — Нет. Это констатация факта. Я усмехнулся и посмотрел на свою руку. Перчатка всё ещё вращалась — десятки слоёв, каждый из которых работал независимо. Если Саске попробует повторить свой канонный трюк с Чидори — будет сюрприз. Потому что раньше: прокол — победа. Теперь: прокол — первый слой. И пока он будет пробивать десятый слой, я вырублю ему синовиальную жидкость в коленочках. И буду гулять вокруг него кругами, пока он пучит шаринганы и размахивает чидорями. Инвалид пучеглазый. — *Красавчик*, — протянул Кьюби из глубины печати. — *Снова «нет плохих техник, есть кривые руки»?* — Да, — кивнул я, не отрываясь от перчатки. — *Это скучно.* — Зато эффективно. — *Ты звучишь как Шикамару.* — Или Мито. Учиха все лентяи, забыл? Кьюби фыркнул и замолчал. А я продолжал смотреть на свою руку, на эту перчатку из десятков слоёв вращающейся чакры. И думал о том, что Минато, наверное, гордился бы. Или ужасался. Я до сих пор не мог решить, что хуже. *** Через несколько дней Джирайя пришёл на полигон с тем выражением лица, которое бывает у людей, собирающихся сделать вам предложение, от которого нельзя отказаться. В руках он держал свиток, перевязанный верёвкой с характерным запахом болотной воды. Он был доволен собой. Он был готов передать наследие. Он был уверен, что на этот раз ученик оценит масштаб. — Хорошо, — сказал он, усаживаясь на бревно. — Расенган ты понял. Быстрее, чем я ожидал. Теперь следующий уровень. — Сендзюцу, — кивнул я, не поднимая глаз от тетради, в которой записывал расчёты по перчатке. — Да. Через жаб. — Через жаб, — повторил я, продолжая писать. Джирайя развязал свиток с торжественным видом человека, вскрывающего древний артефакт. — Контракт с горой Мёбоку. Я проведу тебя через ритуал, и ты сможешь... — Нет. Джирайя замер. Потом медленно закрыл свиток и посмотрел на меня так, будто я только что отказался от бесплатного обеда у самого лучшего повара в мире. — Даже не подумал? — Подумал, — я отложил карандаш и посмотрел на него. — Тысячу раз. И каждый раз приходил к одному и тому же выводу. — Какому? — Я не хочу превращаться в жабу. Джирайя нахмурился с тем выражением обиды, которое бывает у людей, когда кто-то отказывается от их любимого ресторана, даже не посмотрев меню. — Это не превращение. Это режим. Сеннин-модо — это... — Пока режим, — перебил я. — А потом глаза. Потом бородавки. Потом необходимость спрашивать у огромного земноводного разрешение пользоваться энергией природы. Каждый раз одно и то же: ты берёшь чужой API и платишь за него собственной физиологией. — Ты говоришь так, будто это... — Зависимость, — закончил я. — Потому что это зависимость. Ты не контролируешь природную чакру. Ты арендуешь её у жабы, которая решает, сколько тебе дать и когда отключить. Это не инструмент. Это подписка. И я не хочу платить за токены. Джирайя смотрел на меня с выражением человека, который только что понял, что его ученик сравнивает горных жаб Мёбоку с арендой недвижимости. Он открыл рот, закрыл, открыл снова. Я видел, как на его виске начала пульсировать вена. — Тогда змеи, — сказал он, решив зайти с другой стороны. — Нет. — Почему?! — Они кусаются, — честно ответил я. — У них зубы загнутые внутрь, и если такая цапнет — хрен выдернешь, только мясо с собой унесёт. А ещё они воняют. Не болотом, как жабы, а чем-то сладковатым, трупным. Я не люблю, когда меня кусают, и не люблю запах разложения. Нет, спасибо. Джирайя сжал свиток в кулаке так, что верёвка натянулась до предела. Я видел, как его челюсть сжалась, а потом медленно разжалась — он взял себя в руки. — Тогда что тебя вообще интересует?! — рявкнул он, теряя самообладание. — Жабы — нет. Змеи — нет. Ты что, собираешься использовать природную чакру голыми руками, как какой-то дикарь?! — Я хочу как Хаширама, — честно ответил я. — Прямой доступ. Без посредников. Без контрактов. Без превращений. Просто беру природную чакру из воздуха и использую. Джирайя моргнул. Он явно не ожидал такого поворота. — Это невозможно. — Почему? — Потому что так никто не делает! — Это ответ ленивого человека, — я посмотрел на него без тени смущения. — Хаширама делал. Значит, существовал более чистый протокол. Раз существовал — почему исчез? Джирайя молчал. Потом медленно, очень медленно начал чесать затылок. Я видел, как в его глазах мелькают мысли — старые, устоявшиеся, которые вдруг начали трещать по швам. Он пытался найти ответ, но не находил. Я сжалился. — Ладно. Если без посредника совсем никак не получится… тогда слизень. Джирайя моргнул. — Слизень?! — Да. — Почему?! — Потому что из всех призывов она хотя бы не пытается сделать меня похожим на себя, — я пожал плечами. — Жабы дают жабо-режим. Змеи дают змеиные глаза. А Кацую? Она просто существует. Рядом. Не требует, чтобы ты отращивал рога или чешую. Она даже разговаривает приятно — без кваканья и шипения. — Ты же в курсе, что Цунаде так и не стала сеннином? — спросил Джирайя, и в его голосе послышалась лёгкая насмешка. — Потому что эгоистка, — кивнул я. — «Я собираю силу. Сила вся для меня». Бла-бла-бла. Ты такой же, кстати. — ЧТО?! — Что слышал, — я посмотрел на него без тени смущения. — Кацую — это распределённая сила. Как жуки Абураме. Один слизень — ничто. Миллион слизней — система. Для этого нужно уметь мыслить как коллективный разум. Задачка точно не для шиноби, привыкшего, что всё вращается вокруг его чакра-каналов. Джирайя замолчал, глядя на меня так, будто у меня на лбу вырос третий глаз. Он явно пытался переварить услышанное, но его старый мир не хотел уступать место новому. — Слишком большая зацикленность на себе, — продолжил я, не давая ему опомниться. — Даже в режиме слияния с природой вы ведёте себя как вор в огороде. Прийти, быстренько нахапать, использовать, пока не успело вытечь из клеточных мембран. А потом, блин, удивляетесь — а что это карман рвётся, а вас то ли в камень превращает, то ли бородавки на носу отращивает. — Наруто, это древнее искусство... — попытался вставить веское слово Джирайя, но его авторитет сейчас весил не больше, чем сухой лист. — Это костыли, — отрезал я. — Хаши-оджи костылями не пользовался. Он не просил жаб подержать его за плечи. Знаешь почему? Потому что он не пытался *забрать* силу леса себе. Он *расширял своё восприятие*, временно включая себя в гештальт-систему окружающего пространства. Он становился лесом. Я сделал паузу, давая ему возможность осмыслить. — А Кацую — она и есть Лес Шикоцу. Она идеальный вычислительный массив. Чтобы синхронизироваться с ней, нужно многопоточное мышление. Нужно размыть своё «Я», распределить сознание по миллиону узлов сети. Обычный шиноби от такого словит ментальный синий экран смерти и навсегда останется овощем. Но я немножко отличаюсь. Хотя бы тем, что у меня второй поток сознания в печати сидит. — *Я не второй поток сознания, ты, обезьяна! — рявкнул Кьюби. — Я — биджу!* — Да, и у тебя лапки, — мысленно огрызнулся я. Джирайя стоял неподвижно. Его рот был открыт, но звук не выходил. Он напоминал рыбу, которую только что вытащили из воды и забыли положить обратно. — Только не думай, что Кацую даст тебе сендзюцу, — наконец выдавил он. — Знаю. — Тогда зачем? — Посмотреть, — честно ответил я. — На то, как работает распределённый интеллект. Кацую — это гештальт-организм. Лес Шикоцу. Миллион слизней, которые думают как один. Если я пойму архитектуру — я смогу воспроизвести принцип без посредника. Пойми, Джирайя, я не хочу быть частью чужой системы. Я хочу понять, как система работает, чтобы создать свою. Он молчал. Потом медленно, очень медленно кивнул. — Ты ненормальный, — тихо сказал он. — Возможно, — согласился я. — Но я хотя бы знаю, чего хочу. — *И чего же ты хочешь, мелкий?* — спросил Кьюби с искренним любопытством. — Я хочу, чтобы мир перестал быть магией, — ответил я мысленно. — И стал инженерией. Чтобы каждый мог понять, как устроено всё вокруг. Чтобы не нужно было верить — достаточно было знать. — О, блядь, — протянул лис. — Опять твоя тяга перестроить весь мир. — Нет, — покачал я головой, глядя на Джирайю. — Простая десакрализация знания. Я это уже делал, не впервой. --- Вечером Джирайя ушёл, бормоча что-то про «упрямого ублюдка» и «Минато тоже был таким, только вежливее». Я проводил его взглядом, потом собрал свои записи и пошёл домой. В коридоре дома Учиха я услышал голос Саске. — Я освою Чидори. Я остановился. Повернулся. Саске стоял в дверном проёме своей комнаты, сжимая правую руку. На его ладони, между пальцами, плясали маленькие голубые искры. Он сжимал кулак так, что костяшки побелели. Под глазами залегли тёмные круги. Кожа на руке была красной, с тонкими ожогами, идущими от запястья к локтю. Я посмотрел на его руку. На ожоги. На концентрацию в его глазах. На то, как его пальцы слегка дрожали от напряжения. Он явно пытался повторить то, что видел у Какаши, и делал это так, как делают все упрямые гении — через боль и силу воли. И медленно улыбнулся. Не злорадно. Не высокомерно. А как человек, который увидел очень интересную инженерную проблему. — Что? — нахмурился Саске. — Ничего. — Ты улыбаешься. — Просто подумал. — О чём? Пауза. — Что тебе, наверное, никто не объяснил, что молния очень плохо дружит с биологией. Саске опустил руку. Искры погасли. Но ожоги остались — красные, воспалённые, явно болезненные. Он сжал пальцы, и на его лице мелькнула тень сомнения. — Ты опять начинаешь? Я посмотрел на его ладонь. — Суи но Дэнки практичнее. Я же тебе показывал — бесшумно, без ожогов, без риска остановки сердца. — Ты сам говорил, что нужны громкие техники, — Саске скрестил руки на груди. — Они продаются легче. Камеры смотрят. — Было, — кивнул я. — Я помню. Просто не дай технике овладеть собой. — О чём ты? — О том, что когда в руке миллион вольт, сильно охота ебануть, — я говорил спокойно, глядя ему прямо в глаза. — По себе знаю. Заказчик будет доволен, но... — я усмехнулся и оборвал себя. Потому что дальше начиналась территория, на которую я не хотел заходить без подготовки. Я посмотрел на его руку. На ожоги, которые он игнорировал. На дрожь в пальцах, которую он старался скрыть. — Я просто надеюсь, что ты сделал страховку. — Какую страховку? — От самого себя, — честно ответил я. — Ты собираешься использовать своё тело как проводник для тысячи вольт. Твои нервы — это медные провода. Твоё сердце — это насос, который качает электролит. И если хоть на миллисекунду разряд уйдёт не туда... — я не закончил. Не нужно было. Саске смотрел на свою руку, и я видел, как в его глазах мелькнуло что-то — не страх, нет. Сомнение. Маленькое, крошечное сомнение, которое, если его правильно подкормить, может спасти жизнь. Он сжал пальцы в кулак и спрятал руку за спину. — Спокойной ночи, Саске, — сказал я и пошёл к себе. Он не ответил. Он стоял в дверном проёме и смотрел на свою руку, на ожоги, на следы собственной глупости. --- Я закрыл дверь своей комнаты и устало повалился на кровать. В голове крутился тяжелый массив мыслей — о Кацую, о распределённых вычислениях, о том, что биом Леса Шикоцу может стать ключом к истинному Сендзюцу. Но сейчас меня сильнее триггерил Саске. Нулевой постулат неправильных стихий. Этот гений кланового масштаба умудрился забыть самый фундамент. — И зачем ты распинался перед Учихой? — вкрадчиво спросил Кьюби, на удивление без обычной своей площадной агрессии. — Ты же знаешь, что он тебя не послушает. У них фамильное упрямство в ДНК прописано. — Знаю, — честно ответил я, глядя в потолок. — Но смотреть на это больно физически. Он думает, что Чидори — это вершина силы. А это просто прожорливый, искрящий инструмент с отвратительным КПД. Если ты не понимаешь физику своего оружия, оно выжрет твои чакроканалы быстрее, чем ты добежишь до цели. Качать Суи но Дэнки и использовать естественную разность потенциалов — это для слабаков, ага. Проще же генерировать киловатты из собственной тушки, насилуя мясо. — И что ты сделаешь, когда он полезет проверять свою гремучку на тебе? — Ничего. Он должен сам решить, что ему ближе — пафосно сдохнуть от истощения или включить мозги и жить. — А если выберет пафос? — Лис внутри довольно зашевелился, предвкушая драку. Я поднял правую руку. Кожа на ладони казалась абсолютно обычной, но под ней уже формировался едва заметный вихревой контур. Моя новая игрушка. — Тогда его ждет очень неприятный сюрприз. Векторный. Моя перчатка тупо отшвырнет его Чидори центробежным потоком, не дав даже коснуться моей одежды. Вся эта хваленая пробивная мощь улетит в сторону вместе с его траекторией. А дальше я просто отработаю кунаем. Тихо. Без спецэффектов и криков на всю локацию. Ну или пропишу ногой по шее, если в этой лохматой голове осталась хоть капля тормозной жидкости. — Жёстко, — одобрительно хмыкнул Кьюби. — Чисто по-нашему. Но я надеюсь, до членовредительства не дойдёт. — Я тоже, — вздохнул я, роняя руку. — Брат все-таки, хоть и тупенький. Понабирают по объявлению в напарники... Я перевернулся на бок. Мысли снова уплыли к Лесу Шикоцу. Гигантский слизень, который представляет собой единую экосистему, разделенную на миллионы автономных узлов. Мой тип архитектуры. Наверняка Хаши-оджи именно так свой сеннин-модо и заводил — напрямую через биом, без жабьих костылей и посредников. Откуда бы еще у его внучки взялся этот контракт? — Ты реально собрался напрашиваться в ученики к этой проигравшейся бабе? — с подозрением спросил Кьюби. — Реально. Она ищет «дядюшку Фуинщика», который перевернул ей весь учет черного рынка. И если Цунаде узнает, что этот таинственный гений печатей — двенадцатилетний пацан из Конохи, она меня, скорее всего, закопает прямо за Лесом Смерти. Но перспектива получить бункер в компании высокоинтеллектуального гештальт-организма с приятным голосом перевешивает все риски. Кацую в душу не лезет, под себя мою личность перестроить не пытается. Жабы со своими пророчествами и тарифами на токены идут лесом. Кацую — это чистая, распределенная сеть. Она поймет мой подход к неправильным стихиям лучше любого Санина, потому что сама является этим пространством. — Ты ненормальный, Саня. Но логика в твоем безумии мне нравится. — Я просто умею считать затраты чакры, пушистый, — я закрыл глаза, запуская процесс планирования. Встреча с Цунаде. Аккуратный шантаж контрактом. Синхронизация с Кацую. И, наконец, выход из этой дурацкой чужой игры, где нам с Лисом прописали роли пушечного мяса. Пора писать свои правила. И начнем мы их с правильной маршрутизации потоков данных.