Протокол Импорта-4

Госпиталь встретил меня запахом. Не тем больничным, стерильным, от которого в носу щиплет, а чем-то тягучим и липким — смесью крови, пережжённой чакры и дешёвого антисептика, которым здесь поливали всё, что не двигалось. Коридоры гудели. Не словами — звуками: шаги, хрипы, короткие команды, звон металла, где-то плач. Чужой, не мой. Я вошёл в приёмный покой, и меня сразу же перехватила медсестра. Молодая, с красными глазами и повязкой на рукаве — из нашего клана. Она уже не смотрела на людей как на людей. Она смотрела на них как на очередь. — Наруто-кун, — сказала она, не здороваясь. — Седьмой коридор, три пациента с отказом чакра-каналов после снятия талисманов. Ещё двое с ожогами третьей степени, у одного наложен "попец", но он не сработал. Ещё... — Стоп, — я поднял руку. — Давай так: я иду к тем, у кого отказ каналов. Ожоги — к Цунаде. Или к тому, кто у неё дежурит сегодня. — Она сама сегодня, — медсестра поморщилась. — Она уже вторые сутки не спит. И у неё... — Мне плевать, — перебил я, уже шагая в сторону седьмого коридора. — У меня тоже есть жизнь. Но я здесь, потому что здесь кто-то должен быть. И я не собираюсь смотреть, как люди умирают, пока твоя начальница доказывает, что она сильнее всех. Она не ответила. Только проводила меня взглядом, в котором было что-то среднее между благодарностью и обречённостью. В седьмом коридоре меня уже ждали. Трое. Двое лежали без сознания, их лица были серыми, как бумага для талисманов, а дыхание — прерывистым, будто они забыли, как это делать. Третий сидел на кровати, сжимая руку медсестры и смотрел на меня с надеждой. — Я снял талисман, — сказал он, и его голос дрожал. — Он сказал, что это защита от кунаев. А у меня... у меня руки перестали слушаться. И ноги. И я не могу... — Вдохни, — сказал я, опускаясь перед ним на корточки и хватая его запястье. — Просто вдохни. Я сейчас что-то сделаю. Я достал из потокового хранилища фляжку с тушью, чакрабумагу и набросал стабилизирующую печать. Быстро, почти на автомате, не задумываясь о том, как это выглядит со стороны. Только когда я приложил её к его груди, он выдохнул — и я понял, что он не дышал последние несколько секунд. — Спасибо, — прошептал он, закрывая глаза. Я уже не слышал. Потому что в коридоре снова раздался голос медсестры: — Наруто-кун! Срочный вызов, сто первая палата! Обратный ток чакры! Я поднялся. Пошатнулся, но удержался. И пошёл. В коридорах госпиталя было шумно. Медсёстры носились с носилками, где-то кричал врач, а из палат доносились команды, которые звучали как что угодно, только не медицинские инструкции. Особенно мне нравилось: — Теперь не глотай! — Горячая крошка! — Поработай языком! Я усмехнулся. Если бы не знал, что здесь спасают людей, можно было бы подумать, что я случайно попал на съёмки фильма для взрослых. Но нет. Это был просто госпиталь в кризисный день, когда "сказки дядюшки Фуинщика" подвели слишком многих. А моя фляжка с тушью становилась всё легче. В сто первой палате меня ждал тот самый пациент. Чуунин, лет тридцать, с лицом, которое уже начало синеть от перегруза. Он изгибался на кровати мостом, и его чакра пульсировала так, что я чувствовал её даже без сенсорного восприятия. — Щуп! — крикнул я, выхватывая печать и набрасывая её на его низ живота. — Суи но Дэнки! Разряд. Короткий, точный. Опалённый бумажный талисман отошёл от кожи, и я с удовлетворением увидел, как его дыхание начинает выравниваться. Пять минут покоя. Потом седативное. Но я уже не мог остановиться. Я стоял в коридоре госпиталя, сжимая в руке пустую фляжку, и смотрел на то, как наступает новый день. Солнце только начинало подниматься, окрашивая стены в золотистый цвет, но здесь, внутри, было всё так же темно и душно. Я закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Запах крови и лекарств. Звук шагов. Где-то за стеной кто-то кричал. Где-то рядом кто-то плакал. Это был мой мир. По крайней мере, сейчас — пока не появится новый Маляр. — Наруто-кун, — раздался голос за спиной. — Вы идёте? Следующий пациент уже готов. Я открыл глаза и кивнул. — Иду. *** Я влетел в кабинет без стука. Она сидела за столом, уткнувшись лбом в сложенные руки, и даже не подняла головы. Рядом — стопка пустых чашек, запах табака и усталости. Я навис над столом и грохнул ладонями так, что чернильница подпрыгнула. — Цунаде-химе, какого дьявола я не вижу здесь твоего призыва?! Она дёрнулась. Подняла голову, и в её глазах мелькнуло что-то среднее между усталостью и яростью. — Что?.. — Зови слизняка, бабка, блядь! — рявкнул я, выставив «попца» перед собой. Чисто на всякий случай. Она смотрела на меня так, будто я только что плюнул ей в лицо. Потом медленно выпрямилась, и я увидел, как её руки сжимаются в кулаки. Запах табака стал резче. — У меня нет чакры даже на малый призыв, — сказала она, и в голосе зазвенела сталь. — Я не могу призвать Кацую. Даже маленький кусок. — Пиздишь, — ядовито фыркнул я, складывая руки на груди. — У тебя океан чакры Узумаки. Ты просто не хочешь. Она замерла. Я видел, как её лицо медленно меняется — от ярости к чему-то, что я не мог прочитать. К осознанию. Что я знаю. Что я прекрасно знаю, что такое бывает. — Ты не понимаешь, — сказала она, и в голосе появилась та самая горечь, с которой признаёшь собственное бессилие. — Даже с чакрой я не могу призвать её целиком. Только кусок. Мне нужна чакра, чтобы... — Ах да! — перебил я, театрально хлопнув себя по лбу. — Ведь нет никакой техники передачи чакры, правда? И ты не можешь просто взять у кого-то чакру и использовать её. Это же невозможно. Она молчала. Руки сжимались и разжимались. — Есть, — сказала она наконец, и в голосе не было ни злости, ни вызова. Только тишина. — А, — кивнул я, выдерживая паузу. — Но ты не можешь её использовать. Наверное, это какое-то киндзюцу. Или тебе просто запрещено. Или... Я сделал паузу, глядя на неё сверху вниз. — Или ты просто слишком гордая, чтобы попросить. Она сжала кулаки. Я видел, как она пытается взять себя в руки — и не может. Потому что усталость уже взяла верх над гордостью. — Я пойду, — сказал я, разворачиваясь к двери. — У меня печати. Я взялся за ручку двери. — Поспи немного, — сказал я, не оборачиваясь, — тебе нужно. Тишина. Я уже открывал дверь, когда услышал её голос. Не тот, которым она командовала медсёстрами. Не тот, которым она орала на меня в прошлый раз. А тот, который остаётся, когда уже не можешь делать вид, что ты сильнее всех. — Пожалуйста. Я остановился. — Мне нужно, чтобы ты дал мне чакру. Я медленно повернулся. Она стояла, опустив руки, и смотрела на меня. В её глазах не было ни вызова, ни гордости. Только усталость. И что-то, похожее на благодарность за то, что я не ушёл. — Попроси, — сказал я. — Меня не интересуют твои потребности. Она сдавила кулаки до хруста, зелёные глаза устало уставились мне куда-то в переносицу. — Какая-то проблема? — Проблема попросить, ты имеешь в виду? — Наруто, — она с шумом выпустил воздух сквозь зубы, едва сдерживаясь, чтобы меня не ударить. — Дай мне чакры. — Лады. Она кивнула. — Договорились. Я вернулся к столу и сел на стул напротив неё. — Бери сколько нужно, — сказал я. — У тебя всё равно резерв меньше. И бьякуго полупуста. Она усмехнулась. В этой усмешке было что-то — усталое, почти горькое, но настоящее. — Ты — засранец, — сказала она. — Угу, — ответил я. — Начинай. Она положила руку мне на живот. Я почувствовал, как чакра начинает двигаться. — Терпи, — сказала она. Я закрыл глаза и приготовился к тому, что будет пиздецки больно. *** Она положила руку мне на живот, туда, где под кожей пульсировала печать. Я почувствовал, как чакра начинает двигаться. Сначала — медленно, почти невесомо. Потом быстрее. — Терпи, — сказала она. Я закрыл глаза. Первые секунды были почти приятными. Лёгкое тепло разливалось по телу, и я чувствовал, как чакра начинает перетекать из меня в неё. Но потом всё изменилось. — Пристегните ремни, — выдохнул я сквозь зубы. — Рейс в пиздецому отплывает. Это было как будто кто-то открыл кран и начал выливать из меня всё. Я чувствовал, как моя чакра уходит, как тело становится пустым, как мышцы начинают дрожать от напряжения. Я не мог пошевелиться. Я не мог дышать. Я просто сидел и чувствовал, как из меня вытягивают всё, что у меня было. — Я говорила, что будет больно, — сказала она, не отрывая руки. — Заткнись... и работай... — Как ты бесишь, — она удвоила скорость откачки. Я стиснул зубы. В голове зашумело, и я услышал голос Кьюби: "Ты идиот. Ты понимаешь, что она может тебя убить?" "Похуй, — мысленно ответил я. — Пляшем." "Ты не справишься." "Тогда будет большой бабах, и эти люди перестанут страдать." Я не знаю, сколько это длилось. Может, пять минут. Может, час. Я просто сидел и чувствовал, как моя чакра уходит, как тело становится лёгким, как сознание начинает плыть как от самой сладкой кровопотери в жизни. Где-то на периферии я слышал, как Цунаде тяжело дышит, как её руки дрожат, но не останавливаются. — Почти... почти всё, — сказала она. — Ещё немного. — Бабка, — прохрипел я. — Не халтурь. Она усмехнулась. И я почувствовал, как поток чакры усиливается. А потом всё закончилось. Цунаде убрала руку, и я рухнул на стол, чувствуя, как мир плывёт перед глазами. — Всё, — сказала она, и в её голосе появилась та самая сила, которой не было час назад. — Я закончила. Я поднял голову. Она стояла, выпрямившись, и в её глазах горел тот самый огонь, который я видел у неё на войне. Настоящий. Боевой. — Угу, — прохрипел я. — Зови слизняка. Она посмотрела на меня, и в её взгляде мелькнуло что-то — благодарность, уважение, или просто усталость, которая уже не имела значения. — Спасибо, — сказала она. Я отмахнулся и растянулся у неё на столе. Она вылетела из кабинета. Я слышал, как её шаги затихают в коридоре, и как через несколько секунд она кричит: «КУЧИЁСЕ НО ДЗЮЦУ!» Громко, отчётливо, с той силой, которую даёт полный резерв. А я лежал на столе и мне было за-е-бись. "Ты идиот", — сказал Кьюби. "Знаю, — мысленно ответил я. — Поделись янчиком." "Ты с ума сошёл? Ты только что отдал всё!" "Не жопь давай, половик, — фыркнул я. — А то проблююсь." Кьюби ворчал. Но я чувствовал, как внутри начинает разливаться тепло — та самая ян-чакра, которая помогала мне восстанавливаться. Медленно, капля за каплей. Я закрыл глаза. И через несколько минут почувствовал, как в кабинет заглянула медсестра. — Наруто-кун? — Хм, — я вежливо открыл один глаз. — Цунаде-сама сказала, чтобы я принесла вам сладкого. И чтобы вы не вставали, пока не поедите. — Угу, — я зевнул, отодвигаясь, чтобы освободить место под тарелку. Опять мерзкие данго. Мням. Жевать было лениво. Почему-то в этом мире не прижилась идея кормить больного куриными бульонами и бифидумбактеринами. Печаль. Мням. Мням. Какой-то сок. Или отвар. Чёрный чай здесь не уважали. А про его же компанию с лимоном и мёдом... А в голове Кьюби ворчал, но уже без злости. "Ты идиот", — повторил он. "Я тоже тебя люблю, — мысленно ответил я. — Страдай, половик." И мысленно обнял лиса. Где-то в коридоре послышался шум. Голоса. Шаги. А потом — тот самый голос, который я ждал. — Здравствуй, Наруто-кун, — сказала Кацую, и я почувствовал, как её присутствие заполняет комнату. — Я слышала, что ты помог Цунаде. Я поднял голову. На полу сидел маленький слизняк, смотрел на меня, и в его взгляде было что-то — уважение, или просто любопытство. — Пиздец, — сказал я. — Говорящий слизняк. Кажется, в чае были грибы и меня глючит. — Пиздец, — сказал я, уставившись на слизняка. — Уже глюки вижу. Слизняки разговаривают. — Это не глюки, — спокойно ответил маленький слизняк. — Я одна из копий Кацую. Меня оставили присмотреть за тобой, пока основная часть стабилизирует палаты. Я покосился на него, потом на тарелку с данго. — Слушай, а если тебя посолить, будет бзь? Или глюки-слизняки иммунны к соли? Слизняк помолчал секунду, будто всерьёз обдумывал вопрос. — Я не еда, — наконец выдал он с той самой невозмутимостью, от которой хочется одновременно смеяться и плакать. — Это плохо, — буркнул я. — Какая от тебя тогда польза? — Я полезная! — возмутилась Кацую. — Непохоже. Можешь вырасти чтоб как подушка? На столе неудобно, он плоский. Слизняк помолчал. Потом медленно, очень медленно, начал увеличиваться в размерах. — Устраивает? — спросил он, когда стал размером с небольшую подушку. Я посмотрел на него. Потом на стол. Потом снова на него. — Устраивает, — сказал я, укладываясь на него головой. — Мягко. — Я не подушка, — сказала Кацую, и в её голосе послышалась обида. — Ты не подушка. Ты многофункциональное... мням.... Через мгновение я уже спал. *** ### Сцена 4. Пробуждение Я проснулся оттого, что кто-то тряс меня за плечо. Сначала я подумал, что это продолжение кошмара про откачку чакры, но потом понял — Кацую. Я всё ещё лежал на ней головой. И она была... сухой. — Наруто-кун, — сказала она спокойно. — Ты проспал уже два часа. Цунаде стабилизировала всех пациентов с обратным током. Можешь не волноваться. Я приоткрыл один глаз. Кацую всё ещё была размером с подушку. И сухая. Ей, наверное, некомфортно. — М-м-м, — сказал я вместо ответа. — Ты хочешь пить? — спросила Кацую, и в её голосе послышалась забота. Я не ответил. Вместо этого я протянул руку, сосредоточился — и из воздуха на моей ладони начала собираться вода. *Суи но Мизу*. Маленькая струйка, едва заметная. Я аккуратно полил Кацую. Она стала влажной. Блестящей. Счастливой. Кацую замерла. Я перевернулся на другой бок и закрыл глаза. — Ты чё сделал? — спросила она, и в её голосе было такое искреннее недоумение, что я даже приоткрыл глаз. — Слизняк должен быть мокрый, — сказал я, как само собой разумеющееся. — Ну... да! — возмутилась она. — Но суйтон! У тебя же нет чакры! — Чакры нет, — согласился я, закрывая глаза. — А вода — есть. Кацую молчала. Я чувствовал, как она переваривает услышанное. Это заняло у неё несколько секунд. — Ты странный, — сказала она наконец. — Я знаю, — ответил я. Дверь распахнулась, и в кабинет влетела Цунаде. Она выглядела так, будто только что пробежала марафон — запыхавшаяся, но довольная. В руках у неё была чашка с чем-то тёплым и дымящимся. — Наруто! — сказала она, ставя чашку на стол. — Ты должен это выпить. Это восстановит твою чакру. Я посмотрел на чашку. Потом на неё. Потом снова на чашку. Пахло чем-то травяным и горьким. Мерзким. Очень мерзким. — Спасибо, — сказал я, беря чашку. И активировал *Суи но Ива*. Я не выпил отвар. Я просто убрал из него всё, что там было. Соли, травы, горечь — всё осело на стенках чашки тонким слоем, оставляя внизу только чистую, прозрачную воду. Я сделал глоток. Цунаде смотрела на меня с выражением, которое я не мог прочитать. Потом она перевела взгляд на стенки чашки, где осели все полезные вещества, и медленно выдохнула. — Ты... ты просто убрал из отвара всё, что там было полезного? — спросила она, и в её голосе послышалось что-то среднее между яростью и восхищением. — Не, — я покачал головой, допивая воду. — Самое полезное оставил. Там, на стенках. Ты можешь соскоблить и съесть. Если хочешь. Она сжала кулаки. Я видел, как она пытается взять себя в руки — и не может. Потому что усталость уже прошла, а раздражение осталось. — Ты — засранец, — сказала она. — Я солнышко, — ответил я, ставя пустую чашку на стол. — А ты мне просто завидуешь, что у тебя нет такой подушки. Я потянулся, чувствуя, как тело начинает возвращаться к жизни. Голова всё ещё гудела, но уже не так сильно. А потом я вспомнил, что лежал на Кацую. И она снова начала сохнуть. Ну, начала. Я полез в карман и достал печать. Маленькую, круглую, с символом воды. — Ультразвук не бесит? — спросил я у Кацую. — Нет, — ответила она с лёгким недоумением. — Гут. Я налил воды на печать и активировал её. Тонкая струйка воды превратилась в мелкодисперсный туман, который начал медленно расползаться по комнате. Влажный, прохладный, приятный. Теперь в доме есть туман, и подушка не высохнет. Цунаде смотрела на меня. Потом на печать. Потом снова на меня. — Кири но Дзюцу? Ради... — Ага, — кивнул я, укладываясь обратно на слизняка. — Подушка полезная, надо о ней заботиться. Кацую молчала. Потом я почувствовал, как она слегка вибрирует — то ли от смеха, то ли от негодования. Я не знал. И мне было всё равно. Потому что туман был прохладным, подушка была мягкой, и я снова хотел спать. — Ты — идиот, — сказала Цунаде. — Зависть, — плохое чувство. Я с удовольствием зевнул. И закрыл глаза.