Кривая дорога новорождённой
7 июля 2026 г., 04:20
Солёная жижа марта стекала по щекам амбара, когда гниющий клоун выдернул нож из её груди. Кадллс не закричала — крик застрял в дыре, которую он просверлил между её рёбер. Вместо боли пришло что-то липкое, тёплое, пульсирующее в такт его улыбке.
— Хорошая девочка, — Скитцо облизал лезвие, и его язык, покрытый плесенью, оставил зелёный след на стали. — Теперь ты видишь.
Она видела. Видела, как мир разлагается на нити — красные нити боли, чёрные нити страха, и его нити… серые, дрожащие, пахнущие старыми конфетами и формалином.
Он не ждал ответа. Он развернулся и пошёл прочь, оставляя кровавые следы — не свои, её. Кадллс встала. Тело двигалось как-то иначе: суставы скрипели, но не болели. Глаза видели в темноте оттенки фиолетового.
— Скитцо… — её голос звучал как треск пластинки. — Куда ты?
Он остановился, повернул голову на сто восемьдесят градусов — шея хрустнула, и череп теперь смотрел назад, а тело вперёд.
— Играть, — и в его глазницах зажглись два жёлтых огонька. — Фюррер привёз новую партию игрушек. Но мне нужен помощник.
Кадллс коснулась своего лица. Под пальцами — не кожа, а пергамент, стянутый шрамами, которые она не помнила, как получила. Один глаз провалился глубже другого, губы разорваны до дёсен. Она стала его иконой — искалеченной, прекрасной в своём уродстве.
— А если я не хочу играть?
Скитцо засмеялся. Смех был похож на звук рвущейся мешковины.
— Дорогая, ты уже играешь. Ты просто забыла правила.
Он подошёл, взял её за подбородок гниющими пальцами. Кусочек плоти остался на её скуле.
— Ночь — наша. Мы садовники. Мы поливаем кровью, чтобы цвели новые цветы.
И Кадллс почувствовала это — голод. Не человеческий. Не животный. Голод клоуна, что носит маску смерти и улыбается разлагающимися губами.
— Веди, — прошептала она.
И они пошли по кривой дороге, устилая её телами тех, кто ещё верил в добрые концы.
— Ты научишь меня? — спросила Кадллс, когда они вышли к особняку, где горел свет.
— Я научу тебя смеяться, — ответил Скитцо, вытаскивая из-за пазухи серп, весь в засохшей крови. — А смех — это единственная музыка, под которую стоит убивать.
