Ash

Элизиум никогда не спал. Этот блядский город лишь затихал на пару предрассветных часов — брал короткую передышку, прежде чем снова начать жрать своих жителей. Удушливый смог лениво полз между высотками Купола, цепляясь за шпили из титана и закаленного стекла. Снизу, из непроглядной бездны, где судорожно пульсировали неоновые вывески Стоков, доносился едва уловимый гул: ритмичный, низкий, похожий на дыхание гигантского механического зверя. Этот мегаполис стоял на фундаменте из чужих сломанных судеб. Миллионы тех, кто остался медленно гнить на самом дне, в темноте и сырости, послужили опорой для этого сияющего уродства. Но здесь, на головокружительной высоте пентхауса, принадлежащего насквозь прогнившему от шальных денег финансовому клану Ли, о трагедии низов никто не думал. Окна от пола до потолка отсекали любые звуки внешнего мира. Город, подобно деспотичной матери, взыскивал с каждого своего чада абсолютное совершенство. Или, точнее, идеальной, мертвой маски. Здесь не прощались слабости, не прощались искренние эмоции, а биология считалась досадной ошибкой эволюции, которую следовало исправить с помощью корпоративной фармацевтики. Высшее общество Купола презирало саму жизнь, заменяя её суррогатом. Омеги высшего круга горстями глотали тяжелые, бьющие по печени химические блокаторы. Они намертво душили, выжигали изнутри любые проявления живых феромонов, превращая тела в манекены. Иметь собственный запах здесь считалось плебейством — постыдной, грязной меткой дикарей из Стока. Сигналом того, что ты животное, неспособное контролировать свои инстинкты. Скот, ведомый течкой. Пахнуть — грех. Чистокровные суки и холеные кобели покупали себе стерильность, продавая остатки человечности за право сидеть на вершине пищевой цепочки. Все жили по расчету, выверяя каждый вдох, каждый взгляд и каждый шаг по биржевым сводкам и репутационным индексам. Родственные связи, браки, дружба — всё это было строчками в бесконечных контрактах, которые заверялись Системой. Но Ли Феликс плевал на эти правила. В его венах горело слишком много живой крови для этого склепа.

***

Двадцать лет назад этот стерильный, вылизанный до блеска мир впервые дал трещину в глазах пятилетнего Феликса. Тогда Купол еще не казался ему раковой опухолью на теле земли, а родители были. Дом семьи Ли всегда напоминал музей: холодный, с безупречно белыми коридорами, где шаги тонули в тяжелых коврах, а слуги-беты передвигались подобно призракам, не смея поднимать глаз на хозяев. В один из таких же ублюдских рассветов в стерильном медицинском крыле поместья на свет появился Чонин. Маленький Феликс, проскользнувший мимо охраны и забившийся в складки тяжелых бархатных штор, как напуганный зверек, наблюдал за этим моментом. Беты-акушеры в ослепительно белых халатах, больше похожие на мясников, хладнокровно обрабатывали новорожденного младенца. В воздухе свистели трубки аспираторов, щелкали хромированные зажимы, а мониторы монотонно отсчитывали пульс роженицы. Но когда ребенка наконец завернули в мягчайший хлопок, по стерильной палате, глуша запах сильных антисептиков и кварцевых ламп, ударил резкий, пьянящий и ни на что не похожий аромат незрелого, сочного инжира и сладкого мятного ликера. Запах новорожденного омеги. Отец тогда лишь холодно, разочарованно выдохнул сквозь зубы. На его аристократичном лице не дрогнул ни один мускул. Очередной омега. Еще один кусок дорогого мяса для будущих династических браков Системы, товар на витрине, который придется содержать и обучать манерам, а не альфа-наследник, способный зубами держать в узде разрастающуюся финансовую империю Ли. Мужчина развернулся на каблуках, даже не дождавшись, пока младенца оботрут от крови. Глаза матери оставались сухими и мертвыми. В них не было ни капли тепла — лишь пустота, давно выжженная «парфюмом Купола» и тоннами седативных, которые она принимала, чтобы соответствовать статусу идеальной супруги главы клана. Она смотрела на сына как на бракованного. Беты-акушеры молча активировали фиксаторы её кушетки и вывезли парализованную медикаментами женщину из палаты, отправляя в реабилитационный бокс для быстрого восстановления формы. Когда они скрылись за автоматическими дверями, оставив после себя шлейф антисептика, Феликс выбрался из своего укрытия. Ткань штор тихо зашуршала. Мальчик на цыпочках, затаив дыхание, подошел к прозрачному пластиковому гробу колыбели, над которым лениво вращался дезинфицирующий луч. Малыш Чонин — шумный, крошечный, с тонкими щелочками вместо глаз — лихорадочно перебирал ножками и глухо, капризно пищал. Ему было холодно в этой стерильной коробке. Феликс протянул свой палец через специальное эластичное окошко бокса. Младенец мгновенно замолчал, словно почувствовав чужое тепло, и намертво уцепился в него своим крошечным, влажным кулачком. Поймал свой первый якорь в этом дерьмовом мире. Пять лет разницы стерлись в ту же секунду. Феликс наклонился к самому лицу брата, чувствуя, как сердце колотится о ребра. Его собственный, тогда еще детский, но уже обманчиво мягкий голос прозвучал как манифест: — Привет, Нин-и… Ты такой маленький. И такой шумный. Не бойся их, слышишь? Я буду любить тебя сильнее, чем они все вместе взятые. Чонин в ответ лишь смешно прокряхтел. И этот момент навсегда запечатался в памяти Феликса как единственное чистое, не изгаженное Куполом воспоминание из детства. Это было до того, как родители сдохли в подстроенной авиакатастрофе. До того, как Система затянула на их шеях золотые поводки кураторства, заставляя хрипеть от удушья под надзором Совета директоров. И задолго до того, как Феликс впервые попробовал «Пепел», чтобы заглушить эту непрекращающуюся внутри боль, разъедающую его каждый раз, когда он смотрел на неоновые огни Элизиума.

***

Теперь же от детской чистоты не осталось ничего. Город сожрал её, переварил и выплюнул. Феликс проснулся от того, что в груди физически давила пустая, холодная дыра. Обычный утренний отходняк под потолком Купола, когда кажется, что твои кости превратились в хрупкое стекло, готовое треснуть от любого резкого звука. Он сел на постели, до боли запустив пальцы в отросшие, запутавшиеся белые волосы. Крупно дрожали руки — ночная доза отпустила, оставив после себя только оголенные, кровоточащие нервы и дикую, иссушающую жажду. Рядом, глубоко зарывшись в измятый синий шелк простыней, тихо сопела чужая темная макушка. Феликс скользнул равнодушным взглядом по волосам и шее парня и отвернулся, сдерживая вздох. Джисон. Его омега-любовник и по совместительству человек в этом секторе, способный достать чистый товар без правительственного клейма. Они никогда не говорили о чувствах — в Элизиуме это было слишком дорогим, опасным и абсолютно бесполезным грузом. Они просто грелись друг об друга в темноте пентхауса, когда одиночество становилось совсем невыносимым, пытаясь заглушить липкий страх перед будущим и сбежать на пару часов в туманное, выжженное химией забытье. Джисон был его личным, грязным секретом. Единственным, кроме Чонина, с кем Феликс вообще позволял себе оставаться человеком. На круглом столике из матового стекла, стоявшем у изголовья, лежало небольшое зеркало в серебряной оправе. На нем — ровные, идеально выверенные белые дорожки «пепла». Фирменная дорогая синтетика, чистый концентрат того самого вещества, которое Ким Сынмин, главный фармацевт Совета, по приказу сверху добавлял во все официальные блокаторы Купола. Это был гениальный и жуткий ход Системы: чтобы заглушить природный запах омег и сделать их покорными, предсказуемыми существами, их с раннего детства подсаживали на скрытый наркотик через обязательные витаминные комплексы. Те, кто послушно пил таблетки из аптек Купола, со временем просто превращались в послушных кукол со стертой волей, идеальных для воспроизводства новой элиты. Но Феликс эти блокаторы ненавидел до судорог. Теперь он доставал «Пепел» в чистом, неразбавленном виде через каналы Джисона. Эта дрянь действовала от обратного: вместо того чтобы мягко душить гормоны, концентрат намертво выжигал сами рецепторы восприятия, но ломал встроенную биологическую блокировку и вышибал природный запах наружу безумным, концентрированным взрывом. Либо ты медленно замерзаешь в стерильном строю, либо сгораешь дотла за несколько лет, источая собственный, ядовитый аромат, но оставаясь хозяином своего тела. Для Феликса этот порошок был единственным способом доказать самому себе, что под слоями дорогой одежды и аристократических манер все еще бьется живое сердце. Купол видел в нем только племенной скот — породистого омегу с громкой фамилией и идеальной генетической картой, которого надо выгодно сдать с рук на руки какому-нибудь высокопоставленному чиновнику из Совета, чтобы укрепить альянс. «Хрен вы меня получите. Я сдохну сам, на своих условиях, раньше, чем вы подпишете этот гребаный контракт», — упрямо думал он, глядя на остатки порошка. Единственная доступная свобода в Элизиуме — это свобода выбрать способ собственного медленного самоубийства. Они не всегда были такими. Раньше Феликс послушно, как и все, глотал эти проклятые розовые капсулы с логотипом Совета. Он помнил то состояние, когда собственное тело кажется чужим, покрытым толстым слоем льда, а внутри не остается ничего, кроме тупой, сонной покорности. Бунт начался в день его семнадцатилетия, когда Феликс случайно подслушал разговор отца с юристом. Они обсуждали цену его брачного контракта с пятидесятилетним министром Транспорта, оценивая Феликса как породистую кобылу на аукционе. В ту же ночь он впервые смыл таблетки в унитаз. А через неделю, когда блокаторы начали выходить из организма и наружу хлынул запах спелой вишни, в поместье разразился ад. Отец не терпел неповиновения. Феликс до сих пор помнил взгляд альфы и свист кожаного ремня, рассекающего воздух в запертом кабинете. Его ломали долго, методично и жестоко. Отец поднимал на него руку, бил до кровавых гематом, швырял на пол, пытаясь силой затолкнуть химию ему в горло. «Ты будешь это жрать, ублюдок, или я забью тебя до смерти прямо здесь!» — хрипел глава клана, выплескивая свою ярость. Но Феликс, задыхаясь от боли и собственной крови на дорогом паркете, лишь сплевывал капсулы обратно под ноги отцу. Он выстоял. Не сломался. Именно тогда, чтобы окончательно заблокировать Системе доступ к своей воле и заглушить адскую боль от побоев, он впервые принял «Пепел». Чистый концентрат сделал то, чего отец так и не смог добиться силой — выжег рецепторы, но оставил Феликсу его характер и его свободу. Тяжелая раздвижная дверь из матового полимера ушла в стену с мерзким, резким металлическим лязгом. Джисон под одеялом дернулся от этого звука, глубже зарываясь в подушки. А в спальню, не заботясь о приличиях, буквально влетел Чонин. Младший брат все-таки вырос ровно таким, каким Феликс сам себе обещал его сделать — абсолютно неуправляемым, наглым, плюющим на любые авторитеты и отчаянно свободным. Одевался он только в то, что кроил и шил сам в своей мастерской, и плевать хотел на строгий дресс-код высшего общества, требовавший глухих воротников и пастельных тонов. Сейчас на нем были свободные шелковые штаны-алладины глубокого, зеленого цвета, которые мягко перехватывались на щиколотках. Сверху — асимметричная блуза из дымчатого, полупрозрачного шифона: с одной стороны ткань глухо закрывала горло до самого подбородка, а с другой косо срезалась, полностью обнажая острое, бледное плечо и тонкую ключицу. Это выглядело дорого, порочно и вызывающе напоказ. В левом ухе холодно поблескивал крупный бриллиант в грубой оправе из белого золота — подарок Феликса на совершеннолетие. Вместе с ним в комнату просочился и его запах. Никаких блокаторов после смерти родителей Чонин не принимал принципиально, беря пример со своего брата. Младший Ли решил пахнуть живым, горячим телом среди этой пластмассовой толпы элиты Купола. — Ликс, ты живой там вообще? Вставай, — Чонин без приглашения запрыгнул с ногами на край огромной кровати, едва не наступив на ноги Джисону. Он по-хозяйски потянулся вперед, тонкие пальцы с черным маникюром перехватили зеркало с остатками «пепла» прямо перед носом у Феликса. Одним коротким, точным движением Чонин швырнул его в противоположную стену. Стекло с сухим треском разлетелось на сотни мелких осколков, под заливистый смех младшего Ли. Феликс медленно, словно через силу, поднял голову, его взгляд был тяжелым и мутным от подступающей мигрени: — Чонин, блять. Выйди нахрен отсюда. Дай мне прийти в себя. — И не подумаю, — Чонин по-детски показал кончик языка, а затем безжалостно завалился прямо на брата, наваливаясь всем своим весом и полностью игнорируя недовольное, глухое ворчание Джисона, который под одеялом пытался увернуться от его острых, угловатых локтей. — Хватит киснуть. Оказывается, после того как Совет подписал вчерашний приказ о нашем кураторстве, к нам официально приставили личных надзирателей. Полный пакет услуг. И угадай, кто командует и сейчас паркуется возле нашего дома? Со Чанбин. Феликс сильно зажмурился и с силой надавил пальцами на виски, пытаясь остановить пульсирующую боль. Голова без новой дозы уже начинала раскалываться изнутри, нервные окончания горели, а Чонин сверху весил как хорошая бетонная плита, перекрывая доступ воздуху. — Этот шкаф в кевларе? — хрипло, едва разлепляя губы, переспросил он. — Он самый, — Чонин вдруг затих, прекращая возиться и елозить по одеялу. Он медленно облизал губы, его взгляд стал затуманенным, явно возвращаясь мыслями в ту холодную, серую допросную Департамента, куда его упекли на прошлой неделе за драку в клубе. — Слушай, Ликс… у него такие плечи. И эта дурацкая, жесткая форменная броня. Он так на меня посмотрел, что я чуть не потек прям там. Чистый, неразбавленный альфа-токсин. Феликс посмотрел на мелкого как на умалишенного, в его глазах смешались раздражение и глухая тревога. Излом в их семье был у каждого свой, семейное проклятие Ли никого не обошло стороной: старший медленно выжигал себе мозги подпольной химией, пытаясь сохранить остатки автономии, а младший развлекался тем, что пытался затащить в свою постель главного пса Системы. — Ты дебил, Нин-и, — тихо, но отчетливо сказал Феликс, кое-как спихивая брата с себя и сползая с кровати на холодный пол.— Со тебя живьем сожрет и даже костей не оставит Совету на отчетность. — Ну пусть попробует, я костлявый, подавится, — Чонин легко, словно кошка, спрыгнул следом на пол, его тонкий силуэт на секунду замер на фоне огромного окна, залитого ядовитым рассветом. Уходя к двери, он небрежно бросил через плечо: — Одевайся давай. Надо быть при полном параде, чтобы их встретить. Дверь спальни закрылась с глухим, тяжелым магнитным щелчком, отрезая комнату от коридора. Феликс остался стоять босиком посреди битого стекла и рассыпанного порошка. За спиной сел в кровати Джисон, потягиваясь. Одеяло сползло, обнажая его худые, бледные, покрытые свежими укусами Феликса лопатки. Парень выглядел бледным, под глазами залегли темные тени. — Тебе пиздец, Ликс? Полный? — Джисон судорожно, выудил из заднего кармана валявшихся на полу джинсов помятый блистер с седативными. Его голос хрипел, после ночи животного секса. — Сваливай через технический лифт для обслуживающего персонала. Коды прежние, — Феликс даже не посмотрел в его сторону, его взгляд был прикован к полу. Он сделал шаг вперед и наступил пяткой на крупный, острый осколок зеркала. Но физическая боль дошла до воспаленного, отупевшего от химии мозга с явным опозданием. На белом, дорогом ворсе ковра медленно расплылась маленькая, круглая темная клякса крови. — Если тебя примут с чистым весом на выходе из жилого сектора, я не смогу тебя вытащить. Моё имя больше ничего не значит для Совета. Джисон быстро перемахнул через кровать, шурша шелком, и оказался вплотную к Феликсу. Между ними почти не осталось воздуха. Он жестко перехватил Феликса за затылок, длинными пальцами до боли впиваясь в белые пряди, и притянул его к своему лицу. Поцелуй вышел сухим, злым и отчаянным — они столкнулись губами, словно два приговоренных к смерти перед расстрельной командой, когда терять уже абсолютно нечего. Джисон толкнулся языком внутрь, делясь горьким, металлическим вкусом подпольной химии. Это была чистая физиология, первобытный животный инстинкт — зацепиться за кого-то своего, теплого, пока этот проклятый город окончательно не переломал обоим хребты. Феликс ответил так же грубо, сдерживая стон, до крови прикусив его нижнюю губу, словно пробуя чужую жизнь на вкус. — Не сдохни тут без меня, малыш, — шепнул Джисон, с трудом оторвавшись от его губ и мазнув большим пальцем по подбородку Феликса, стирая каплю крови. Через секунду он растворился в темноте технического коридора, словно его и не было. Феликс остался один посреди пустой спальни. Голова трещала так, словно внутрь забили железный штырь. Он медленно дошел до гардеробной, пинком отшвырнув пустую бутылку дорогого выпитого вчера шампанского, которая с глухим стуком покатилась по полу. Одежда должна была стать его броней и согреть тело, которое крупно трясло без очередной дозы. Выбор пал на глухой, свободный свитер из шерсти цвета графита, полностью закрывающий шею, и тяжелые темные брюки армейского кроя. Никакого парфюма. Никакой маскировки. Хрен им всем, а не «стерильный, покорный Феликс». Зеркало в ванной встретило его мертвенно-белым светом встроенных светодиодов. Феликс оперся руками о край раковины, разглядывая свое отражение. Кожа казалась почти прозрачной, под глазами залегли серые тени, а губы были искусаны в кровь. Он плеснул в лицо ледяной водой, раз, еще раз. Ему казалось, что он физически слышит, как под кожей, в районе шеи, где располагались железы, пульсируют и бьются в глухую стену остатки его собственного, запертого запаха. Сладкая, ядовитая, переспелая вишня. Жесткий шов свитера врезался в плечи — эта мелкая, зудящая боль на коже немного протрезвила воспаленный мозг, возвращая в реальность. Но пальцы всё ещё крупно, предательски дрожали, когда он пытался застегнуть жесткий ремень тяжелых брюк. Чонин нашелся в гостиной. Младший сидел на широком подлокотнике кожаного дивана, качая ногой в зеленом шелке, и лениво листал экран планшета. Для Феликса на низком столике из темного камня уже исходила паром чашка черного кофе. Чонин заварил его покрепче — без сахара, горький как желчь. — Твой кислый вид испортит мне всё веселье, Ликс, — не поднимая глаз от экрана, протянул Чонин, когда Феликс вошел в зал. — Сделай лицо попроще. Выглядишь так, будто тебя сейчас стошнит. Где твоя фамильная гордость? — Меня тошнит от тебя, Нин-и, — Феликс тяжело опустился в глубокое кресло напротив, откидывая голову на жесткую спинку. Каждое слово давалось с трудом, голос звучал тише обычного и заметно сипел. — Ты хоть своим крошечным мозгом понимаешь, что Чанбин — это личный цепной пес Бан Чана. Если он здесь, лично возглавляет охрану, значит, Совет официально взял наш клан под прямое управление. Шаг влево, шаг вправо — блокировка счетов или изолятор. — Ну и пусть пасут, мне скрывать нечего, — Чонин наконец отложил планшет в сторону и прямо посмотрел на брата. В его кошачьих глазах, густо подведенных темным кайалом, читался чистый, незамутненный азарт смертника, который собирается подорвать себя вместе с врагами. — Пусть смотрят. На каждый их запрет я устрою такую истерику, что они разорятся на одних только успокоительных для своих сотрудников. Поверь, братец, Со Чанбин еще проклянет тот день, когда согласился на наше кураторство. За дверью, в глубоком коридоре частного лифтового холла, раздался глухой, вибрирующий звук, отозвавшийся дрожью в полу. Система безопасности пентхауса коротко мигнула тревожным красным светом, анализируя прибывших, а затем послушно сменила тон на зеленый, признавая высшие правительственные коды доступа. Тяжелые панели разошлись в стороны без единого звука. В гостиную, почтительно согнув спину, быстро засеменил личный слуга-бета. На его лице застыл ужас, а голос едва заметно сорвался, когда он попытался соблюсти протокол: — Господин Ли... Члены Совета... Они прибыли... Феликс лишь глухо хмыкнул, даже не дослушав эту сбивчивую речь. Вся эта напускная суета прислуги выглядела почти комично, потому что незваные гости уже стояли прямо за спиной беты. Чонин на диване лениво изогнул бровь, наблюдая за тем, как слуга испуганно вжал голову в плечи и боком, словно побитый пес, попытался испариться из зоны видимости. На пороге гостиной стояли двое, и от их присутствия огромная комната мгновенно показалась тесной и душной. Со Чанбин действительно казался монолитом, высеченным из темного композита на военных заводах Купола. Форменный тяжелый бронежилет сидел на нем как влитой, подчеркивая широкие плечи и развитую мускулатуру. Его взгляд сразу остановился на Чонине, и в эту же секунду тяжелая челюсть альфы едва заметно дернулась, а ноздри расширились, улавливая запах инжира и мяты. Чуть впереди, мягко ступая по дорогому ковру, шел Бан Чан. Глава Внутренней Безопасности Элизиума и по совместительству председатель Совета — высшего органа управления, куда входили старшие дети всех знатных, державших город за горло родов элиты: Ли, Бан, Хван и Ким. На нем не было тяжелой армейской брони. Бан предпочитал безупречно скроенный, неприлично дорогой костюм-тройку глубокого графитового оттенка. Ни одной складки. Ни одной лишней детали. Идеальная осанка хищника, который точно знает, что вся эта территория, включая находящихся в ней людей, принадлежит ему. Идеальный продукт Системы. Бан по-хозяйски устроился в свободном кресле прямо напротив Феликса. Выверенным жестом он аккуратно отдернул брючину, закинул ногу на ногу и сложил руки на колене, переплетя пальцы. Его темные глаза сканировали Феликса, задерживаясь на треморе рук, уголок губы искривился в ухмылке. Чан читал его как открытую книгу, и это бесило больше всего. — Господин Ли, прошу простить нас за столь ранний визит. Но дела Совета не требуют отлагательств, особенно когда речь идет о сохранности активов такого уровня. Чонин на диване демонстративно фыркнул, но Чан даже не повернул головы в его сторону. — Так как в семье Ли больше не осталось старшего альфы, способного вести дела, Совет принял единогласное решение, — Чан сделал паузу, смакуя момент. — Отныне всё управление финансовыми потоками, недвижимостью и контрактами клана Ли полностью переходит под мою личную ответственность и ответственность Совета. Юридически вы временно отстранены от любых решений. Феликс почувствовал, как внутри всё заледенело. Голова взорвалась новой вспышкой боли, но он заставил себя выпрямиться, впиваясь пальцами в подлокотники. — Временно? — хрипло переспросил он. — И до каких же пор, председатель Бан? Чан наклонил голову набок, и его холодная улыбка стала шире, обнажая ровный ряд идеальных зубов: — До тех пор, Феликс, пока ты официально не выйдешь замуж. Совет уже подбирает для тебя наиболее выгодную партию среди альф высшего круга. Чонин присвистнул, подмигнув раздраженно сжавшему челюсть брату: - Пиздец тебе, братишка… Чан никак не отреагировал на реплику младшего Ли, лишь на мгновение перевел свой тяжелый, пронизывающий взгляд на Чонина, заставив того едва заметно дернуть плечом, а затем снова вернулся к Феликсу. Атмосфера в гостиной сгустилась до предела. — Давайте без лишнего драматизма, — ровным голосом произнес Бан. — Мы проявили к вам максимальную снисходительность. В связи с трауром из-за трагической гибели ваших родителей, Совет принял беспрецедентное решение — вас не трогали целый месяц. Целых тридцать дней вам дали на то, чтобы оплакать утрату, прийти в себя и осознать свое новое положение, не вмешиваясь в ваши дела. Элизиум редко бывает настолько милосердным. Альфа снова сделал паузу, давая Феликсу возможность в полной мере проглотить эту горькую пилюлю, а затем подвел итог: — Но отведенное время истекло. Траур окончен. Бизнес Купола не может простаивать из-за чужих семейных драм, а финансовая империя Ли слишком важна для стабильности сектора, чтобы оставлять её без жесткого контроля. Теперь Совет принял окончательное решение. Вы либо подчиняетесь новым правилам и принимаете кураторство, либо мы перешагнем через вас и даже не заметим. — Какая трогательная забота о сиротах, — хрипло, едва сдерживая рвущуюся наружу ярость, выплюнул Феликс, глядя прямо в холодные глаза председателя. — Я должен вас поблагодарить, Кристофер? Взгляд темных глаз Чана намертво пригвоздил старшего омегу к креслу. — Можешь не благодарить, Феликс. Нам не нужно твое «спасибо». Нам нужна твоя подпись на контракте и покорность. А если ты решишь поиграть в гордость... что ж. Мы быстро вспомним, что сироты — это не только статус. Это еще и очень удобное юридическое обстоятельство, при котором тела хоронят в закрытых гробах за счет бюджета Купола. Живи по правилам, малыш. Это дешевле.