Ash

Он роняет его на кровать. Нависает сверху, смотрит как красиво черные кудри разметались по красной наволочке, как тяжело вздымается грудь омеги под ним, как он закусывает нижнюю губу и тихо выдыхает его имя. Перехватывает правой рукой запястья омеги, вздергивая их у того над головой, слегка прикусывает шею и тут же зализывает свой укус, пока ведет ладонью левой руки по острым ребрам. Его снова зовут по имени. Так сладко, мучительно, так правильно. Еще никогда его имя не звучало так правильно. - Минхо-я… я хочу. Он знает, чего хочет омега. И он готов сегодня это дать. Сегодня, завтра, и всю оставшуюся ему жизнь. Он медленно проникает двумя пальцами в омегу, тот выгибается еще сильнее, начиная обильнее течь, Минхо опускается поцелуями на грудь, прикусывает сперва один сосок, затем второй. Слышит тихий стон, что заставляет кровь кипеть, а животные инстинкты брать верх. Этот омега пахнет. Пахнет так, как никто и никогда. Петрикор - землистый запах, который появляется в воздухе сразу после дождя. Запах совершенно несвойственный омеге, но так подходит именно ему. Альфа отпускает запястья, оглаживает узкую талию, наслаждаясь бархатистостью кожи под собой. Легко подхватывает ногу омеги, закидывая себе на плечо, ведет по ней носом, глубже вдыхая этот аромат. Голова кружится. - Хен, давай же… Этот голос. Он не может отказать. Никогда бы не смог. Как преданный пес поползет за этим голосом на край света, даже с простреленными коленями. Он слишком давно в нем, слишком безнадежно. Прикусывает ключицу, пока медленно входит в нежное тело. Спешить нельзя, он хочет взять все от этой близости, каждую минуту, каждую секунду, что омега будет рядом. Неспешно ведет бедрами назад и снова глубоко вгоняет член в омегу, что громко стонет, обхватывает альфу за шею и привлекая ближе к себе, глубоко целует. - Быстрее, Минхо-я… Умоляю. Не надо умолять. Он и так сделает все, что попросят. Он смотрит как на теле под ним расцветают красные отметины от его пальцев и укусов. Ему нравится. Это как искусство на искусстве. Омега закатывает глаза, когда он ускоряет темп, зарывается пальцами в свои темные вихри, и распахивает рот, кончая. Это лучшее, что он видел. Это самое прекрасное. Он продолжает трахать омегу через его оргазм, смотря как по телу бегут мелкие судороги удовольствия, как тот мечется под ним от острой чувствительности. Еще чуть-чуть… Еще чуть-чуть побыть в этом теле… В этом моменте… Минхо вздрогнул от шума за дверью, просыпаясь. Чертовы ублюдки опять что-то не поделили. В стену за дверью прилетело чем-то тяжелым, а потом раздался звук разбитого стекла. - Мразь Стоков, - выдохнул альфа, сильно, до отрезвляющей боли, потирая лицо ладонями. Садится на кровати — узкой, армейской, с пружинами, которые жалобно скрипели под его весом. Простынь и покрывало были сбиты в комок, пахли потом, табаком и спермой. Минхо провел ладонью по своему бедру, поднося влажную ладонь к своему лицу. Кончил во сне. Кончил, представляя того, кого поклялся защищать. Того, кто мучил его уже почти семь лет. Поднявшись, он, пошатываясь дошел до стула, возле окна. Нащупав в карманах портсигар, извлек мятую самокрутку, чиркнул спичкой, прикуривая, глядя в мутное стекло на такой осточертевший вид. В Стоках время текло иначе — оно сжималось и растягивалось, как резина, теряя всякий смысл. Здесь не было утра и вечера. Был только неон — вечный, пульсирующий, больной. Сколько его уже нет? Часа четыре? Пять? Наверное, скоро вернется. Надо будет покормить. Он отвернулся от окна, бросил взгляд на свою кровать, думая о том, сколько раз представлял под собой Джисона. Единственная вольность, которую он себе позволял. Единственная слабость, которую не мог выжечь из себя. Представлял, как бледная, спина выгибается под его ладонями. Как пальцы вцепляются в простыни, сминая их в кулаках. Как губы — искусанные, всегда чуть припухшие — раскрываются на выдохе, и из них вырывается его имя. Все чаще он видел все это во сне. И ненавидел себя за это. За то, что не мог остановиться. За то, что в темноте этой комнаты, когда никто не видел, он позволял себе быть слабым. Позволял себе хотеть то, чего не мог иметь. Он никогда не прикасался к Джисону иначе, чем случайно — когда передавал ему что-то из рук в руки, когда задерживал его у выхода, когда их плечи соприкасались в узких коридорах. Никогда не позволял себе большего. Потому что знал: если коснется один раз — не сможет остановиться. Сожрет его. Сломает. Испортит единственное чистое, что осталось в этом грязном мире. Минхо наклонился, чтобы зашнуровать берцы. Движения были медленными, механическими — сначала левый ботинок, потом правый. Альфа затянул шнурки с привычной силой, чувствуя, как грубые жгуты врезаются в пальцы, оставляя красные полосы. Плевать. Он привык к боли. Она была единственной постоянной вещью в его жизни — верной, предсказуемой. Боль можно было контролировать. Боль можно было использовать. Боль была его топливом. Минхо потянулся, разминая затекшие плечи, и почувствовал, как сухо в тишине комнаты хрустнули позвонки. В этот момент кто-то постучал в дверь. Три коротких удара. Пауза. Еще два. Код. Но альфа не двинулся с места, лишь потянулся пальцами к спрятанному в кармане на берцах складному ножу. Совсем небольшое лезвие, в его руках настоящее орудие хладнокровного убийства. Он ждал, пока за дверью послышалось нетерпеливое покашливание — женское, с хрипотцой, пропитанное дешевым табаком и годами работы в самых грязных клубах Стоков. Минхо узнал этот кашель. Не расслабляясь, но чуть ослабляя хватку на рукояти ножа, он шагнул к двери и отодвинул засов. На пороге стояла Сора. Девушка, которая работала на него уже два года — сначала мелкой наводчицей, потом связной, потом кем-то вроде личного информатора. Она была некрасивой в классическом смысле — с острыми, угловатыми чертами лица, слишком широкими скулами и глубоко посаженными глазами, которые всегда смотрели чуть настороженно, как у дикого зверька. Но в Стоках красота была роскошью, которую могли позволить себе только те, кто мог ее защитить. Сора не могла. И не пыталась. Она стояла в дверном проеме, закутанная в старую, выцветшую куртку, натянутую на плечи так, чтобы скрыть слишком худые руки. Ее дыхание вырывалось изо рта мелкими облачками пара. — Босс, — сказала она, кивая, но ее глаза уже скользнули по его телу. Медленно и с наслаждением. Минхо стоял перед ней в одних джинсах и берцах. Торс был обнажен — бледный, с выступающими ребрами, с глубоким шрамом на левой стороне груди, напоминавшим о событиях трехлетней давности. Мышцы под кожей перекатывались при каждом движении, но не было в этом теле ни грамма лишнего веса. Сора облизнула губы. Ее взгляд задержался на его прессе, на линии волос, уходящей за пояс брюк, на том, как кожа натягивалась на выступающих тазовых костях. Она не стеснялась. В Стоках не было места для стеснения. Здесь брали то, что могли взять, и не извинялись за это. Она хотела его, потому что он был единственным, кто смотрел на опасность с холодной, безразличной пустотой. Но она знала, что он никогда не будет принадлежать ей. Он никогда не будет принадлежать никому — только Джисону. Этому глупому, счастливому омеге, который не понимал, какое сокровище держит на привязи. — Ну? —Минхо смотрел на нее сверху вниз, ожидая ответа. Сора фыркнула, отводя взгляд с явной неохотой. — Твой омега вернулся, — сказала она, и в ее голосе проскользнула едва заметная, ядовитая нотка ревности. Альфа не ответил. Он развернулся и пошел к шкафу, не обращая внимания на то, что Сора все еще стоит на пороге, наблюдая за каждым движением. Натянул через голову черную футболку, которая обтягивала плечи и грудь, подчеркивая каждый изгиб мышц. Затем накинул на плечи тяжелую кожаную куртку — старую, с протертыми рукавами, но надежную. Внутренний карман был набит мелкими предметами: глушилкой, запасной обоймой, тонким стилетом в ножнах. Пройдя мимо Соры, даже не попытавшись закрыть на замок хлипкую дверь своей комнаты, один хрен брать там нечего, все самое ценное для выживания у него в карманах, самое ценное для жизни в одном богом забытом клубе на границе Купола и Стоков. Он засунул руки глубоко в карманы кожаной куртки, и когда на лестнице в нос ударил запах — смесь мочи, гнилых овощей и чего-то сладкого, разлагающегося — Минхо поморщился. Он толкнул плечом дверь. Ржавая, с облупившейся краской, она подалась с противным скрипом, и он вышел на улицу. Улица гудела. Как потревоженный улей, как разворошенный муравейник, где каждая тварь бежала по своим делам, толкаясь, задевая плечом, дыша в лица перегаром. Шум стоял такой, что в голове начинало звенеть — музыка из дешевых динамиков, крики торговцев, визг тормозов, смех, ругань, плач. Стоки никогда не молчали. Они всегда были слишком живыми, громкими и вонючими. Минхо шел, опустив голову, глядя под ноги. Он старался не смотреть на лица. Не потому, что боялся — он давно перестал бояться. А потому, что каждая рожа вызывала в нем одно желание. Достать нож. Всадить. Посмотреть, как стекленеют глаза. Как кровь заливает асфальт, смешиваясь с грязью и окурками, и никто даже не остановится, потому что в Стоках смерть — это просто еще одно событие, еще один труп, еще один запах, который смешается с остальными и исчезнет через час. Он ненавидел их. Каждую тварь, которая жила в этом районе. Каждую мразь, которая дышала одним с ним воздухом. Потому что он никогда не видел от них ничего хорошего. Ни в детстве, когда его мать умерла. Ни в юности, когда соседи смотрели, как его избивали, и отворачивались. Ни потом, когда он выживал, убивая, и они благодарили его за то, что он избавил их от еще одного куска дерьма. Он ненавидел этот район. И он шел, опустив голову, сжимая пальцы в карманах, стараясь не дать себе вытащить нож. Не сейчас. Не здесь. Не сегодня. Потому что у него были другие планы. Он шел к Джисону. И ради Джисона он был готов терпеть. Но сознание против его воли, вернуло в прошлое… Стоки были его личным, персональным адом, который язык не поворачивался называть «домом». Сырой склеп, где воздух приходилось не вдыхать, а буквально проталкивать в легкие — медленно, с усилием, чувствуя, как на стенках оседает мелкая, липкая взвесь из грязи, плесени и чужого пота. Здесь никогда не бывало по-настоящему темно. Каждую ночь дешевые вывески заливали стены пульсирующим, больным светом — багровым, ядовито-зеленым, выцветшим синим. Этот неон проникал сквозь щели в ставнях, сквозь трещины в стенах, сквозь веки, когда ты пытался закрыть глаза и забыться. Гнилое гнездо. Так он называл это место про себя. Здесь он впервые перерезал глотку — методично, от уха до уха, проведя ржавым кухонным ножом по коже сраного соседа, решившего, что это хорошая идея, изнасиловать двенадцатилетнего тощего сироту. Мужчина был пьян, вонял мочой, его руки шарили по телу Минхо, пальцы впивались в бедра, оставляя синяки. Минхо не кричал. Не плакал. Он выждал, пока сосед отвлечется на свой полувставший член, который вытащил из штанов, чтобы сплюнуть на него, и в этот момент — медленно, почти невесомо — вытащил из–под матраса ржавый кухонный нож. Тот самый, которым его мать резала овощи, пока была жива. Пока не сдохла от передозировки в этой же самой комнате, на этом же самом грязном матрасе. Нож прошел по шее соседа легко, как по маслу. Минхо помнил этот звук — влажный, хриплый, булькающий. Плоть поддавалась с противным, маслянистым сопротивлением, а когда лезвие уперлось в позвонок, пальцы Минхо дрогнули. Он нажал сильнее, чувствуя, как нож скрежещет по кости, как вибрация передается в руку, в плечо, в позвоночник. Кровь хлынула на пол, на его руки, на лицо. Горячая, липкая, с металлическим привкусом, осевшим на языке. Минхо откинулся назад и сел на пол, глядя на труп. На лужу крови, которая медленно расползалась по грязному линолеуму, впитываясь в трещины, заполняя выщерблины. Минхо не тошнило. Он просто сидел, глядя на свои руки, покрытые чужой кровью, и чувствовал странное, непривычное спокойствие. Больше никто не тронет его. Никогда. Он даже не вытер руки. Встал, перешагнул через труп, подошел к единственному окну — занавешенному грязной тряпкой — и выглянул наружу. Минхо смотрел на этот привычный вид и понимал: в этом блядском районе либо ты жрешь чужую плоть, либо сожрут тебя. Выбора нет. Ему было четырнадцать, когда он впервые услышал имя старого Бан Сонхо. Это было в темном переулке Стоков, где он прятался от дождя, слушая разговор двух пьяных бет, которые не заметили его в тени. — ...старый Бан снова взялся за свое, — говорил один, сплевывая на землю. — Говорят, он хочет убрать зажравшегося Хан Бомсу. Старый Бан не может этого терпеть. — Но зачем? — спросил второй. — Бомсу ведь не лезет в дела Совета. Он сидит в своем кабинете и считает бабки. — Потому что деньги — это власть, дурак, — ответил первый. — А старый Бан хочет, чтобы вся власть принадлежала его семье. Он уже сделал своего сына председателем. Теперь он хочет убрать всех, кто может угрожать их положению. Бомсу — первая цель. Минхо не знал, кто такой старый Бан. Но он знал, что такое власть. И он знал, что если кто-то хочет убрать Хан Бомсу, это может стать его шансом. Он начал глубоко копать. Так, как копают только те, кому нечего терять. Он потратил на это полгода. Собирал банду — таких же, как он, сирот, бездомных, потерянных детей, у которых не было ни имен, ни будущего. Он находил их в подвалах, в переулках, на помойках — тех, кто был слишком слаб, чтобы выжить в одиночку, и слишком зол, чтобы сдаться. Он обещал им еду, кров, шанс выжить. Но он не говорил им всей правды. Молчал о том, что они станут расходным материалом, и если их поймают — убьют, и никто даже не заметит их исчезновения. Молчал, что они — просто пешки в его игре, чтобы пробраться туда, куда ни один взрослый не мог попасть. Минхо знал, что пробраться в Купол есть несколько способов. Официальные — через шлюзы, которые охраняли вооруженные беты, проверяя документы, сканируя лица, отсеивая тех, кто не имел права дышать чистым воздухом. И неофициальные — старые вентиляционные шахты, технические коридоры, дренажные системы, которые соединяли Стоки с верхними уровнями. Большинство из них были заблокированы, заварены, зацементированы. Но Минхо знал, что есть одна — старая, о которой никто не помнил. Он нашел ее еще через две недели поисков. Это была шахта лифта, которая когда-то соединяла нижние уровни с верхними, но была закрыта после того, как в ней оборвался трос. Никто не стал его восстанавливать или заваривать створки. Она стояла, запертая ржавой решеткой, которую можно было сломать, если знать, как. По ней и пробрались пять мальчишек, которые хотели только одного: выполнить задание и разжиться чем-нибудь что можно продать или съесть. Минхо нашел доказательства. Письма, которые старый Бан отправлял своим людям. Планы, которые он разрабатывал. Имена тех, кто должен был помочь ему уничтожить Бомсу. Он не пошел сразу к Бомсу. Это было бы слишком рискованно. Вместо этого он нашел Пак Донджу — помощника Бомсу, который имел привычку спускаться в Стоки за легкими наркотиками. Минхо шел за ним по пятам, когда тот расслабленной походкой направился в темный переулок. Донджу остановился, прикуривая, хмыкая, когда звук шагов за его спиной стих. - Ты пришел грохнуть меня, щенок? - Нет, - Минхо шмыгнул носом, поежившись в тонкой толстовке. - У меня есть информация. Донджу хрипло рассмеялся, разворачиваясь к нему лицом. Он сделал глубокую затяжку, склонив голову набок и внимательно сканируя грязного мальчишку перед собой. - У сопляка из Стоков есть полезная информация для меня? Смешно... - Я знаю, кто хочет уничтожить Хан Бомсу. Донджу перестал смеяться. Его лицо побледнело, глаза расширились. Он явно что-то знал — или, по крайней мере, подозревал. - Откуда знаешь? — прошипел он. - Это не важно, — ответил Минхо. - Важно то, что я могу рассказать твоему боссу. Предоставить всю информацию. Сдать имена всех причастных, но за это… Организуй нам встречу. - Наглый щенок… Донджу сплюнул, а затем достал телефон и набрал номер. Через три дня Минхо стоял в кабинете Хан Бомсу. Это был большой, просторный кабинет с тяжелой темной мебелью, с окнами, выходящими на город, с запахом сигар и дорогого виски. Сам Бомсу сидел за столом, перебирая пальцами бумаги, и смотрел на Минхо с холодным, оценивающим интересом. - Ты тот мальчишка, который знает имена предателей, — голос, лишенный эмоций. — Как тебя зовут? - Минхо, — ответил маленький альфа, выпрямившись. Бомсу кивнул, как будто это имя ничего для него не значило. - Ты знаешь, кто хотел меня уничтожить? — спросил он. - Бан, — ответил Минхо. — Бан Сонхо. Бомсу смотрел на него долго, не мигая. В его глазах не было удивления. - Откуда ты знаешь? — спросил он. - Я нашел доказательства, — сказал Минхо. — Письма, планы, имена. Я принес все с собой. Но то, что Вас точно заинтересует, господин Хан… Крысы есть среди Ваших близких людей. Бомсу открыл ящик стола, достал конверт и швырнул его на стол. - Это твоя награда, — сказал он. Минхо не взял конверт. Он смотрел на него, затем снова перевел взгляд на Бомсу. - Я не хочу денег, — сказал он. - И чего же ты хочешь? — в голосе мелькнуло любопытство. - Работать на Вас, — сказал Минхо. — Я умею собирать информацию и молчать, когда надо. Я знаю Стоки так, как никто из Ваших людей. Я могу быть полезным. И не прошу много — только шанс не умереть в грязи. Бомсу смотрел на него, и в его глазах было странное выражение. Не улыбка — он вообще редко улыбался. Но что-то похожее на уважение к дерзости и готовности идти до конца. - Ты знаешь, что я требую от своих людей полной верности? — спросил Бомсу. - Да, — ответил Минхо. - И ты готов отдать свою жизнь за меня? - Я готов не умереть, — поправил Минхо. — И я знаю, что для этого нужно быть полезным. И буду. Бомсу усмехнулся, подняв бровь. - Ты смелый мальчик, — сказал он. — Или очень глупый. Я еще не решил, что из этого хуже. Он встал из-за стола, подошел к окну и посмотрел на огни Купола, которые сияли вверху, на неон Стоков, который пульсировал вдалеке. На то, что он создал. На то, к чему приложил руку. На то, что строил ради своего сына и будущего поколения. - Хорошо, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты будешь работать на меня. Но запомни, Минхо: я не прощаю предательства. Если ты когда-нибудь попытаешься меня обмануть — умрешь. Долго и болезненно. Ты понял? - Я понял, — ответил Минхо. Бомсу повернулся и посмотрел на него. - Добро пожаловать в семью, мальчик, — проговорил он. — Теперь ты мой. Через несколько месяцев, когда он узнал, что старый Бан Сонхо умер — тихо, во сне, без скандалов, без шума — Минхо не удивился. Он знал, что Хан Бомсу не прощает врагов. Он просто ждет подходящего момента. И когда этот момент наступает, он действует. Быстро. Тихо. Безжалостно. Потому что в этом городе нет места для слабости. Есть только борьба за выживание. И Минхо знал это лучше, чем кто-либо. Минхо научился многому. Те, кто считали, что Хан Бомсу только сидит в своем кабинете и считает деньги – полные идиоты. Этот альфа, один из основателей Купола, боролся за выживание своей семьи каждый день. А нападать и рвать династию Хан было кому. Стервятников хватало. Каждый из младший кланов стремился в большую пятерку, каждый хотел иметь ту же роскошь, что и они, дышать тем же воздухом, что и они. Но пока, Элизиумом правили главы пяти самых сильных кланов: Бан, Ли, Хван, Ким и Хан. Минхо, как и старый Бомсу, догадывался, что за спиной остальные четыре клана готовятся воткнуть нож в спину семьи Хан и разделить между собой их активы. А еще у старого Бомсу есть сын-омега, который, не смотря на Систему, больше десяти лет живет в другой стране и воспитывается в закрытом пансионате для мальчиков-омег. Один раз Минхо не выдержал и, дождавшись, когда у хозяина будет особенно хорошее настроение, а именно, когда Минхо и сколоченная им когда-то шайка-сирот, притащила голову еще одной крысы, что сливала информацию в нижний клан, он поинтересовался, почему сын не живет в Элизиуме. На лице старого альфы расцвела улыбка, когда он посмотрел на снимок на своем столе, где был изображен мальчишка лет трех с живыми глазами, пухлыми щеками и темными кудрями. - Он слишком чистый, Минхо-я… Слишком чистый, чтобы расти в дерьме Элизиума и среди всей этой мрази. Мрази… Мрази в Стоках, которых презирал Минхо. Мрази в Куполе, которых презирал Хан Бомсу. Минхо научился выживать там, где другие загнулись бы сразу. Не дышать под маслянистой водой дренажных каналов ровно девяносто четыре секунды. Он умел лежать неподвижно часами, сливаясь с графитовой грязью вентиляционных шахт, пока палец до боли врастал в холодный спуск снайперской винтовки. Он знал, что такое страх — липкий, холодный, сжимающий горло. Но он никогда не позволял ему управлять собой. Страх был слабостью. Хан Бомсу платил за верность. Хан Бомсу протянул ему, голодному дворовому щенку, руку, когда Минхо было четырнадцать. Руку, которая кормила, давала патроны и была по-своему добра. Минхо не забывал добра. И не забывал, что за добро в этом городе платят кровью. Жена хозяина — холеная, насквозь проспиртованная дорогим синтетическим шампанским сука — в ту ночь едва держалась на ногах. Она изящно, по-змеиному обвивала руками шею Минхо, покачиваясь в такт глухим басам на закрытом приеме, и пыталась разглядеть хоть каплю жизни в его пустых, темных глазах. - Ты как омут, Минхо-я… — хихикала она ему в самое ухо. Ее дыхание было горячим, влажным, с кисловатым привкусом перегара. — Затянул меня. До самого дна. Я спать не могу, мальчик. Думаю только о том, как ты берешь меня сзади… Трахаешь как животное на этих блядских кожаных диванах, пока я стону твое имя. Минхо не повел и бровью. В его зрачках отражался лишь неоновый блик от люстры Ратуши. Ему не было до нее дела. Он чувствовал только тошнотворное, поднимающееся из желудка отвращение, когда ее пальцы скользили по его груди. Он отступил назад. Одно короткое движение — и он вывернулся из ее рук, оставляя стоять с протянутыми пальцами, которые еще мгновение назад сжимали его плечи. Ее глаза расширились, но она не стала его удерживать. Поправила платье и направилась в соседний зал, пошатываясь на высоких каблуках, заглядывая в лица обслуживающего персонала с таким видом, будто искала кого-то, кто мог бы заменить ее потерю. Минхо не пошел за ней. Он стоял, глядя, как она исчезает в толпе, и ждал. Он нашел ее через десять минут. В нише рядом с туалетом для персонала. Ее платье было задрано до талии, грудь прижата к холодной стене, и какой-то молоденький официант-альфа трахал ее, тяжело дыша в затылок. Она постанывала — громко, театрально, не стесняясь. Официант был так увлечен, что не заметил, как Минхо появился в проходе и замер, глядя на них с тем же холодным безразличием, с каким смотрел на все остальное. Минхо был верен руке, которая его кормила. В тот же вечер он пришел к Хан Бомсу и ровным голосом сдал хозяйку со всеми потрохами, втолкнув в кабинет того самого официанта, что смотрел на Бомсу глазами полного животного ужаса, прижимая ладонь к окровавленному носу. Разводы элиты в Элизиуме — это всегда красивое, грязное шоу для новостных таблоидов. Бомсу не был милосердным альфой. Он вывернул ее наизнанку, отобрал каждую акцию, каждый контракт и спустил по небесной лестнице обратно — до самых Стоков, гнить в сырости без права на реабилитацию. Никто в Куполе не протянул ей руку. И никто не посмел косо посмотреть на Минхо. Минхо сделал так, как учила Система. Верность хозяину — единственное, что важно. Отдать жизнь за хозяина — высшая награда. Смотреть и трогать то, что принадлежит хозяину — табу, крающееся смертью. Ему был двадцать один год, когда он снова подтвердил свою клятву на крови, очистив дом Бомсу от бракованной женщины. И ему было двадцать три года, когда вся эта титановая, выстроенная по линейке конструкция разбилась в дребезги прямо на посадочной платформе терминала аэропорта Купола, куда Бомсу его отправил встречать своего сына. Минхо помнил этот момент с пугающей, почти болезненной четкостью. Хан Джисон сделал первый шаг на платформу. Он был худым — слишком худым, как будто за границей его кормили только воздухом. Темные, растрепанные волосы падали на глаза, и он поправлял их неловким жестом, перехватывая лямку тяжелой сумки, перекинутой через плечо. На нем была простая белая футболка, выцветшая, с потертым воротником, и свободные джинсы, на коленях которых темнели следы краски — художник, подумал Минхо. Конечно, художник. Джисон поднял голову, чтобы осмотреться, и в этот момент Минхо поднял взгляд, чтобы зафиксировать объект охраны. Альфа смотрел на лицо сына своего хозяина и не мог отвести взгляд. Джисон ему широко и открыто улыбался. С ямочками на щеках и сощурившимися в смехе глазами, в которых плескался теплый, золотистый свет — такой живой, в противовес всему, что было мертво в Элизиуме. И Минхо забыл, как дышать. Он смотрел на сына своего хозяина. На то, что трогать было запрещено уставом. На то, что находилось за гранью, за чертой, которую он сам себе провел много лет назад. И впервые в жизни девяносто четыре секунды без дыхания показались ему вечным омутом, из которой он уже никогда не вынырнет. Джисон подошел к Минхо. Протягивая руку и щебеча, что рад наконец лично познакомиться, что много слышал о Минхо от отца. Ему было восемнадцать лет, он только что закончил школу, и в его голове были только мечты о свободе, об искусстве, о том, как он будет менять этот мир. Он не знал, что в этот самый момент его мир начал меняться. Минхо понял, что его клятва только что дала трещину. Что он готов нарушить все правила, которые сам для себя установил. Что он готов сжечь этот город дотла — и себя вместе с ним — лишь бы коснуться этого тепла. Хотя бы раз. И его запах… Петрикор. Омега, не пичканный химией Системы с самого детства, пах петрикором. Минхо вдохнул полной грудью, не желая выдыхать. Он не знал тогда, что любовь в Элизиуме — это проклятие. Что она превращает людей в монстров. Что она — самая страшная слабость, которую только можно себе позволить в этом городе. Он не знал. Или знал, но ему было все равно. Потому что впервые в жизни Минхо почувствовал себя живым. И впервые в жизни ему хотелось жить не только для себя.

***

Прием в честь возвращения Джисона был пышным — слишком пышным для того, что Минхо считал нужным. Люстры Ратуши заливали зал белым светом, смешанным с неоновыми бликами, которые отражались в хрустале и золоте. Здесь пахло деньгами и притворством. То, куда он так стремился, выбираясь из Стоков, теперь раздражало его все сильней. И становилось все ненавистней. Минхо стоял у стены, сложив руки за спиной, и смотрел на Джисона. Он был прекрасен. Живой, теплый, настоящий. Он смеялся, запрокинув голову, разговаривая с главой клана Бан. Он был как солнце — слишком яркое, чтобы смотреть на него прямо, но невозможно было отвернуться. Минхо смотрел на него и чувствовал, как внутри закипает что-то странное, чужое, чего он никогда не чувствовал раньше. Он не знал, как это назвать. Не знал, что с этим делать. Но был уверен, что сможет смотреть на Джисона вечность. Слушать его голос, вдыхать его запах, быть просто тенью, которая следует за ним по пятам. Его новая обязанность, возложенная старым Бомсу - наблюдать. Следить за каждым, кто приближался к Джисону, за каждым, кто смотрел на него слишком долго, за каждым, кто пытался дотронуться до него. Это теперь была его работа. Именно поэтому он заметил Ли Феликса. Омега клана Ли стоял в стороне, подальше от основной массы гостей, с бокалом в руке, из которого почти не пил. Феликс выглядел дорого. Темный костюм идеально сидел на его плечах, ткань переливалась под светом люстр, рубашка была кристально белой, а запонки поблескивали платиной. Все это стоило целое состояние. Но Минхо видел, что омеге здесь некомфортно. Он то и дело поправлял воротник, дергал манжеты, словно ткань душила его. Бесспорно, он был красив. Но под глазами залегли темные круги, которые даже тонкий слой пудры не мог скрыть полностью. Губы были сжаты в тонкую линию, а пальцы, сжимающие бокал, дрожали — едва заметно, но Минхо видел это. Он видел, как тот смотрит на гостей, как взгляд его скользит по лицам, не задерживаясь ни на одном. Как он смотрит на других омег, и в его глазах появляется презрение. Он хмыкал, едва заметно дергал уголком губ, когда они проходили мимо него, демонстративно отворачиваясь или делая вид, что не замечают его. Они обходили его стороной, словно он был прокаженным. Как будто прикосновение к нему могло испачкать их роскошные платья и идеальные костюмы. Минхо знал, что этот омега пошел против Системы. Он пах. До острого нюха альфы доносился тонкий, едва уловимый аромат вишни. Джисон подошел к нему первым, на что Феликс сначала насторожился. Но Джисон что-то сказал ему, и Минхо увидел, как маска на лице Феликса дала трещину. Как он улыбнулся в ответ — робко, почти неуверенно, но искренне. Минхо не знал, о чем они говорят, но видел, как Джисон берет Феликса за руку, как тот не отдергивает ее. Минхо почувствовал странную, колючую ревность. Не к Феликсу. Нет. К тому, как легко Джисон открывался людям. К тому, как он умел доверять. К тому, как он не боялся быть собой. Он сам никогда не умел этого. Был закрытым, холодным, недосягаемым. Отвечал односложно, когда говорил с Джисоном. Не позволял себе улыбаться, когда тот смотрел на него. Не позволял себе думать о том, как хотелось бы прикоснуться к нему. Но он не мог перестать смотреть на него. А потом пришел Бан Кристофер Чан. Минхо узнал о его планах от своих информаторов. Бан Чан, заручившись поддержкой клана Ким, решил отомстить семье Хан за смерть своего отца. Он ждал годами, терпеливо и безжалостно, и теперь его время пришло. Минхо стоял в темноте заброшенного склада, слушая шепот своего человека, и чувствовал, как внутри холодеет. Он должен был предупредить Бомсу. Должен был броситься к нему, сказать: "Босс, они идут, надо бежать". Так учила Система. Так требовала клятва. Но он думал о Джисоне. В его голове уже начали собираться детали пазла. Его плана, как сделать так, чтобы Хан Джисон не стал безвольной куклой, напичканной блокаторами Системы. Спрятать маленького омегу, чтобы не один сучий альфа не посягнул на личное солнце Ли Минхо. Ему нужно было время. Он не мог разорваться на двое и организовать исчезновение сразу двух людей. Такое не по силу. Он хорош, но не волшебник. Поэтому он, зарывшись пятерней в свои светлые волосы, зажав в уголке губ тлеющею сигарету, держал телефон у уха, хрипло выдыхая свой план. На том конце провода стояла тишина. А после Хан Бомсу дал добро. Они оба сделали выбор. Они оба выбрали Джисона, потому что солнце важнее тени.

Люди Со Чанбина пришли на рассвете, как и было сказано. Они ворвались в особняк Хан Бомсу с автоматами на изготовку, с глушителями, с холодными, безжалостными глазами, которые не видели в жертвах ничего, кроме мяса. Хан Бомсу сдался без боя — старый альфа, который когда-то был королем Купола, понял, что его время вышло. Он поднял руки, позволил надеть на себя наручники и позволил увести к бронемашине, которая ждала у ворот. Джисон сопротивлялся. Минхо видел это из своего укрытия. Видел, как сын хозяина бьется в руках двух здоровенных альф, кричит что-то неразборчивое, выгибается от отчаяния. Видел, как ему заламывают руки за спину, затыкают рот грубой тканью, тащат к черному фургону со знаком Совета. Минхо не думал. Он не позволил себе думать, подбегая к своему мотоциклу и заводя двигатель. Он догнал фургон через два квартала. Минхо выстрелил по колесам — трижды, прицельно, заставляя фургон вильнуть и остановиться. Затем выстрелил в водителя через лобовое стекло. Тело дернулось, и машина замерла, уткнувшись в отбойник. Из фургона выскочили двое. Минхо не дал им времени — он был быстрее, злее, отчаяннее. Первый упал с простреленной коленной чашечкой, второй схватился за горло, захлебываясь собственной кровью. Но в суматохе, Минхо упустил третьего, который сидел в фургоне с Джисоном. Холодная сталь короткого ножа с хрустом вошла в тело, с левой стороны груди, глубоко распарывая плоть. Адская боль полоснула по сознанию, выжигая кислород из легких. На поверхность выдернул крик ужаса, который он не хотел бы слышать никогда в жизни. Минхо открыл глаза и чертыхнулся. Его подельники остановили машину за фургоном, вытащив на асфальт мертвое тело, а рядом еле стоял бледный Джисон, осматриваясь вокруг и зажимая себе рот руками. Быстро дойдя до омеги, он снял с себя куртку и накинул ее на Джисона. - Не смотрите, Джисон. Прошу Вас. Мотнув головой своим парням, он подтащил, еле переставляющего ноги, омегу, к мотоциклу, усадил на сиденье и помог закрепить шлем на голове. - Я сейчас. - Минхо-я, -голос Джисона дрожал. Он сам дрожал и альфе пришлось сжать руку в кулак, чтобы не переступить черту, не сжать в объятиях, не зацеловать это бледное лицо, шепча что-то глупое и успокаивающее. - Я сейчас, - повторил он, резко разворачиваясь и направляясь к фургону. - Лино, - один из парней утер пот низом своей черной футболки, тяжело дыша. – Все готово. Второй парень остановился рядом, спрыгнув с фургона, где он устраивал в нужное положение мертвого омегу. Он отряхнул руки, довольно улыбаясь. - Хрен кто догадается, что это не хозяйский сын. - Я тоже так думаю, — сказал Минхо, и его голос был ровным, без эмоций. — Спасибо, парни. Протянул руку за спину. Пальцы сжали холодную сталь пистолета, и он вытащил его — быстро, легко, без лишних движений. Два громких выстрела разрезали тишину. Парни упали как подкошенные. Тела дернулись раз, другой, и замерли, глядя в небо пустыми глазами. Минхо стоял, глядя на их лица. Он не мог позволить себе оставлять свидетелей. Не мог позволить себе рисковать. Обтер пистолет о свою куртку, стирая отпечатки, и бросил на асфальт. Носком берца он подтолкнул его к телу альфы из конвоя. Достал из машины подельников небольшую канистру с горючей смесью, щедро плеснул смесью на сиденья, на пол, на труп омеги. Он обошел фургон, встал сбоку от капота, открыл топливный бак и разлил остатки смеси так, чтобы она растеклась по асфальту, создавая дорожку к тому месту, где стоял Минхо. Он поднес зажигалку к дорожке бензина. Пламя побежало по асфальту быстро, жадно, как живое существо. Оно достигло фургона за пару секунд. Минхо не смотрел на это. Он уже разворачивался, идя к мотоциклу, где ждал Джисон. Сел на мотоцикл впереди, чувствуя, как руки Джисона обхватывают его за пояс. - Держитесь, — сказал он коротко, и газ заревел, вырывая их из этого ада в другой. Он спрятал Джисона в Стоках. В самой глубокой и темной дыре, которую только мог найти. В комнатушке без окон, с голыми бетонными стенами, с койкой и столом, где было безопасно. Джисон не говорил восемь дней. Он лежал на койке, поджав колени к груди, и смотрел в одну точку. Его руки тряслись, но он не плакал. Минхо приносил еду, воду, чистую одежду. Сидел на полу молча, не прикасаясь, просто присутствуя. Он умел только убивать и выживать. Утешать он не умел. На девятую ночь Джисон поднял голову и посмотрел на него. - Феликс, — сказал он, и голос его был сухим, как песок. — Я должен сказать ему, что я жив. Он, наверное, думает, что я мертв. Я должен... - Нельзя, — перебил его Минхо. — Никто не должен знать, пока все не уляжется.

Все улеглось только через одиннадцать месяцев. Именно столько гребанный Бан Кристофер Чан рыл землю в поисках пропавшего Минхо, методично вырезая всех сторонников клана Хан, кто не соглашался переходить под опеку семьи Бан, но все было зря. Сточная крыса вернулась в свой мир и лучше всех умела прятаться. Когда нанятая Минхо девчонка, принесла новости, что Бан теперь нацелен на клан Ким, Минхо почувствовал, как легко становится дышать. Пока его взгляд не натыкался на погасшее солнце в углу комнаты. Стоки не место для такого как Хан Джисон. Он должен ходить в шелке, дорогих украшениях и греть в своих лучах нуждающихся. Он все чаще и чаще заводил тему Феликса. Ему хотелось увидеть друга лишь на краткий миг, только передать весточку, что он жив. Как Минхо не понимает этого. Ссоры стали случаться все чаще. Вернее, ссорился один только Джисон, с периодичностью норовя запустить что-то в голову альфе, но Минхо лишь повторял как мантру «это небезопасно». Спустя еще месяц, после того как получил новость, что Бан Чан нацелен на клан Ким, Минхо принял решение, которое вылилось для него в личную боль. Он провел Джисона лишь ему знакомым ходом в Купол. Они подкараулили Феликса возле университета. Минхо украл машину на парковке универмага, быстро перемещаясь по улицам, стараясь не попасть на камеры видеонаблюдения на дорогах, пока Джисон прятался на полу задних сидений. Он припарковал машину в дальнем углу университетской парковки, подальше от камер наблюдения, рядом с красной Gallardo Феликса. Минхо заглушил двигатель и несколько секунд сидел неподвижно, глядя на пустой кампус через тонированное стекло. Пальцы нервно отстукивали по рулю короткий, рваный ритм, который он сам не мог бы объяснить. Потом он вышел из машины, прислонился к капоту и закурил, глядя на вход в университетский корпус из-под кепки. Ждать пришлось недолго. Феликс вышел из стеклянных дверей минут через десять — медленно, неловко, как будто каждый шаг давался ему с трудом. Он спотыкался, поправлял солнцезащитные очки, которые съезжали на нос. Альфа бросил сигарету, растоптал ее носком тяжелого кроссовка и быстро пошел к нему, сокращая расстояние. Остановился в шаге, нависая над омегой, загораживая собой свет. Феликс поднял голову и вопросительно изогнул бровь, глядя на человека, который появился перед ним из ниоткуда: - Проблем давно не было? Минхо нахмурился. Омега стоял перед ним, покачиваясь, и выглядел так, будто его тело существовало отдельно от сознания. Что-то было не так — Минхо чувствовал это, но не мог понять, что именно. Какая-то мелкая, ускользающая деталь, которая не давала ему покоя. - Я Минхо, — сказал он, глядя в упор. - А мне похуй, — хмыкнул Феликс, пиликнув брелоком. Разблокировав двери своей машины, он уже собирался нырнуть внутрь, когда Минхо шагнул ближе. - Бывший охранник Джисона, — прошипел он в светлый затылок. Омега медленно повернулся, оставив сумку на пассажирском сиденье, и посмотрел на Минхо поверх солнцезащитных очков. — Джисон мертв, сладкий, — сказал он, и в его голосе не было ни боли, ни сожаления. Только пустота. Теперь Минхо понял, что было не так. Глаза Феликса. Этот стеклянный, отсутствующий взгляд, который он видел сотни раз в Стоках у наркоманов. Этот омега был торчком. И Минхо вдруг осознал, что привозить сюда Джисона было, возможно, самой хуевой идеей в его жизни. — Да, мерт... — начал было Минхо, но не успел договорить. — Ликси! Выругавшись сквозь зубы, Минхо резко повернул голову на голос. Джисон стоял возле машины, прикрываясь пассажирской дверью словно щитом, и не мог скрыть широкой улыбки при виде своего лучшего друга. - Ну надо же, - выдохнул Феликс, снимая очки и махнув рукой. Пересев в угнанную машину, они разработали план, как Джисон может проходить в пентхаус Ли незамеченным. Минхо не скрывал, что его не радует такая перспектива, он нервно тряс ногой, сидя на водительском сидень и сильно сжимая руль, который издавал сухой треск под его пальцами. - Джисон, если Вас найдут… - Его никто не найдет, альфа, - хихикнул Феликс под кайфом, ногтем царапая джинсовую ткань на колене друга. – Я никому не дам в обиду моего Хан-и. Омеги договорились, что Джисон придет через пять дней. Родители Феликса как раз должны были уехать в другой город. У Минхо было пять дней, чтобы отговорить Джисона. Чтобы объяснить ему, что его друг употребляет. Что особняк Ли не самое спокойное место. Все разбивалось об упертость омеги, который хотел вернуться к своей прежней жизни, коснуться ее хотя бы кончиком пальца. Минхо пришлось закрыть рот, и сопровождать его до самого технического коридора, который вел к этажу, где жили Ли. Сперва Джисон уходил на час, потом время увеличилось до двух. Спустя пару месяцев Минхо не заметил, как задремал, скорчившись в нише коридора. Очнулся, когда его разбудила мягкая ладонь, аккуратно поглаживающая по светлым волосам. - Джисон? Сколько времени? – он быстро вскочил на ноги, привыкший всегда быть на чеку, но стрелки на циферблате никак не хотели прекращать плыть перед глазами. - Четверть пятого, - сконфуженно произнес Джисон, уводя взгляд. - Вы пробыли там шесть часов? Минхо недоуменно уставился на омегу, а затем до него донесся запах вишни, смешанной с петрикором. Он ошарашенно уставился на омегу, чье лицо залило румянцем. - Мы сильно соскучились за все месяцы в разлуке, Минхо-я. Пойдем уже. Он первым направился на выход, заложа руки в карманы джинсов, а Минхо последовал следом, стараясь не думать о причине, по которой на шее Джсиона появилось красное пятно, будто от засоса. Потом Джисон признался, что у них с Феликсом это началось еще на одной из студенческих вечеринок. Слава всем богам, в которых Минхо не верил, что Джисон обошел подробности. Минхо отдал бы все на свете, чтобы отмотать время назад. Чтобы Джисон никогда не встречал эту раковую опухоль - Ли Феликса. Но рядом с этим омегой Джисон начал оживать. Он никогда бы не спросил у Джисона, насколько это серьезно. Уж тем более не стал бы читать нотации о том, что это аморально, что омеги не должны спать вместе, что в этом мире существуют правила. Минхо знал, что не имеет на это права. И когда Джисон возвращался — пропахший вишней, с красными глазами, с искусанными губами, — Минхо молчал. Потому что единственное, что он мог дать Джисону — это защита. И он давал ее. Снова и снова. Каждую ночь, когда открывал дверь и видел Джисона — пьяного, заплаканного, пропахшего чужой кожей. И сцепив зубы, согласился помочь, когда Джисон попросил найти чистый «Пепел» для своего друга.

***

Феликс чувствовал, как каждый мускул его лица застывает в маске, за которой он привык прятаться от этого мира. Чонин на диване перестал болтать ногой. Они оба знали, что Бан Чан не закончил. Что в этом визите было что-то еще, что председатель Совета приберег напоследок, как десерт. Чан перевел взгляд с Феликса на младшего Ли, и его улыбка стала шире. В этой улыбке было хищное удовольствие от предвкушения. - Но, говоря о брачных союзах, — продолжил он, поправляя манжету безупречной рубашки, — я должен отметить, Чонин, что твое поведение в последнее время оставляет желать лучшего. Отвратительное поведение, я бы сказал. Чонин замер, хлопнув пару раз глазами. - А Вы не аху… - Нинн-и, - предупредительно выдохнул Феликс, качнув головой. Младший недовольно надул губы, сложил руки на груди и откинулся на спинку дивана. - То, как ты одеваешься, — продолжил Бан ледяным тоном, — ведешь себя в публичных местах, твои скандалы, драки в клубах. Это недостойно омеги твоего происхождения. Ты позоришь клан Ли, Чонин. Позоришь память своих родителей. Чонин дернулся, бросив быстрый взгляд на стоящего как каменное изваяние Чанбина, но промолчал. Ему было что ответить гребанному альфе, но это «что» могло им с братом очень дорого стоить. - Ты тоже скоро достигнешь брачного возраста, Чонин, — продолжил Бан. — И твоя репутация — это прямая угроза для будущих переговоров. Ни один уважающий себя альфа из высшего круга не захочет связываться с кланом, чей младший омега не живет в соответствии с Системой. Ты — бракованный товар, Чонин. И если ты продолжишь в том же духе, возможно, тебя придется отдать кому-то, кто сможет... обуздать твой нрав. Его глаза скользнули по фигуре Чонина — оценивающе, словно хирург, изучающий пациента перед операцией. - Может быть, даже мне самому, — добавил он, подмигнув, — если других вариантов не останется. Я всегда любил сложные задачи, Чонин. Бешеный, дикий, необузданный. Было бы интересно посмотреть, сколько времени потребуется, чтобы сломать тебя. Чонин не выдержал. Он медленно, демонстративно, с откровенным презрением скорчил гримасу, изображая рвотный позыв. Чан видел каждое движение его тонкой шеи. - Только попробуй, — прошипел младший омега, подавшись вперед и клацнув челюстью. — Я тебя так укушу, председатель, что ты свою дорогостоящую челюсть до конца жизни собирать будешь. Бан Чан не изменился в лице. Только улыбка его стала звериной. - Поэтому, за дисциплину Ли Чонина теперь будет отвечать Чанбин. Лично. Он будет сопровождать тебя везде. Контролировать каждый шаг и появление на публике. Мы, пока, закрываем глаза, на то, что ты не пьешь блокаторы, но это пока. Послушай внимательно, маленький омега — я не потерплю неповиновения. Ни от тебя, ни от кого-либо еще. Чонин снова перевел взгляд на Чанбина. Тот стоял у двери, монолитная фигура в тяжелой броне, и смотрел прямо перед собой, словно не слышал ни слова из того, что происходило в комнате. Чонин наклонил голову набок, прищурился, облизал губы. - Успокоительными запасся, Цербер? Ты вообще знаешь, на что подписываешься? Я тебя сожру, Чанбин-а. На завтрак, обед и ужин. Ты через неделю в психушку попросишься, только чтобы от меня избавиться. Чанбин молчал. Его челюсть сжалась еще сильнее, на скулах выступили желваки. Он не посмотрел в сторону Чонина. Не дрогнул. Только стоял, как стена, и дышал — ровно, глубоко, сдерживая все, что рвалось наружу. Феликс перевел взгляд с брата на Бана. Голова раскалывалась, в висках пульсировало, но он заставил себя говорить, чувствуя, как горло сжимается от сухости и напряжения. - Что дальше, Кристофер? Что ждет меня? — голос дрогнул, и он возненавидел себя за это на короткий миг. Альфа посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Секунду, две, три. Затем бросил взгляд на часы. - Через три дня в Ратуше Совета состоится прием, — лениво проговорил он, скучающе обводя взглядом обстановку гостиной, словно его сейчас сильнее всего интересует интерьер. — Ты будешь там, Феликс. При полном параде. И в нормальном эмоциональном состоянии. Без истерик. Без скандалов. Без твоих обычных выходок. Ты будешь вести себя как подобает наследнику клана Ли. Феликс смотрел на альфу, и в его глазах пульсировала такая лютая злость, что, казалось, воздух вокруг него начал нагреваться. - На ярмарку женихов меня отправляете? Хотите посмотреть, кто подороже купит такого, как я? Чтобы я стоял, как кусок мяса на витрине, и улыбался? — голос сорвался на шепот, злой, шипящий, как у змеи. — Ну что ж, насладись, Кристофер. Упейся этим моментом. Потому что я обещаю — ты заплатишь за это, до того, как я сдохну. Бан Чан вдруг громко рассмеялся, запрокинув голову. Альфа поднялся с кресла, поправил пиджак, медленно, вразвалку, подошел к Феликсу и остановился в шаге от него. Его рука поднялась, длинные, холодные пальцы сжали подбородок Феликса, заставляя того поднять голову выше. - Ты был самым красивым омегой, которого я знал, — выдохнул Бан, и в его голосе звучало странное, почти искреннее восхищение. — Среди всех жителей Купола. Среди всех этих холеных, накрашенных кукол, которые ходят по Ратуше с пустыми глазами и мертвыми улыбками. Еще лет пять назад не было альфы, который не желал бы тебя. Твоя кожа, твои глаза, твоя походка... Ты был идеальным экземпляром. Самым дорогим товаром на рынке. Каждый из нас хотел тебя. Каждый из нас мечтал поставить на тебе свое клеймо. Его пальцы скользнули по щеке Феликса, очерчивая скулу, спускаясь к шее, туда, где под тонкой кожей билась жилка, пульсирующая в такт сердцу. Бан чувствовал этот пульс — ускоренный, нервный, и его улыбка стала еще шире. - А сейчас ты просто опустившийся, никому не нужный торчок, — продолжил он, и в его голосе не осталось и следа восхищения. — Ты проиграл, Феликс. Ты проиграл в тот момент, когда впервые нюхнул эту дрянь. И единственная польза от тебя — твои активы. Финансовые потоки, которые еще можно выжать из клана Ли. Банковские счета, недвижимость, акции. Все то, что твой отец копил годами. Феликс молчал. Он чувствовал прикосновение пальцев Бана на своей коже, и это прикосновение было хуже, чем любая боль. Он смотрел в глаза альфы и видел там пустоту — такую же, как в глазах его матери в тот день, когда она смотрела на новорожденного Чонина. Такую же, как в глазах отца, когда тот поднимал на него ремень. Такую же, как в глазах всех этих людей, которые годами смотрели на него как на вещь. - И, поверь, я бы даже не посмотрел на твой снюханный вид, — продолжал Чан, наклоняясь ближе, почти касаясь губами уха Феликса. — Я бы забрал тебя себе. Закрыл бы где-нибудь — в теплом, уютном месте, подальше от чужих глаз, где ты мог бы раскроить свою черепную коробку в приступе ломки, пока я смотрел бы. Это было бы забавно, Феликс. Наблюдать, как падает тот, кто когда-то был вершиной Элизиума. Как ломается самое дорогое, самое красивое создание Купола. Смотреть, как ты корчишься в агонии, и знать, что я мог бы тебя спасти, но не хочу. Он отстранился, но пальцы все еще сжимали подбородок Феликса, не давая тому отвести взгляд. Ногти впились в кожу достаточно сильно, чтобы оставить красные полумесяцы. - Но, к сожалению, — альфа усмехнулся, — кое-кто опередил меня. Так что нет, дорогой Феликс. Твоя потасканная шкура уже куплена. И это не будет ярмаркой женихов. Это будет лишь официальное объявление союза. Ты уже продан, малыш. Совет одобрил партию, а я был вынужден согласиться. Слишком большую сумму мне предложили. - Большую сумму? Больше, чем активы моего клана? – прохрипел Феликс. Альфа отпустил лицо Феликса и вытер пальцы о носовой платок, который достал из кармана пиджака. - Мне предложили деньги и союз, который сейчас мне выгодней, чем активы твоего угасающего клана, мой дорогой Феликс. Медленно, подчеркнуто аккуратно, словно прикосновение к омеге могло его испачкать, он вытер каждый палец. Платок упал на пол — белый, с монограммой Бан, и Феликс смотрел на него, чувствуя, как внутри все рушится. - Веди себя хорошо, — сказал Чан, направляясь к выходу. — Приведи себя в порядок. Я буду ждать в Ратуше через три дня. Не разочаруй меня, Феликс. Ты ведь не хочешь, чтобы я разочаровался в тебе? - Мы же были друзьями когда-то, Крис… Альфа остановился, но оборачиваться посчитал лишним: - Тебе было шестнадцать, Ликси, а у меня был гон. Я бы не назвал это дружбой. Он направился к выходу. За ним, так и не проронив ни слова, двинулся Чанбин. Двери закрылись. Тишина, повисшая в гостиной, была давящей. Феликс сидел, глядя в пустоту перед собой, чувствуя, как пальцы Чана все еще горят на его коже. Чонин молчал. Он смотрел на закрытые двери, и в его глазах плескалась настоящая ярость - Я убью его, — выплюнул младший омега, вскакивая с дивана и подходя к панорамному окну, чтобы посмотреть, как с территории их жилого комплекса выезжает кортеж. — Я убью этого ублюдка, Ликс. Я буду убивать его так медленно, что он будет молить меня о смерти. Клянусь. Клянусь тебе. Он заплатит за каждое слово, за каждое прикосновение, за то, как он смотрел на тебя. Он заплатит. В бешенстве он схватил вазу, стоящую рядом на столике, и запустил ее в сторону закрытых дверей. Та разлетелась на тысячу осколков, рассыпавшись по паркету ледяным дождем. Осколки блестели в свете, падающем из окон, и Феликс смотрел на них, чувствуя, как они отражают его собственную жизнь — разбитую, острую. - Я убью его, — повторил Чонин, и в его голосе не было сомнений. — А теперь давай подумаем, братец. Кто мог перейти дорогу Бан Чану и заручиться поддержкой Совета, чтобы жениться на тебе? Феликс покачал головой, чувствуя, как внутри снова поднимается дрожь. Она начиналась в пальцах и поднималась выше, к плечам, к горлу. Он сжал челюсть, пытаясь остановить ее. - Я не знаю, Нинн-и. Я ничего не знаю. После падания Хан, в большую пятерку так никого и не пропустили. Осталось четыре семьи: Хван, Бан, Ким и мы, Ли. Сейчас и нас исключили из этого списка. Бан сам сейчас сказал, что это не он. Значит, или Хван, или Ким. Чонин подошел к нему, опустившись на колени перед братом, и робко заглянул в глаза старшему. - Не смей сдаваться, Ликси. Не вздумай пойти легким путем и просто наглотаться таблеток и уйти, оставив меня одного. Феликс придвинулся ближе, прикасаясь своими сухими губами ко лбу младшего, а затем прислонился своим лбом ко лбу брата. - Никогда, Нинн-и. Я никогда тебя не оставлю. Ты - свет в Элизиуме. Чонин шумно выдохнул, расслабляясь. Больше всего он боялся, что брат решит быстро уйти. «Пепел» убивал Феликса, но убивал медленно. А значит брат мог остаться с ним еще на пять, десять, может пятнадцать лет. - Ты выйдешь победителем, Ликси, — сказал Чонин, и его голос был тихим, почти шепотом, но в нем звенела такая уверенность, что Феликс непроизвольно вздрогнул. — Будет это гребанный Ким Сынмин, или эта ходячая ледяная статуя Хван, ты в состоянии любого из них прижать к ногтю. Я думаю, братец… Чонин поднялся и посмотрел на брата сверху вниз, выглядя при этом, как минимум, как полководец. - Я думаю, нам пора встряхнуть этот долбанный Элизиум от самых Стоков и до прогнившего насквозь Купола. Феликс смотрел на брата и не видел в нем больше того маленького мальчика, который когда-то уцепился за его палец в стерильной палате. Того самого, которому он пообещал любить его сильнее, чем весь этот мир вместе взятый. Мальчик вырос. - Революция? Чонин хмыкнул, дойдя до винного шкафа, подхватил оттуда бутылку Cabernet Sauvignon Famiglia Bianchi 2012 года. - Ты против? Феликс звонко рассмеялся, впервые за долгое время. Он смеялся так сильно, что на глазах выступили слезы. - Что могут против Совета два омеги, один из которых опустившийся наркоман, а у второго только недавно молоко на губах обсохло. Чонин повернулся к брату, посмотрев на него из-под сведенных бровей: - Никогда не называй себя так, Ликси. Не при мне. А насчет того, что мы можем… Еще раз посмотрев на этикетку бутылки, он удовлетворенно хмыкнул, подхватил бокалы и плюхнулся на диван напротив брата, открывая вино. - Мы можем начать со Стоков. Народ помнит, как старые кланы отрезали их от нормальной жизни. Загнали их в сточные ямы, чтобы не портить внешний вид Купола. Чтобы не пачкали местную стерильность своими грязными руками. Даже молодые поколения сточных крыс, растут в ненависти к Куполу и Совету. Им нужна спичка, Ликси… И мы станем этой спичкой. Он протянул ошарашенно смотрящему на него брату бокал и подмигнул. - Ты со мной, братец? – Чонин поднял бокал, салютуя брату. - Революция? – уточнил Феликс, поднимая свой. - Революция, - весело хмыкнул Чонин, ударяя своим бокалом о бокал брата, словно подписывая им обоим и Куполу приговор.

***

Университет искусств, в который определили Чонина, был странным местом. Стеклянный куб, зависший между двумя высотками Купола, со стенами, в которых отражалось солнце Элизиума. Все здесь кричало о роскоши. Но Чонин любил это место. Ненавидел правила, ненавидел расписание, ненавидел преподавателей, которые смотрели на него как на бракованный товар. Но здесь, не смотря на всю эту, стерильную роскошь, он мог быть собой. Когда игла прошивала бархат, и под пальцами рождалось что-то настоящее. Когда ткань начинала дышать, подчиняясь его рукам. Когда он смотрел на свои эскизы и видел в них себя — такого же асимметричного, дерзкого, неправильного. Он любил чувствовать, как ткань скользит под ножницами, как края ложатся ровно, как шов становится невидимым, если сделать его правильно. Он любил экспериментировать. Но сейчас он сидел на задней парте, сжимая в пальцах карандаш, и смотрел на белый лист, который оставался пустым уже сорок минут. Преподавательница — пожилая женщина с седыми волосами, собранными в тугой пучок, — что-то рассказывала о драпировках, о том, как ткань ложится по телу, создавая иллюзию объема и движения. Чонин не слушал. Его мысли были далеко. Он знал, что Со Чанбин должен забрать его сегодня. Отконвоировать его задницу от дверей универа и прямо до дверей дома. И все внутри дрожало от предвкушения провернуть то, что он придумал сегодня ночью. Омега медленно развернулся к сидящему рядом единственному омеге, которого язык поворачивался назвать другом, и быстро зашептал ему на ухо: - Мину, мне нужна твоя куртка. Завтра верну. - Моя куртка? – омега поднял на него ярко-голубые глаза, пару раз непонимающе моргнув. – За кой хер? Чонин покусал кончик карандаша, раздумывая посвящать ли друга в детали своего плана. Но поняв, что того можно использовать, чтобы ненадолго отвлечь Цербера, придвинулся ближе. - Слушай… Со Чанбин стоял, облокотившись бедрами о бок своего черного Chevrolet Suburban, стараясь ни одним мускулом не выдать своего раздражения. Этот младший Ли был теперь его личной головной болью, но он не посмел бы сказать Бан Чану, что отказывается выполнять его приказ. Он был псом Системы. И если Система говорит ему, стать личной нянькой несносного малолетки, значит он ей станет. Пары закончились сорок минут назад, но Ли Чонин не спешил выходить. Наконец из дверей показалась знакомая компания, в которой чаще всего мелькал младший Ли. Но самого омеги, среди болтающих о своем парней, не оказалось. Оторвавшись от машины, Чанбин сделал пару шагов, вставая на пути замерших омег. Все знали Со Чанбина, никто не хотел встречаться с ним лично. - Где Ли Чонин? – ни к кому конкретно не обращаясь задал вопрос альфа. Один из омег, Чанбин узнал его, именно его он принимал тогда вместе с Чонином, после драки в клубе, посмотрел прямо в темные глаза и отчеканил: - Чонин ушел минут тридцать назад, уважаемый. Вскинув подбородок, он обошел ничего не понимающего альфу по дуге, чувствуя, как колотится его сердце. Долбанный Ли Чонин… Вечно от тебя одни проблемы. Чонин, незаметно проскользнувший мимо парковки, в накинутом капюшоне куртки Мину, тяжело дышал, устраиваясь возле окна круглосуточного магазина. Отдышавшись, он достал телефон, нашел нужный номер и нажал вызов. Трубку взяли после второго гудка. - Какого черта, детка? — голос в трубке был сонным и раздраженным. — Ты знаешь, который час? - Только что сбежал из универа, — ответил Чонин, и в его голосе слышалась улыбка. — Забери меня. Срочно. - Ты сумасшедший, — вздохнул голос, сквозивший привычной покорностью. — Буду через пятнадцать минут. Чонин улыбнулся, скидывая вызов, и облизнул нижнюю губу. - Попробуй найди меня, Цербер. Ровно через пятнадцать минут у входа в магазин остановился Lotus Evija — угловатый, футуристический, с хищными линиями кузова, который поблескивал в тусклом свете вечернего смога. Дверь приоткрылась, и Чонин нырнул в салон, пахнущий дорогой кожей. Альфа, сидевший за рулем, — Ким Доун, младший брат Сынмина, один из тех богатых бездельников, которые развлекались с омегами в перерывах между семейными ужинами с Советом — посмотрел на Чонина с усталой усмешкой. Его рука легла на руль, пальцы отбили короткий ритм. - Что прикажешь, мой принц? - А ты как думаешь? — Чонин откинулся на сиденье, запрокинув голову и закрыв глаза. В машине играла тихая музыка — что-то грустное, тягучее, с мерцающими синтезаторами и голосом, который пел о потерянном времени. Доун нажал на газ, и Lotus сорвался с места, оставляя за собой шлейф пыли и выхлопных газов. Машина летела по улицам, лавируя между гудящими вслед недовольными водителями. Чонин заливисто засмеялся, открыв окно, чувствуя, как ветер бьет в лицо. Волосы развевались, путались в свете заходящего солнца. - Тебе к лицу свобода, Нинн-и. - Я знаю, — ответил Чонин, переводя дыхание. — Поэтому я готов за нее бороться. Доун усмехнулся, не придав словам омеги значения. Его рука скользнула с руля и легла на колено Чонина, начав медленно подниматься вверх по бедру. - Когда ты уже перестанешь так себя вести? — спросил Доуна, и его голос стал глубже. — То отталкиваешь, то притягиваешь. Ты играешь со мной, Чонин? Чонин не убрал его руку. Он только повернул голову, глядя на альфу сквозь ресницы — кокетливо, с улыбкой, от которой у этого альфы начинало вести голову. Он медленно убрал прядь волос за ухо, открывая тонкую шею и ключицу, и его голос стал мягче, почти мурлыкающим. - А тебе не нравится играть, Доун-а? Альфа только сжал пальцы на бедре Чонина, сильнее, почти до боли, и нажал на газ. Машина рванула вперед, проскальзывая в один из поворотов, ведущих к их любимому месту. Чонин чувствовал, что Чанбин уже взял след.

***

Клуб встретил их пульсирующим басом, который проникал сквозь кожу, оседал в костях, заставлял воздух вибрировать. Место было дорогим. Не просто дорогим — кричащим о роскоши. Высоченные потолки тонули в полумраке, скрывая хрустальные люстры, которые стоили больше, чем целый квартал в Стоках. Стены были обиты темно-синим бархатом — глубоким, почти черным, который впитывал свет, делая пространство интимным и опасным. Вместо дешевых неоновых вывесок здесь использовали светодиодные панели, встроенные в пол и потолок. Они пульсировали в такт музыке, меняя цвет от холодного синего до глубокого багрового, создавая ощущение, что ты внутри живого организма. Танцпол был сделан из закаленного стекла, под которым переливалась подсветка — огни бежали волнами, как кровь по венам. Чонин схватил Доуна за руку и потащил в вип-сектор, где диваны были мягче, а тьма гуще. Он знал это место — каждый угол, каждую кабинку, каждую дыру, в которой можно было спрятаться от всего мира. Или, наоборот, позволить миру увидеть тебя. Он уселся на колени альфы, обвив руками его шею, и почувствовал, как широкие ладони скользнули по его спине, сжимая ткань блузы. Запах алкоголя смешивался с запахом кожи, и Чонин на мгновение позволил себе забыться, когда Доун своим языком протолкнул в рот омеги маленькую таблетку. Позволил себе не думать о том, что будет завтра. О том, что через два дня его брата продадут с молотка. О том, что сам он — всего лишь пешка в этой большой, грязной игре. - Ты слишком много думаешь, — выдохнул Доун ему в губы, и его руки опустились на упругие ягодицы омеги, сильно их сжимая. - Думать — это единственное, что я умею, — пробормотал Чонин, но слова утонули в поцелуе. Он целовал альфу жадно, чувствуя, как в голове становится легко, как желание залюбить весь этот мир заполняет его до краев. Кажется, он даже любит Доуна. Любит его прикосновения. Любит этот мерцающий свет стробоскопов вокруг них. Любит даже эту пыльцу, что сейчас сыпалась на него одного из-под потолка клуба, к которому он закинул голову, пока альфа выцеловывал его шею, порыкивая. Чонин застонал, когда поцелуи скользнули вниз, на ключицу, на плечо, оставляя влажные следы на коже. Он почувствовал его. Почувствовал, как он наблюдает. Но Чонин не остановился. Он только прикусил нижнюю губу, втянул воздух сквозь зубы и — медленно, почти лениво — повернул голову в сторону, где был Цербер. Чанбин стоял в проходе, сложив руки на груди. Его глаза буравили Чонина насквозь. В этом взгляде не было ревности. Не было боли. Было только что-то такое, от чего Чонин почувствовал, как внутри закипает странное, опасное возбуждение. - Не хочешь быть третьим, Цербер? — усмехнулся Чонин, облизнув пересохшие губы. Доун перевел взгляд на Чанбина, и в этот момент его руки замерли на спине Чонина. Он гулко сглотнул, его зрачки расширились, и по его лицу пробежала тень узнавания. Альфа дернулся, попытался отстраниться, но Чонин вцепился в него, не давая сдвинуться с места. - Я не знал, — начал бормотать Доун, и его голос сорвался на фальцет. — Я не знал, что этот омега занят… Я бы никогда… Господин Со, Вы же знаете, я бы никогда… Чанбин не ответил. Он не смотрел на Доуна. Его взгляд был прикован к Чонину — полуприкрытым глазам, к искусанным губам, к обнаженной шее, на которой алели следы чужих поцелуев. Он сделал шаг вперед, и Доун дернулся, пытаясь встать, но Чанбин уже перехватил Чонина за талию и одним коротким, грубым движением стянул его с колен альфы, взвалив себе на плечо. Чонин не сопротивлялся. Он только пьяно рассмеялся, запрокинув голову, чувствуя, как пальцы Чанбина впиваются в его бедра. Его смех был громким, заливистым, в нем не было ни капли страха — только дикий, бесшабашный восторг. - Осторожнее, Цербер, — выдохнул он, дотягиваясь до задницы альфы и оставляя на ней звонкий шлепок. Он подмигнул Доуну, который сидел на диване с перекошенным от страха лицом. — Это не мой альфа. Это мой папочка. И кажется, сейчас папочка меня накажет. Чанбин понес его к выходу. Альфа открыл дверь своей машины и молча засунул Чонина на пассажирское сиденье. Тот развалился на кожаных сиденьях, не делая попыток сесть прямо. Вытянул ноги, закинул их на приборную панель — брендовые лоферы на тонкой подошве, с дорогими пряжками, сверкнули в тусклом свете уличного фонаря. Чанбин сел за руль, захлопнул дверь, и в салоне повисла тишина. Только дыхание Чонина — прерывистое, еще не успокоившееся после смеха — нарушало ее. - Убери, — сухо сказал Чанбин. Чонин посмотрел на него сквозь ресницы. - А если не уберу? Чанбин медленно повернул голову. - Убери, — повторил альфа, словно робот. Омега подчеркнуто медленно, опустил ноги с приборной панели, не отрывая взгляда от Чанбина. Но не сел прямо. Только откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза и улыбнулся. - Скажи мне, Цербер, — прошептал он, не открывая глаз. — Ты же не компенсировал размер своего члена размером этой тачки? Чанбин ничего не ответил. Завел двигатель, и машина сорвалась с места, унося их вглубь Купола.