Ash

Вдох. Гребок. Выдох. Гребок. Вода скользит по телу холодная, прозрачная. Она не смывает ничего, но хотя бы дает иллюзию, что внутри все не так прогнило, как кажется. Вдох. Гребок. Выдох. Гребок. Не думать. Не вспоминать. Это просто бизнес. Вдох. Пустой актив. Выдох. Он справится. Вода вокруг него колышется, отражая тусклый свет ламп, встроенных в потолок бассейна. Белый кафель, настолько идеальный, что кажется, будто его моют после каждого шага. В этом месте не бывает грязи. Только стерильность. Бездушная, как и во всем Куполе. Звук шагов разносится по залу — эхо бьется о высокие стены помещения, о стеклянный потолок, над которым уже разлилась ночь. Он слышит их раньше, чем видит. Альфа выныривает из воды, тряхнув темной челкой, проводит ладонью по лицу, смахивая капли. — Явился, — голос его звучит сухо, без интереса. Он подплывает к бортику, закидывает на него руки и остается в воде. Не спешит выходить, смотрит на мужчину, который остановился на противоположной стороне бассейна. На Бан Кристофера Чана. — Не возражаешь, если я закурю? — Я не возражаю, даже если ты застрелишься. Бан хмыкает, аккуратно присаживается на корточки, поддернув брюки, чтобы не промочить ткань. На его мизинце сверкает агатовый фамильный перстень — темный, почти черный, с глубоким блеском, который он носит, не снимая. Он опускает руку в воду, проводит пальцами по поверхности. Задумчиво. Неспешно. — И почему ты всегда плаваешь только в прохладной воде? — спрашивает старший, и в его голосе звучит притворное любопытство. Он щелкает пальцами по поверхности, бросая мелкие брызги в сторону собеседника. — Впрочем, плевать. Твой будущий муженек в курсе, что на приеме объявят о вашей помолвке. И он совсем этому не рад. Альфа в воде пожимает плечами. Небрежно. Почти лениво. Он поднимает голову, смотрит на прозрачный купол бассейна, за которым темнеет небо. Звезды — редкие, тусклые, почти невидимые сквозь стекло. Он часто думает: что было бы, родись он в другом месте, в другом городе, в другой семье? У него были бы свои мечты? Ему так же запрещали бы смеяться, когда он был маленьким? Отец все так же избивал бы его за дверьми своего кабинета — за то, что он позорит фамилию своими происками с «паршивцем-омегой». В другой жизни у него было бы сердце. Настоящее. Такое, которое умеет любить, а не просто качать кровь по венам, поддерживая тело в рабочем состоянии. Плевать. Уже много лет как плевать. Он опускает голову, возвращая взгляд на собеседника. — Мне всё равно, рад он или нет, — голос становится жестче. — Это не обещание прекрасной семейной жизни, а бизнес. И он, выросший среди нас, должен был понимать, что рано или поздно все к этому придет. Договорив, альфа потягивается на руках, выбираясь из бассейна. Вода стекает по его телу, оставляя влажные следы на светлом кафеле. Верный бета-слуга, до этого изображавший предмет интерьера в углу зала, спешит к нему с нагретым полотенцем. На его лице — улыбка, которую он старается сделать максимально искренней. Но она выходит фальшивой, как все в этом месте. — Вот значит, как, — хмыкает Бан Чан, поднимаясь на ноги. Он закладывает руки в карманы брюк, нащупывая пачку сигарет, и медленно, словно пиранья, движется по противоположной стороне бассейна. — А мне казалось, любовь до гроба, брак, детки, сдохнуть в один день... Разве не это ему обещалось? Младший альфа не реагирует. Он заворачивается в полотенце, делает шаг к выходу. — Даже не ответишь? — голос Чана становится насмешливым. — Мне нечего сказать тебе, Кристофер, — рубит альфа, не оборачиваясь. — Тот, кто ему это обещал, был молод, глуп и влюблен. Слава богам, что его больше нет среди нас. Увидимся в Ратуше. Он уходит, громко хлопнув дверью, не обращая внимания на широко улыбающегося Бан Чана. — Ты прав, Джинн-и, — говорит Чан, обращаясь к пустоте. — Очень хорошо, что его больше нет среди нас.

***

Омега медленно переворачивается на бок, чувствуя, как в голове от виска к виску перекатывается боль от количества выпитого вчера шампанского. Голова будто налита свинцом, тело ватное, непослушное, а свет, пробивающийся сквозь неплотно сдвинутые серые шторы, режет глаза так, что хочется завыть. Кажется, если он откроет их слишком широко, они просто вытекут из орбит, оставив две пустые дыры. Приоткрывает один глаз — только на мгновение, чтобы проверить, не развалился ли мир на куски, пока он спал. Мир, кажется, еще держится. А вот голова — нет. Перед ним, в каких-то десяти сантиметрах, сияет бодрое, издевательски свежее лицо брата. Чонин стоит на коленях на краю кровати, упершись локтями в матрас, и смотрит на Феликса так, будто он — главное событие этого утра. Будто они не пили вчера — после того, как младшего до дверей доставил личный бодигард, у которого, кажется, только одна эмоция на всю жизнь: равнодушие, — до того состояния, когда пол начинает уходить из-под ног. И ведь выглядит так, будто спал двенадцать часов в хрустальном гробу. Белая пижама из тонкого атласа, поверх — халат густого синего, почти черного цвета, с вышитыми серебряными журавлями, которые тянутся вдоль позвоночника. И эти журавли, когда он двигается, кажется, живут своей жизнью — то замирают, то срываются в полет. — Гуд монинг, саншайн! — голос Чонина звенит, и от этого звука в висках взрывается новая волна боли. — Пошел на хер, Нинн-и... — выдыхает Феликс, зарываясь лицом в подушку и натягивая одеяло на голову, надеясь провалиться в темноту и не выныривать оттуда как можно дольше. Надеясь, что реальность просто исчезнет, если он перестанет в нее верить. Но у его брата, кажется, совсем другие планы. Он понимает это, когда одеяло с него безжалостно сдергивают. Холодный воздух из открытого окна касается спины, заставляя мурашки пробежать по коже, и Феликс дергается, пытаясь схватить ткань обратно. — Я щас тебе в нос попаду, будешь знать, зараза! — кричит Феликс, пытаясь освободить ногу, но брат держит крепко — его пальцы впиваются в пятку, щекочут, не давая вырваться. Он извивается по постели, громко хохочет, брат смеется вместе с ним, и этот звук заполняет комнату, прогоняя утреннюю тоску. Хотя бы на мгновение. — Не пущу! Они катаются по кровати, сбивая простыни в комья, и на мгновение Феликс забывает о том, что за дверями этого дома уже ждут те, кто готов разорвать их на части. Забывает о том, что скоро их жизнь изменится — необратимо, навсегда. О том, что он больше никогда не будет просто лежать в этой постели и чувствовать себя живым. Забывает обо всём, кроме тепла брата, который сейчас смеется ему в плечо, и этого дурацкого, бессмысленного момента, который не стоит ничего, но значит так много. — Нинн-и, — выдыхает Феликс, когда ему удается вырваться и сесть на кровати. — Нинн-и, я люблю тебя. Чонин становится серьезным в лице, улыбка медленно сползает. Он придвигается ближе, садится на край кровати, поправляя халат, и смотрит на брата в упор. — Я тоже, Ликси. Я тоже тебя люблю. Поэтому я освобожу нас. Слышишь? — Слышу, — отвечает Феликс, притягивая брата к себе, чувствуя, как тот утыкается носом в его плечо. Они сидят в тишине, нарушаемой только дыханием и звуками города за окном. Элизиум просыпается, готовясь к новому дню. И в это мгновение, в этой тишине, Феликс чувствует себя почти живым. Почти. Через несколько минут Чонин отстраняется первым. Он откидывается на кровати, устраиваясь на животе, и болтает босыми ногами в воздухе — такое детское движение, такое неуместное в этой комнате, в этом городе, в этой жизни. — Ликси, — говорит он, и голос его становится деловитым. — Нам бы собираться, да выползать по-тихоньку. Феликс облокачивается на спинку кровати, закрывает глаза, недовольно морщится от пульсирующей боли в висках. — Напомни, куда мы? — лениво интересуется он. Шелк халата шуршит, когда Чонин поднимает руку, загибая пальцы. — Во-первых, — начинает он, — надо купить костюмы, чтобы завтра мы на этом сраном приеме были самыми ахуенными. Во-вторых, твои волосы давно пора привести в порядок, потому что это уже ни в какие ворота! Феликс проводит пальцами по отросшей челке, оттягивает ее, рассматривая кончики. — Тут я согласен, — хмыкает он. Чонин назидательно поднимает палец вверх, вскакивая на колени на кровати. — Затем уход. А напоследок... — он двигается ближе, нависая над братом, заправляет прядь белых волос за ухо, касается пальцами виска. — Напиши ему. Феликс благодарно смотрит на брата. — Спасибо, малыш, — шепчет тихо. Чонин легко целует брата в щеку, соскальзывая с кровати, и расплывается в улыбке, когда его телефон пиликает входящем сообщением. — Приехал мой щеночек... Чонин спешит к выходу, уже почти касаясь ручки двери, когда его догоняет напутствие брата: — Не играй с Со Чанбином, Нинн-и. Он опасен. — Это он пусть меня боится, братец, — Чонин оборачивается через плечо, насмешливо подмигивая. — Кстати, какого цвета ты хочешь костюм? Феликс на секунду задумывается. Отводит взгляд на зеркало в полный рост, что стоит возле кровати. Смотрит на свое отражение. — Красный, — говорит он медленно, в голове рисуя свой образ на завтрашний вечер. — Хочу гореть. Чонин медленно кивает. В его глазах — понимание и одобрение. — Прекрасный выбор. Он выходит из комнаты, и дверь закрывается, оставляя Феликса одного. Он смотрит на экран телефона, видит, что сообщение отправлено. Короткое, сухое. Без подписи. Но тот, кому оно предназначено, поймет. Он всегда понимает.

***

Двери лифта, поднимавшего альфу к пентхаусу клана Ли, бесшумно разъехались, открывая пространство верхнего яруса. Услужливый бета-дворецкий уже распахнул двери, докладывая, что младший господин ждет на кухне. Чанбин постарался подавить в себе желание закатить глаза и ступил на территорию Чонина. Омега сидел прямо на высоком мраморном острове кухни, лениво покачивая одной ногой в мягкой домашней туфле. В тонких пальцах, он держал чашку с дымящимся чаем, судя по аромату, со вкусом апельсина и корицы, и смотрел на Чанбина прищурив темные глаза. — Самого доброго утра, Бинни, — мурлыкнул омега. — Как спалось? Думал обо мне? Чанбин сделал шаг на паркет. Быстро скользнул по тонкой бледной шее младшего, а затем впился цепким взглядом тому в глаза. — Моя работа – думать о Вас и Вашей безопасности, Ли Чонин. — Моя безопасность? — Чонин тихо рассмеялся, подаваясь вперед. Шелк халата натянулся на его груди, открывая острые ключицы. — А мне кажется, что этой ночью ты точно не о моей безопасности думал. Омега опустил чашку на мрамор. Звук прозвучал как выстрел в пустой комнате. — Тебе понравилось смотреть? Ну же, Бинни. Я хочу знать. Вчера, когда Доун держал меня за талию, а я трясся на его коленях прямо у тебя на глазах... Ты ведь не отводил взгляд. Скажи, твой хваленый устав Купола предусматривает возбуждение? Альфа постарался максимально сохранить контроль над своим телом и мыслями, но Чонин, выросший среди хищников, заметил, как едва заметно, на долю миллиметра, дернулась челюсть. Альфа сделал еще один шаг. Дистанция сократилась до той черты, где омега уже мог различить шрам у старшего над бровью. — Как же Вам хочется быть желанным, Чонин, — голос Чанбина опустился до низкого, вибрирующего баса, от которого омега едва заметно дрогнул. — Доун — глупый мальчишка, ничего дельного из себя не представляющий. Он берет то, что ему позволяют подержать. Только то, что ему снисходительно дают. Мне же гордости хватает, чтобы не подбирать за другими брошенные кости. Даже если они выглядят привлекательными. Чонин хотел что-то ответить. Что-то острое, колючее, что-то, что вернет им привычный ритм игры. Но слова застряли в горле, когда Чанбин сделал последний шаг, останавливаясь вплотную к кухонному острову. Альфа медленно поднял руку. Омега затаил дыхание, чувствуя, как воздух становится тяжелым, как каждая клетка его тела напрягается в ожидании. Казалось, что он чувствует тепло пальцев еще до того, как те коснутся его кожи. Но альфа не коснулся. Он лишь запахнул халат на плечах омеги. Ткань скрыла острые ключицы, пряча от своих глаз эту запретную, хрупкую наготу. — Я не буду играть в Ваши игры, Чонин, — сказал Чанбин, и его голос стал предупреждающим. Чонин молчал. Альфа смотрел на него сверху вниз, без насмешки, с привычной собранностью. — Какой план на день? — спросил он ровно, будто ничего не произошло. Чонин моргнул, пытаясь перестроиться. — Ателье. На северной аллее, — сказал он хрипло. — Надо выбрать костюмы для приема. Чанбин кивнул. — Мне нужен адрес. Я буду ждать внизу, в машине, — сказал он и уже повернулся к выходу. — Не заставляйте меня ждать слишком долго, Чонин. Дверь за альфой закрылась, и Чонин выдохнул — громко, как будто все это время не дышал. Он провел дрожащей рукой по лицу и почувствовал, как его пальцы дрожат. — Хуй ты угадал, щеночек. Ты будешь играть в мои игры. Еще как.

***

«Сегодня в 8.» Номер не записан. У него всего два контакта, которые он вбил себе в подкорку, как лагерную татуировку. Феликс. Минхо. Джисон никогда не нажимал кнопку вызова напротив имени Ликса. Тот не любил чужую инициативу. Он просто ставил перед фактом, когда придет время их очередного свидания. Джисон отложил телефон на кровать, потягиваясь до неприятного хруста в позвоночнике. Комната, которая слишком долго симулировала роль убежища, встретила его привычным унылым видом и запахом Стоков. На половине Минхо царил порядок, от которого сводило челюсть. Кровать была заправлена так, словно этот альфа каждую ночь ложился не спать, а караулить собственную смерть: серое одеяло натянуто до скрипа нитей, углы подвернуты под идеальным градусом. Напротив — шкаф с рассохшейся дверцей, зеркало на которой было рассечено сеткой глубоких, грязных царапин. В этих мутных пазах Джисон ловил осколки себя. Другого себя. Тот омега, который когда-то собирался перечертить Купол, сдох. Мальчик, веривший, что архитектура — это бессмертие в камне, просто растворился в сточных канавах. Он больше не думал о зданиях, которые простоят века, пока его кости будут гнить в могиле. Он вообще разучился просить у этого мира что-то, кроме тишины. Забыл, как это делается. На столе под слоем пыли чернели старые эскизы, которые он еще по первости попав в Стоки, накидывал. Пока ему хотелось верить в то, что все еще может быть. Под окном — колченогий стул, его персональный эшафот. Джисон проводил на нем часы, поджав колени к подбородку, уставившись в мутное стекло. Там, внизу, пульсировала жизнь. Человеческое месиво, которое вечно куда-то спешило по разбитому асфальту. Они бежали с таким упорством, будто на другом конце переулка их ждал финиш, а не глухая кирпичная стена. Они двигались, потому что остановка равнялась мгновенному обнулению. Но их бег был точно такой же смертью. Медленной, высушивающей, которую местный сброд по какому-то недоразумению называл жизнью. Эта усталость не вымывалась. Она въелась под кожу глубже, чем мазутная копоть нефтеперерабатывающих секторов. Джисон смотрел на них сверху и видел только пустые глазницы, ходульные движения, гниющие изнутри души. Эти люди не знали, что их похороны состоялись еще пару лет назад. Они просто забыли лечь в землю. Вот и весь его пейзаж. Кадр, застрявший на повторе. Он шумно, с сипом выдохнул, откидываясь на свалявшуюся подушку. Свесил правую ногу и принялся лениво качать ступней, изучая трещины на потолке. Бетон покрылся серой плесенью от постоянной сырости. Нужно вставать. Вещи лежали на полке, сложенные в аккуратную стопку. Джисон хмыкнул, и в висках тут же застучало мелкой дробью. Вчера он был в таком состоянии, что вряд ли сумел бы отличить левый рукав от правого. Он точно помнил, что вчера его вывернуло прямо под ноги, когда он переступил порог квартиры. Значит, Минхо снова разгребал это дерьмо. Этот чертов альфа. Джисон никогда не лез к нему с расспросами. Какого черта этот человек до сих пор волочит за собой чужой труп? Почему не оставил его подыхать в трущобах, не ушел туда, где воздух чище и нет проблем. Вряд ли спустя столько времени Бан Чан еще ищет альфу. У Минхо было слишком много причин захлопнуть эту дверь с концами. И ни одной логической — чтобы оставаться. Хотя Феликс как-то ночью, когда они лежали на кровати, а «Пепел» тонкими иглами плавил их вены, высказал одну мысль. Ликс тогда лениво вел пальцами по его ребрам, оставляя дорожки из мурашек, и шептал в темноту, кусая губу: — Ты наивный, Хан-а. Твои розовые очки разбились стеклами внутрь, а ты все равно живешь в каком-то волшебном мире. Смотри на вещи трезво. Есть всего одна причина, по которой альфа будет добровольно ковыряться в чужом дерьме, милый. Ликс тогда замолчал. Джисон не стал допытываться. Просто притянул его к себе за затылок, глуша поцелуем в основание шеи, пахнущую приторной вишней. Но слова остались. Минхо никогда ничего не обещал. Он просто... был. Металлический скрежет замка заставил поморщиться. Дверь неохотно поддалась, и на пороге застыл Минхо с бумажным пакетом из местного магазина. Взгляд альфы — тяжелый, сканирующий — мазнул по обнаженным ногам Джисона, поднялся выше, к ребрам, и замер на ключице, где отчетливым, багровым клеймом темнел засос. Минхо задержался на этом пятне всего на секунду дольше, чем позволяли приличия. В его глазах не было злости — там за секунду загорелось что-то живое, но он тут же заставил себя опустить голову. Словно ударил себя за эту слабость. Словно вид Джисона причинял ему физическую боль. — Доброе утро, — глухо уронил альфа, закрывая дверь плечом, не оборачиваясь. — Да... вроде того, — Джисон взъерошил волосы на затылке, чувствуя, как язык ворочается во рту с трудом. — Спасибо, что дотащил вчера. — Без проблем. Минхо опустил пакет на стол, молча выкладывая на стол продукты. Омега дотянулся до полки, нагло выудил оттуда огромную белую футболку альфы — ту самую, которую стащил пару месяцев назад и теперь затаскивал до дыр, не заботясь о том, что подол едва прикрывал ему бедра. — Мне нужен «Пепел», — сказал Джисон. Голос прозвучал плоско. Словно он просил передать стакан воды, а не порцию медленной смерти. Нож в руках Минхо, нарезавший овощи для кимчичигэ, на секунду замер. — С такими аппетитами, как у господина Ли, — голос альфы налился свинцовой тяжестью, — во всех Стоках скоро этого дерьма не останется. Или же он сдохнет быстрее, чем скажет «да» в Ратуши Совета. Лицо Джисона на секунду одеревенело. — В следующий раз, прежде чем открывать рот, включай мозг, — выплюнул он. — Не тебе рассуждать об аппетитах Ликса, Минхо. Комнату затопила удушливая тишина. Было слышно только, как за окном натужно кашляет выхлопами какой-то грузовик. Минхо долго разглядывал свои руки, затем медленно отложил нож на доску. — Вы правы, — тихо произнес альфа. — Простите. Я не должен был так говорить о том, кого Вы любите. Внутри Джисона что-то лопнуло с сухим, противным треском. Секунда — и комнату разорвал его смех. Истеричный, рваный, до хрипа в горле. Он закрыл лицо ладонями, сгибаясь пополам. Этот звук был похож на хруст стекла под прессом. Минхо не шелохнулся. Он просто стоял у стола и ждал, пока эта судорога выгорит сама. Джисон опустил руки. — Любовь? — голос сорвался на сиплый шепот. — Ты серьезно сейчас, Ли? Я не люблю Феликса. С ним просто удобно тонуть. Он не пытается вытащить меня на берег, понимаешь? Мы просто два куска мяса, которые договорились сгнить. Он сглотнул, глядя на свои мелко дрожащие пальцы, чувствуя, как на глазах выступили слезы. — Я вообще никого не люблю. Не любил отца. Не любил папу, который свалил из этой дыры, когда мне было пять месяцев. А все остальные... это просто тени. Лица, которые стираются из памяти к следующему утру. Минхо промолчал. Вопрос «А я?» встал поперек горла острой костью, но он сглотнул — медленно, давясь собственной желчью, заталкивая его обратно в темноту. Он смотрел, как омега размазывает по щекам соленую влагу. Джисон тер лицо ладонями, словно пытался содрать кожу, но слезы все равно проступали сквозь пальцы. Минхо в который раз накрыло душной, очевидной мыслью: Хану здесь не место. Его нужно было выковыривать из этих стен. Вывозить из Элизиума чисто, без шума, чтобы псы Бан Чана даже воздух носами зря не триггерили. Но за свободу здесь просили наличные, а их не было. Джисон резко, со свистом вздохнул. Взгляд мгновенно высох, подернулся деловой изморозью. Терминальная стадия. — Так что там с «Пеплом»? Минхо молча подошел к кровати, опустился на колени и привычным движением поддел рассохшуюся половицу у ножки. В тайнике лежали два прозрачных пакетика. Он достал их, зажимая в кулаке, чувствуя их убийственную тяжесть. — Это всё, что удалось выбить у дилера, — произнес он ровно. — Больше нет. Джисон моментально подался вперед, вцепляясь пальцами в пакетики. Потянул на себя. Но Минхо не отпустил. Пальцы альфы держали намертво, а взгляд выжигал в Джисоне остатки его фальшивой автономии. Омега дернул сильнее, в глазах полыхнуло глухое, загнанное бешенство наркомана. — Отдай, — прошипел Джисон. — Я не прошу твоего одобрения. Просто отдай. Это не твоя жизнь. Минхо смотрел на него, словно запоминал каждую черту перед тем, как нажать на курок. Затем его пальцы медленно, по одному, разжались. Наркотики перешли к омеге.

***

Оставив брата на растерзание личному стилисту — человеку, который за неприлично-большие деньги умел упаковывать чужую паршивую реальность в глянцевую обертку идеальной жизни, — Чонин вышел на улицу, нацепив солнцезащитные очки, недовольно оглянувшись по сторонам. Воздух Купола не имел веса. Здесь не пахло людьми. Здесь пахло деньгами, которые тратились на то, чтобы этими людьми не казаться. Он запрыгнул в машину брата, нажав газ и двинувшись по знакомому маршруту. Сзади пристроилась машина Чанбина. Но сейчас омеге не хотелось играть свою игру, против альфы. Сейчас в его голове, стучало набатом только одно слово. Революция. Грязное, ломающее внутренние барьеры слово. Утопия для нищих, которая Чонину сейчас казалась единственным выходом. Быть спичками, которые подожгут фитиль бомбы и пустят этот сытый, вылизанный Элизиум по ветру. Цена свободы в их мире превышала лимиты самых крупных банковских счетов, но Чонин был готов опустошить карманы. Если ради того, чтобы поджечь эту стеклянную теплицу, придется залезть по локти в грязь Стоков, он залезет. Его тошнило от белизны. К тому же, на руках был козырь. Хан Джисон. Чонин обещал Ликсу, что этот секрет сгниет вместе с ними. Обещал не сдавать мертвого для всех омегу клана Хан, который умудряется выживать внизу, греть постель Феликсу и делить серый бетон с альфой. Молчать Чонин умел, но преданность в Элизиуме всегда имела двойное дно. Дружить — не значило быть слепым. Джисон был слишком хорошей картой, чтобы просто держать её в рукаве. Пора было делать ход. Ему был остро необходим этот Минхо. Человек, умеющий выживать. Но сначала — разговор с Джисоном. А для этого нужно было срезать поводок. Избавиться от Чанбина, который уж точно даже унюхать не должен был след Хан Джисона. Если он хотя бы заподозрит, что Чонин собирается сунуться в Стоки — всё, план лопнет как мыльный пузырь. Чонин не заметил, как остановился напротив любимой кофейни. Оставив машину на противоположной стороне, он пересёк асфальт небрежно, почти лениво, словно испытывая этот мир на прочность, и вскинул средний палец навстречу захлебнувшемуся яростью клаксону. С губ сорвался тихий, едва различимый смешок: возмущённый альфа мгновенно исчез в салоне, грубо впечатанный обратно хлёстким ударом тяжёлого чёрного ботинка. Со Чанбин не позволит даже взглядом обидеть того, к кому приставлен тенью. На чисто-вымытом стекле дверей смазанным пятном отпечатался силуэт Чонина и темная, неподвижная глыба за плечом. Омега притормозил, едва заметно дернув углом губ. — Бинни, место, — бросил он, не оборачиваясь, прямо в стекло. — Побудь здесь. Будешь хорошим мальчиком — принесу тебе что-нибудь сладенькое. Чанбин не ответил. Этот альфа умел молчать так, что воздух вокруг него остывал за секунды. Дверь поддалась, колокольчик над головой звякнул, нарушая приятную тишину полупустого зала. Чонин мазнул глазами по углам, собираясь двинуться к своему обычному месту у панорамного окна, но зацепился взглядом за фигуру в глубине помещения. За дальним столиком, словно в изоляции от других посетителей, сидел Ким Сынмин. Главный стерилизатор этого города. Человек, чьи лаборатории крепко держали Купол за горло. Сынмин продавал суррогат цивилизации: вычищал запахи, купировал течки, превращал гоны в аккуратные графики в личных планшетах. Его клан сделал миллиарды на паническом страхе элиты пахнуть как животные из Стоков. Они отобрали у города природу. Подошедший было официант замер на полушаге, не успев даже открыть рот. Чонин лениво поднял два пальца — короткий, почти небрежный жест, и парень испарился, растворился в полумраке зала. Омега медленно, смакуя, провел языком по ряду верхних зубов, пробуя момент на вкус. Во рту стало горько от предвкушения. Он двинулся вглубь зала, и его бедра качнулись в такт шагам — мягко, плавно, как у кошки, которая идет на охоту. Чонин не стал ждать, пока альфа соизволит заметить его присутствие. Не стал унижаться до приветствия или вежливого кивка. Он сократил расстояние и, не спрашивая разрешения, опустился на сиденье напротив. Альфа даже не повел бровью. Он сидел, опираясь щекой на согнутые пальцы, и лениво перелистывал плотные листы в тяжелой папке. Вероятно, очередная статистика удушения чужих инстинктов. Нудная, но дьявольски прибыльная работа. — Я не приглашал, — сухо, не отрывая взгляда от ровных строчек, произнес Сынмин. Голос был под стать его блокаторам — без единой живой интонации. Чонин хмыкнул. Он подался вперед, наваливаясь грудью на столешницу, сокращая дистанцию до той черты, за которой начинается чужая территория. — Ах, Минни... Смотрю я на твой безупречный пробор и думаю, — Чонин сузил глаза, разглядывая тонкое запястье альфы, высовывающееся из-под манжеты рубашки. — У моих будущих племянников будет просто невыносимый характер. Вся семья взвоет. Я прямо вижу: маленькие альфочка и омежка, в идеальных костюмчиках, с с веснушками Ликса... и с твоими глазами. Вот теперь Сынмин зафиксировался. Пальцы, собиравшиеся перевернуть страницу, замерли. Он медленно, словно преодолевая сопротивление шейных позвонков, поднял голову. В его темных глазах тускло отразился ободок потолочной лампы. Сынмин посмотрел на омегу так, словно перед ним на чистый лабораторный стол положили кусок сырого мяса из трущоб. — Ты начал нюхать вместе со своим припизнутым братом? — Сынмин вопросительно выгнул бровь. — Что за чушь ты несешь, Чонин? Омега лишь шире улыбнулся, устраивая подбородок на ладони. — Ну как же, — протянул Чонин, делая голос почти приторным. — Разве это не ты в обозримом будущем собираешься наделать Феликсу кучу маленьких, пахнущих стерилизатором наследников? Сынмин в этот момент уже отпил остывший эспрессо и держал у губ маленькую чашку. Глоток застрял где-то в гортани. Альфа резко, глухо закашлялся. Темные капли окропили подбородок и уродливыми кляксами брызнули на накрахмаленную, голубую ткань рубашки. Сынмин резко поднялся. Ножки стула с коротким, противным визгом проехались по полу. — Если бы твой сумасшедший брат вздумал родить от меня выблядка, — Сынмин заговорил очень тихо, словно даже упоминание Феликса в стенах этой кофейни бросало грязную тень на безупречную репутацию альфы, — я бы задушил этого щенка еще в колыбели. Собственными руками. Он развернулся и быстрым шагом пошел к выходу. На полпути к дверям дорогу ему попытался уступить тот самый омега-официант, испуганно прижимавший к животу поднос. Сынмин, не сбавляя скорости, жестко впечатался плечом в его плечо, отшвыривая парня в сторону. Чашки на подносе жалобно звякнули, но альфа даже не обернулся. Чонин лениво откинулся на спинку стула, провожая его взглядом. Когда Сынмин уже толкал стеклянную дверь, омега медленно поднял руку и едва заметно шевельнул в воздухе тонкими пальцами. Улыбка сошла с его лица мгновенно: — Значит... Хван. Чонин шагнул из прохлады кофейни прямиком в душное марево. У кромки тротуара ждал Чанбин. За то время, что Чонин отсутствовал, альфа не изменил ни позы, ни тяжелого, сканирующего взгляда, которым методично прошивал редких прохожих. Руки за спиной, плечи развернуты. Исполнительность вшита под кожу вместо нервных окончаний. Чонин притормозил рядом, ловя чужой непробиваемый взгляд, и нацепил на лицо свою самую сладкую улыбку. — Скучал по мне, Бинни? — он без церемоний всучил альфе в руки картонную коробочку. Сделав изящный шаг назад, к распахнутой дверце авто, театрально прижал кончики пальцев к губам и послал Чанбину воздушный поцелуй. — О чем вы говорили с господином Кимом? Чонин уже практически скрылся в салоне любимой машины старшего брата, но в последний момент придержал дверцу. Опустив солнцезащитные очки на кончик носа, он посмотрел на альфу снизу вверх: — Допроси меня, Цербер. С пристрастием. И наручники не забудь. Обещаю, я буду очень послушным мальчиком. Радужка Чанбина на секунду потемнела, впитав в себя полуденный свет, но лицо осталось неподвижной маской. Дверь захлопнулась с тяжелым, глухим стуком, отсекая Чонина от внешнего мира. Чанбин устроился на водительском сиденье своего автомобиля, небрежно бросив коробку, расписанную дурацкими розовыми сердечками, на соседнее кресло. Запустив двигатель, он тронулся следом за машиной омеги. Двумя пальцами правой руки альфа осторожно, словно ожидал обнаружить внутри бомбу, приподнял картонную крышку. Но там, на тонком пергаменте, покоился лишь идеальный Баскский чизкейк, утопающий в глянцевом, почти черном инжирном джеме. — Тонко, Ли Чонин. Очень тонко, — с едва заметной, глухой усмешкой пробормотал Чанбин. Он макнул подушечку пальца в густой сироп и медленно слизал его. Слишком приторно. Слишком вкусно. Передав ключи вернувшемуся брату, Чонин вальяжно пересел на пассажирское, смотря в зеркало на машину альфы, что пристроился за ними. Феликс плавно вдавил педаль газа. Автомобиль мягко сорвался с места, ввинчиваясь в плотный, но ровный поток автомагистрали верхнего уровня. За стеклами замелькал бесконечный, безликий конвейер из монолитного стекла и бетона офисных высоток Купола. Чонин откинул голову на мягкую кожу подголовника, прикрыл глаза и абсолютно ровным тоном обронил в звенящую пустоту салона: — Твоя фамилия скоро будет «Хван». Машина резко вильнула в сторону. Истеричный визг шин полоснул по ушам, когда колеса мазнули по разделительной полосе. Феликс мертвой хваткой вцепился в руль, судорожным рывком выравнивая траекторию — они чудом не впечатались в отбойник и едва не проскочили развязку к жилым секторам. Феликс резко повернул голову к брату. Там, под безупречно скроенной тканью дизайнерского пиджака, по позвоночнику медленно поползла липкая капля холодного пота. Воздух в салоне в секунду стал тяжелым, удушливым. — С чего... с чего ты это взял? — Да так, — лениво отозвался младший, увлеченно разглядывая форму своих ногтей. — Имел удовольствие столкнуться с Ким Сынмином. Видел бы ты его лицо, когда я практически назвал его частью нашей дружной семьи. Идеальный Минни чуть инфаркт прямо за столом не поймал. Так закашлялся, бедненький, а потом вылетел из ресторана как ошпаренный. Едва официанта по стене не размазал. Чонин наконец повернул голову и посмотрел брату прямо в глаза: — Это точно не он, Ликс-а. Сынмин скорее удавится на собственном галстуке, чем добровольно свяжется с нашей фамилией. Так что методом простого исключения... остается Хван. Хван Хёнджин. Феликс промолчал. Напряжение в его руках достигло того предела, за которым кости готовы были треснуть — костяшки пальцев на руле побелели, выдавая внутренний ад. Он судорожно, совершенно неосознанно прикусил нижнюю губу. Слишком сильно. Зубы прокусили тонкую кожу, и на губе мгновенно расцвела крошечная, солоноватая капля крови. Феликс слизнул её, даже не поморщившись. Внутри всё выгорело и покрылось коркой льда. Машина неслась по безупречному асфальту элитного сектора, а омега смотрел на идеальную серую ленту дороги перед собой и до глухого стука в висках, до ледяной дрожи в коленях думал лишь об одном. Лучше бы это действительно был Ким Сынмин.

***

Джисон пробирался по Стокам, лениво насвистывая какую-то дурацкую, застрявшую в голове мелодию из рекламы, натянув пониже капюшон толстовки. Он проскользнул в технических коридор, который за эти месяцы уже выучил и знал, как свои пять пальцев. Он думал о том, что сегодня сказал Минхо. Он не любил Феликса и это правда. Едва ли к ним могло прилипнуть даже слово «друзья» — слишком много в нем было света, которого между ними никогда не водилось. Ликс был для него чем-то вроде триггера. Проводником в ту реальность, где жизнь еще имела цвета. Глядя на него, Джисон вспоминал, что его пальцы когда-то пачкались в грифельной крошке. Что он чертил линии, которые должны были стать несущими стенами, небоскребами, уходящими в чистое небо, а не просто кучей макулатуры, гниющей на столе в комнате Минхо. Но это чертово «мог бы» давно превратилось в белый шум. Словно всё это принадлежало какому-то другому омеге. Мальчишке, которого Элизиум пережевал и выплюнул в канаву еще пару лет назад. И каждый раз, когда Джисону до дрожи в коленях хотелось соскрести с себя эту мертвечину и на секунду вернуть того, прежнего Хана, он наклонялся над Феликсом. Снюхивал тонкую, дорожку белого «Пепла» прямо с его бледной груди, едва не касаясь носом острых ключиц. Втягивал до ожога в носоглотке порошок, смешанный с приторным, удушливым запахом вишневого феромона. Феликс от этого дурел. Джисон знал, как младшего ведет от этой животной покорности, как крупно начинает дрожать его тело под чужими пальцами. На лице Ликса расцветала улыбка — пьяная, стеклянная, абсолютно пустая. Джисон ненавидел её всеми остатками трезвого разума, потому что она была зеркалом их общего падения. И он же её обожал. Потому что ничего другого Феликс ему дать не мог. — Милый, — Феликс тянет к нему дрожащую ладонь. Пальцы его подрагивают, как у человека, который держится за последнюю нить. Джисон входит в комнату — в этот раз его не поймали. Но он знает: удача — вещь переменчивая. Как и жизнь в этом городе. — Ну как ты? — Сегодня хуже, чем вчера, — отвечает Феликс, переплетая их пальцы, потянув старшего на себя. Его руки находят отросшие темные вихри, пальцы зарываются в волосы, притягивая ближе, в поцелуй. — А завтра будет хуже, чем сегодня, — шепчет Джисон, криво усмехаясь. Он знает этот сценарий наизусть. День за днем. Доза за дозой. Падение, которое они называют жизнью. Он понимает, что происходит с Феликсом, потому что то же самое происходит и с ним. Они движутся по одной траектории, ускоряясь к финишу, который уже маячит на горизонте. Он оставляет быстрый, почти невесомый поцелуй на вишневых губах, и, выпрямившись, вытаскивает из заднего кармана своих джинсов два пакетика, зажатых между указательным и средним пальцами. — Сохрани один, малыш, — он протягивает пакетик с «Пеплом» Феликсу, и тот ярко улыбается, лизнув уголок рта. — Минхо сказал, что это все, что было у дилера. Феликс быстро соскальзывает с кровати, и прячет один пакетик в выдвижном ящике своего шкафа, среди нижнего белья. — Такое чувство, словно кто-то специально выслеживает моих дилеров, — невесело хмыкает он, возвращаясь к Джисону, который сидит на краю кровати, седлая того. Джисон поднимает голову выше и тихо стонет, когда младший прикусывает его подбородок. Зубы касаются кожи — не больно, но ощутимо. — Что нам делать, когда брать будет негде? Феликс тихо смеется. Он тянет край толстовки Джисона вверх, заставляя снять ее. — Будем готовить сами? Их смех заполняет комнату — глухой, надтреснутый, почти истеричный. Они возобновляют поцелуй, и Джисон опускает руки на талию друга, притягивая того ближе, дыша его запахом. — Не волнуйся, милый, — шепчет Феликс, скидывая с себя футболку на пол, а затем поднимается на ноги. — Твой альфа найдет для тебя все, что угодно. — Он не мой альфа, — недовольно проговаривает Джисон, смотря, как Феликс подходит к прикроватной тумбочке. Его голос становится жестче, но в нем нет убедительности. Феликс достает из ящика небольшое зеркало, высыпает на него порошок, деля его на четыре небольшие дорожки. Движения его отточены до совершенства — он делал это десятки раз. — Продолжай врать себе, Хан-а, — посмеивается Феликс. Он знает, что Джисон врет. И сам врет вместе с ним. Он вдыхает первую порцию, и его глаза закатываются, на секунду теряя фокус. Джисон смотрит на него и чувствует, как внутри поднимается привычная волна тошноты. Но он уже не знает от чего она — от наркотиков или от того, что они делают друг с другом. — Кстати, - Феликс не открывая глаз, нервным жестом зачесывает свои светлые волосы назад. – Нинн-и думает, что завтра меня объявят мужем Хван Хенджина. Джисон недовольно хмурится. — Что за бред? Этот самый правильный альфа всего Купола берет в мужья тебя? Видимо Совет не слабо на него надавил. Феликс, открывает глаза, медленно поднимает руку, пальцы сжимаются в приглашающем жесте — манит старшего ближе. — А ты знаешь, что самое смешное, Хан-а? — голос его звучит тихо. — Когда-то Хван не был ледяным принцем. И только я, наверное, и помню его таким… Джисон садится рядом, забирает зеркало себе. Его пальцы дрожат, когда он проводит по белой дорожке. Омега нюхает, закрывает глаза, и в его голове взрывается привычный калейдоскоп образов. Джисон утыкается лицом в прохладный, скользкий шелк простыней, когда Феликс берет его сзади. Жестко, рвано, без намека на нежность. Тонкие пальцы Ликса словно сдирают кожу на бедрах, впиваются в талию так, что завтра там расцветут багрово-черные гематомы. Ткань холодит щеку, а за закрытыми веками взрываются ослепительные, белые искры. В этих химических вспышках Джисон видит свой личный, недостижимый Элизиум. Он видит себя посреди строительной площадки. Настоящей, огромной. В ушах стоит гул тяжелой техники, пахло свежим бетоном, каленым железом и свободой. Настоящей свободой, от которой кружится голова. Ветер трепет полы его куртки, а огромный стеклянный гигант за его спиной режет облака своим шпилем. И тут, в этой иллюзии, кто-то стоит рядом. Кто-то очень близкий, чьего лица он не мог разглядеть через пелену «Пепла». Этот человек смеется. Хрипло, низко. Минхо? Джисон замирает изнутри, поймав эту мысль. Он ведь никогда не слышал, чтобы Минхо смеялся. Интересно, какой у него смех? Но в реальности никакого Минхо не было. Был только Ликс, ломающий его тело на огромной кровати, и удушливая вишня, забивающая легкие. Джисон открыл глаза. Звезды осыпались сухим мусором. Напротив — зеркало в пол, где он видит свое отражение. Сзади — загнанное, хриплое дыхание Феликса, его судорожные толчки и пальцы, сжимающие тазовые кости. — Еще... Джисон-и, мне нужно еще. Мало... — Бери, малыш… Бери сколько хочешь. Джисон лишь сильнее вжимается лицом в подушку, позволяя Феликсу забирать всё, что осталось от его тела. В этом чертовом городе у них не было будущего. У них не было даже прошлого. Всё, что они имели — это возможность гнить в одной постели, пока «Пепел» окончательно не превратит их в тени.