Первоцвет

      Как же ты меня…       Тишина застаивается. Она медленно гниёт и поглощает собой всё живое, аккурат заглядывая в каждый уголок квартиры. Такая незыблемая и спокойная, она, кажется, ничем уже нерушима, ведь так плотно заседает под кожей пылью, а в ресницах путается смогом.       Но оглушительный вой автоответчика бьётся в закрытые окна, рассеивая это бесконечное молчание. Оно растворяется в голосе, который на том конце провода мнётся и тяжело вздыхает, пытаясь достучаться до получателя. Такой бессмысленный труд. Ведь, тускнея с каждым новым словом, звонящий слышит только её — тишину, медленно густеющую вокруг.       — Привет, это Лэйн. Перезвони мне, как появится минутка. Я прочла твой отрывок — думаю, ты на верном пути, непривычно видеть от тебя что-то в этом духе. Напоминает… ха-ха… в общем, перезвони. Это важно.       Автоответчик пищит вновь застреленной птицей, угасающей в абсолютном безмолвии, что полно догадок и сомнений. Это седьмое сообщение за последние два дня.       — Привет, это снова я. Знаю твоё отношение к крупным игрокам, но издательство готово с нами сотрудничать. Я отправила им твой сборник. Перезвони.       И снова пронзительный писк. А за первой минутой молчания тянется и вторая, и третья, сплетаясь в огромный клубок, о который сломаешь пальцы, но не распутаешь нити. Так хочется вытянуть руку и выдернуть из розетки шнур, чтобы утонуть в тишине и никогда больше не быть услышанным; чтобы уставший голос, заглушаемый ветром, больше никогда не зазвучал вновь.       И в очередной раз…       — Слушай…       Длительная пауза растит в себе напряжение, позволяя расслышать каждый шорох с трещащей помехой. И невроз, вызываемый посторонними звуками, ласково опоясывает грудь и спину, вынуждая руки плотнее сжать край одеяла, а губы сомкнуться в тонкую линию. Ещё немного — и дрожь побежит по плечам, охватывая всё тело, и от неё не получится спрятаться так, как прячутся от звонков под одеялом.       — Мне позвонили из «N», они с радостью опубликуют твой сборник. Перезвони.       Но он со стоном натягивает одеяло выше, желая укутаться в эту духоту с головой, задохнувшись в невыносимой жаре, чтобы уйти как можно ниже. Ниже-ниже-ниже. Ещё и ещё: сквозь матрас и кирпичный пол, провалившись глубже — в ад. Туда, где не слышно ни писков, ни голосов; туда, откуда добровольно его никто не достанет. Он хочет оплести свою голову влажным маревом из-под одеяла, чтобы в нём вытравить каждую мысль, которую не смыл ледяной душ, а потом…       Скрип сжатых зубов под звенящую мелодию автоответчика. Этот осточертевший звук в голове — опухоль, что пульсирует и растёт, превращая мозг в зловонную жижу, а сознание в густую кашу. Пряча под ладонями лицо, желание взвыть подкатывает к горлу, но сдерживает себя, умаляясь до размера крохотной точки.       — Я так больше не могу. Нам надо увидеться… Адам.       И в голову выстреливает трель домофона. Этот звук заставляет оскалиться затравленным, диким зверем, и преисполниться ненавистью ко всякому, кто знает код от его квартиры. В груди собирается жар, пробуждая то, что готово сойти до пены у рта и скалящиеся зубы, только бы не увидели в таком состоянии, не очертили даже пустым взглядом из-под ресниц.       И, когда Адам идёт открывать входную дверь, каждый его шаг — чеканный. Будто на войну.       — Доставка продуктов! — улыбается нарочито-вежливый курьер в жёлтой футболке и бейсболке в тон, держа в руках бумажный пакет.       Сверля его содержимое взглядом, Моро рассматривает свежие продукты, а в них — сибирскую язву и царскую водку, которые способны сжечь и расплавить кожу, стоит только к ним прикоснуться. И Адам прикасается, пряча свои руки под медицинскими перчатками.       Неловко забирая пакет, он отводит его от себя и спешит приложить карточку к терминалу, дожидаясь спасительной благодарности в виде чека. А после чувствует, как дышать на мгновение становится легче, пусть эта возможность и настолько хрупкая: она сразу же разбивается о зрительный контакт с курьером, что улыбается, приоткрывая рот. Но Моро не слушает: он спешит закрыть перед собой дверь, так и не дождавшись доброжелательного: «спасибо за покупку!»       И в следующий же миг весь его мир съёживается вокруг пакета, очернённого улицей, тысячей слоёв микроскопических бактерий и людей. Он — отрава, просачивающаяся в каждый угол квартиры, опоясывающая собою каждый миллиметр белой кухни, которая пахнет больницей и хлоркой, лёгким отзвуком хвои и лимона от чистящих средств.       Так пахнет весь его дом. Так пахнет сам Адам.       Ставя пакет на чистый кухонный гарнитур, он почти с упоением наблюдает, как грязь ползёт вниз, просачиваясь в дерево мебели и в кафельный пол, словно грибковая плесень.       Это похоже на маленький акт экстремизма, обращённый к самому себе, на маленький акт мазохизма: Адам позволяет себе наблюдать, как густой смолью обволакиваются все стены его квартиры. От одного только вида всего этого ему хочется выдавить свои глазные яблоки, но вместо влажного хлопка слышится лишь хруст сжатой челюсти.       «Спокойнее».       Тяжёлый выдох срывается в медицинскую маску, которую Адам носит всегда, когда встречает курьера. Всегда, когда перебарывает страх и ненависть и выходит на улицу, больше напоминающую место боевых действий.       А пакет, теперь чернея по-настоящему, сгорает в таре на плите, и его прах он обязательно развеет где-то у мусоропровода. Обязательно, когда наберётся сил и желания.       — Адам, — вздрагивая от голоса, доносящегося из автоответчика в соседней комнате, Моро хочется взвыть. — Я приеду к тебе сама, если мы не увидимся.       И в этот раз птица пугается, взмывая ввысь и в голове Адама безостановочно ударяясь о стены. Эта фраза — она пульсирует у него в мозгу, она как дуло пистолета, приставленное к холодному виску. Страшно так, что хочется сглотнуть, но Адам своими же руками готов возвести и зажать курок — только бы не видеть кого-то у своего порога. Только бы не видеть улицы.                     За пределами собственной крепости его не встречает ни свежесть, ни порыв ледяного ветра — одна сплошная духота, созданная двумя слоями масок, и жгучая тревога. Они разогревают кровь, поднимаясь выше, к самому горлу, ведь даже через мельтблаун Адам чувствует, как затхлый уличный воздух проникает внутрь него.       И так хочется забраться себе в глотку поглубже, чтобы ногтями соскрести всю грязь с внутренних стенок, а потом залить себя медицинским спиртом. И всю улицу. И каждого прохожего, идущего ему навстречу.       Ненавижу.       Не-на-ви-жу.       Ненавижу-ненавижу-ненавижу-ненавижу.       — Чего встал среди дороги?       Маска проглатывает раздражённый выдох, и Адам жмурит глаза от снежинок, падающих на ресницы. Одежда скрывает окатившую тело дрожь, отдающую в кончики пальцев, пока Моро щерится и хочет отпрянуть, прожигая взглядом табличку, на которой смертным приговором читается: «метро».       Он испепеляет взглядом спину прохожего, обронившего эти слова, и мечтает, чтобы всё это оказалось сном. Чтобы им оказалась и Лэйн, умело наступающая каблуком ему на горло. Лэйн, прекрасно знающая отношение Адама к общественному транспорту, что больше похож на личный филиал ада, доводящий до исступления и панического страха.       Она всегда выбирает отдалённые места. Этакая поведенческая терапия, убивающая внутри всё живое. Иногда Адаму кажется, что таким образом она издевается — отплачивает за свою работу с ним. Но, терпящая всякий раз удушающее молчание и берущая на себя огромную часть работы, Лэйн в этом жесте видит искреннюю помощь.       Адам же видит поручень.       Самый обычный. Настолько, что никто в вагоне не обратит на него внимания, а лишь сожмёт рукой, продолжая свой путь до дома. Никто, кроме Адама, волнительно мнущего руку в перчатке.       Он усилием одной только воли удерживает себя от желания успеть проскользнуть меж закрывающихся дверей и спастись, а затем вернуться домой, оставляя прочь желание сотрудничать с крупным издательством.       Рубашка льнёт к вспотевшей от напряжения коже. Никто не обратит внимания на то, как намокает рука, когда Адам всё же приподнимает её, силясь с тем, чтобы не выплюнуть собственный завтрак. Никто не заметит, как дрожат его плечи, пригвождая к самому полу. И никто не почувствует, как его же горло немеет в удушающем спазме, когда Адам поддаётся инерции движущегося вагона и тянется к поручню, чтобы не упасть.       Но все обращают внимание на то, как его резко отшвыривает в сторону импульсом животного страха.       И Моро чувствует, что всё его тело всколачивает, как от адреналинового прилива, как от самого большого кошмара. В миллиметре от собственного виска, так плавно и так осторожно, движется чужая, полностью обнажённая рука. Она опережает. Она занимает его место, хватаясь за трубку поручня.       — Вы в порядке? — так отчётливо-любезно спрашивает его оживший кошмар. — Вы в порядке?       С таким волнением, с наклоном головы к плечу, глядя в самую глубину зрачков, словно его это действительно интересует. Человека, оказавшегося недопустимо близко.       — Вы в порядке?       Нет.       Глаза мельтешат, и Адам суетливо отступает, врезаясь спиной в женщину и натягиваясь струной, которая вот-вот лопнет. Его взгляд мечется из угла в угол, ища, на что бы отвлечься, за что бы ухватиться, чтобы не сойтись здесь позорной дрожью и не заставить от ужаса остановиться сердце. Они почти просят помощи — глаза, но им отвечает один-единственный позыв. И Адама выворачивает прямо в вагоне метро, сгибая спину в кривом оригами, рядом с туфлями из кожзама под оханье их растерянной обладательницы.              Он опаздывает. Почти на несколько часов.       — Ничего, — улыбается Лэйн, материнской опекой впихивая Адаму бутылку ледяной воды. — Я знаю, что люди с ОКР не опаздывают просто так.       Теперь в её руках остаётся бумажный стаканчик с кофе. Ещё год назад их было два, и на всех подобных встречах они оказывались контрольной точкой. Адаму всегда казалось, что Лэйн издевается таким образом и никогда не прикасался к любезно протянутому кофе — самому крепкому американо, который всё равно никогда не любил. Он лишь всякий раз обозначал, что не ест и не пьёт то, что приготовлено не его руками, а Лэйн хмыкала, не оставляя своих попыток.       Теперь эта бутылка… Адам смотрит на неё, поджимая пересохшие губы, и понимает: это не вода из-под его фильтра, прокипячённая трижды.       — Если ты это знаешь, — Моро медленно поднимает на Лэйн свой взгляд, не скрывая раздражения в глубине зрачков. И его зубы скрипят, пытаясь удержать в голосе клокочущую злость, пока руки сжимают пластик так, что бутылка вот-вот разойдётся по швам. — То зачем вынуждаешь меня пересекать весь город ради встречи на двадцать минут?       — Мы это уже обсуждали. И условились. Это помогает тебе, даже если кажется, что нет.       — Не помогает.       — Даже если кажется, что нет, — повторяет Лэйн, начиная медленно двигаться вдоль узкой улицы. Она не оглядывается назад, пусть и знает, что Адам продолжает занимать тот жалкий кусок скамьи, протёртый спиртовой салфеткой.       В такие моменты кажется, что, будь его отношения с чистотой проще, он был бы способен на убийство. По крайней мере тогда, когда Лэйн решает, что все вычитанные ею практики в интернете работают. И ей невозможно объяснить, как же сложно после таких встреч открыть в квартире окна и ещё сложнее — выйти на улицу вновь.       Иногда она слишком серьёзно относится к его проблеме. И всё чаще кажется, что пора взять на её место кого-то с менее выраженным чувством ответственности. Но впустить в свой мир нового человека, знакомя его со всеми особенностями, которые не всегда получается не то, что принять, а понять — это стократ сложнее, чем примириться с пылкой натурой Лэйн. И невыносимее, чем прощаться со старым: ведь в жизни Моро осталось не так много людей, с которыми он мог бы просто поговорить.       Поэтому он медленно поднимается, выбрасывая в урну бутылку с водой, и нехотя осматривает незнакомую ему улицу. Всегда меняясь, локации становятся всё дальше и дальше от дома, а у Адама на них — всё меньше и меньше сил. Поэтому его совсем не интересует ни архитектура, ни оголившаяся к зиме природа, а желание поскорее закончить вынуждает ускорить шаг, от пренебрежения стиснув зубы.       — Раньше ты всегда справлялась с такими вопросами сама. Почему сейчас потребовалось моё присутствие?       — Потому что раньше ты отвечал на мои телефонные звонки. И на сообщения. И мне не приходилось оставлять эти послания «на потом», которые ты слушаешь, но всё равно не отвечаешь.       — Я бы ответил. У тебя что-то с памятью? — злость горчит на кончике языка, а единственный выход избавиться от неё — произнести вслух. И Адам её сцеживает, стараясь подбирать правильные слова. — Мы также условились и на том, что периодически ты умеешь ждать. И терпеть.       — Именно: «периодически». А не на протяжении полугода по несколько дней, а то и недель, ждать от тебя ответы по организационным вопросам, которые не мне нужны, а тебе.       Лэйн, такая живая и абсолютно простая, читается книгой: злясь и нервничая, она активно жестикулирует, окрашивая возмущением свои слова, чтобы в конце взмахнуть руками и тяжело вздохнуть. Адам же косится на неё без интереса. Всё, чего он хочет — поскорее вернуться домой.       — Я делаю всё: разговариваю от твоего лица, хожу на встречи, вношу правки, подписываю договоры. Я, в конце концов, отвечаю на письма твоих читателей! Скоро люди начнут думать, что я — это ты.       И такое ощущение, будто это совершенно неважно. Будто так проще. Адам ведь не гонится за признанием, а лишь зарабатывает себе на жизнь. Как писатель он, наверное, истратил себя ещё на начальных страницах своей первой книги, и все его оставшиеся потуги лишь способ выжить.       И поэтому Адам не понимает: какова цель их встречи? Не понимает этого восклицающего тона и причины, по которой он должен был пережить поездку в метро. Он не хочет слушать недовольства. Или подписывать какие-либо бумаги, ведь Лэйн уже давно справляется со всем сама. В конце концов, оценка ситуации у неё лучше: она знает, что хорошо, а что плохо; какие условия подойдут, а какие следует пересмотреть.       — Не верещи. Если ты хочешь, чтобы я поднял тебе ставку — не нужно разыгрывать целое шоу.       Адам, идущий прямо и глядящий себе под ноги, вдруг слышит, как мерное постукивание чужих каблуков превращается в топот, больше похожий на внезапный расстрел. Лэйн обгоняет его и резко оборачивается, останавливаясь напротив. И Адаму приходится замереть, чтобы не дай бог не столкнуться с её бежевым пальто, окроплённым мокрым снегом.       На его лице отражается непонимание, пока на чужом — возмущение. Злость, которая до этого внутри Адама плескалась, снова обращается немым безразличием. Ему холодно и некомфортно стоять среди улицы. Ему не нравятся капли мокрого снега, тающие на его тёмных волосах. И не нравится, как Лэйн ведёт себя, словно позабыла, сколько подобных разговоров между ними было. Обычно спокойная и рассудительная, сейчас она кажется слишком на себя непохожей — и вряд ли это контракт с издательством так на неё влияет.       — Ты в своём уме? — этот выпад, острый и выверенный, оказывается ещё и неожиданным. Адам обращает к Лэйн свои светлые глаза, приподнимая вверх брови. — Я работаю с тобой уже почти шесть лет, чтобы уметь замечать изменения. В последние несколько месяцев ты совсем… Никакой. Мне кажется, будто я разговариваю со стеной. Скажи мне, ты прочитал хоть одно письмо, которое я тебе передавала?       — Нет.       — Почему?       — Там всё одно и то же.       — Тебе это пишут другие люди, Адам! Обо всех своих чувствах, которые появляются благодаря тебе и твоим работам. Они…       — Лэйн… — тяжело вздыхая, Адам покачивает головой. Ему и без того тяжело было выбраться сюда, встретить на своём пути столько людей и согнуться в три погибели в метро. А после его ждёт долгая дорога назад и душ в кипятке, где он сотрёт свою кожу в кровь, потому что капли успевают закатиться за шиворот. Жаль, что зонт пришлось оставить в том злосчастном вагоне. — Это период. Скоро всё будет хорошо.       Лэйн поджимает губы и почему-то кажется, что она больше не зла. Может, усталость в голосе Адама останавливает поток её слов, а может она действительно способна его понять.       Её пальцы, мельтеша, тянутся к небольшой сумке через плечо, и, звеня собачкой замка, она достаёт из неё маленький картонный прямоугольник. Убедившись, что именно это Лэйн и искала, она протягивает его Моро.       Адам смотрит на её ладонь несколько долгих секунд. На пальцы, сжимающие глянцевый картон, на оформление. И хмурится. В груди поселяется неясное чувство волнения — оно тихое, осторожное, ровно такое же, как и движение, с которым Моро достаёт руку из кармана, через силу беря в визитку за края.       Пока глаза пробегаются по оглавлению, брови опускаются всё ниже и ниже. Будь Адам немного проще, он бы счёл это всё за оскорбление, но сейчас на его губы наползает нервная усмешка, когда взгляд исподлобья снова оказывается обращён на Лэйн. Жаль, что из-за маски она не способна разглядеть весь спектр эмоций на его лице. Самое явное и самое первое выражение — раздражение.       — Ты шутишь?       — Нет, — тон её голоса становится твёрже. Как у всех тех людей, нацеленных на результат любой ценой. — Это хороший врач. Мой знакомый сейчас…       — Нет, — обрывает её Адам, и ему очень хочется провести по лицу рукой, если бы не риск подхватить глазную инфекцию.       — В этот раз я не предлагаю. Ты уже записан. На десять утра в четверг.       — Ты меня не слышишь?       — Слышу. Но сейчас этот диалог — он не с человеческой стороны. Ты либо идёшь к врачу, либо…       Адам замирает на мгновение, а потом щурится, поджимая губы. Что-то не так: тревога поднимается к горлу, вынуждая его тяжело вдохнуть, нетерпеливо ожидая продолжения. С одной стороны: что такого может сделать Лэйн? Отказаться разговаривать с людьми вместо него, посещать очные встречи, не давать свою объективную оценку. С другой…       — Или я уволюсь.       — Уволишься? — переспрашивает Адам оторопев. Его глаза округляются, но в них нет страха. Будто всё это несерьёзно.       — Да. Я не смогу больше с тобой работать, если всё продолжится так.       — Не много ли ты на себя берёшь? — Моро чувствует, как злость внутри него медленно покачивается из стороны в сторону. Всё сильнее и сильнее, пока не начинает переливаться за края, оставляя привкус желчи на языке. — Не надо угрожать мне и ставить ультиматум.       — Это не ультиматум. Только сухой факт.       — Я сказал: нет.       Молчание длиною в несколько секунд впервые кажется вечностью. А ведь в доме Адама она не имеет конца.       Глаза Лэйн, небольшие, но жгуче-светлые, переполняются невыносимой усталостью и тоской. И Адаму вдруг становится стыдно за свои слова. Он никогда раньше не видел в зрачках Лэйн столько разочарования, будто она, наконец, понимает: всё, что она делает и говорит — бессмысленно.       — А тебе самому… не надоело?       — Хватит, Лэйн.       — И правда — хватит, — покачав головой, она поджимает тонкие губы и разворачивается.       — Скину тебе контакты и всю последнюю информацию на почту. Во вторник тебе нужно будет зайти в типографию, посмотреть на печать и, если что, внести корректировки.              Когда Лэйн уходит, не размениваясь на прощания, Адам ещё несколько минут смотрит в её удаляющуюся спину. В голове клубятся бессвязные мысли, вскоре смешиваясь с пустотой, и ничего, кроме гулко бьющегося сердца, он не слышит и не чувствует.       Последние несколько месяцев будто ко всему этому и ведут: нежелание Адама контактировать с внешним миром и безграничная усталость в словах Лэйн. За прошедшее время она не раз упоминает о том, что в прозе Моро проглядывается тяжесть, которая сказывается и во внешнем его проявлении: он меньше говорит и реже интересуется тем, как обстоят дела с печатью.       А Адам всё отмахивается, запираясь от мира и прячась от пустоты под одеялом. Он говорит, что его это интересует, но на самом деле отчаянно пытается избавиться от пут безразличия. Однако от всех таких потуг устают руки и кровоточит шея, вынуждая прийти к мысли, что он просто зарабатывает этим на жизнь и иногда забывается в бесконечной ленте строчек и слов.       А тебе самому… не надоело?       Домой он возвращается пешком, не рискуя лишний раз содержимым своего желудка, ведь в общественном транспорте больше людей, меньше свежего воздуха и шире страх, а уличный кислород тоже убьёт его лёгкие, но не так скоро, как это сделает сгусток чужих вдохов и выдохов рядом.       А тебе самому… не надоело?       Раз за разом, набатом в голове звучит эта фраза, на которую Адам должен был ответить честное: «надоело», а не уничижительное: «хватит». Корёжась, что-то внутри него злится на Лэйн, но всё же относится к ней с пониманием. Адам ведь действительно устал: устал сидеть в этой коже, носить эти кости и бояться лишний раз выйти на улицу. Устал от того, как гулко звучит в его квартире тишина, и как одиночество облепляет каждый миллиметр белых стен, увешиваясь на них картинами. И устал от вечной тревоги, от ощущения нехватки кислорода на улице, которого куда больше, чем есть в квартире.       Я стараюсь задерживать дыхание настолько, насколько это возможно. Маску нужно было поменять двадцать минут назад. Запасной у меня нет.       Кажется, перед уходом я забыл закрыть квартиру. И не столько страшно, что её обнесут, сколько присутствие в ней посторонних — в моей хрустально-чистой и стерильной среде.       Я надеюсь, что хлорных таблеток осталось достаточно, чтобы замочить всю свою выходную одежду.       Надеюсь, что эта глянцевая картонка не прожжёт в кармане дыру.       Надеюсь, что горячий душ сможет смыть липкое ощущение пыли и грязи со всего моего тела, сделав меня хоть на мгновение чище.              Когда дом — это единственное место во всём мире, где ты чувствуешь себя в безопасности, то по возвращении в него всегда накатывает дрожь. И лёгкая тошнота. Адам чувствует их, когда снимает с себя верхнюю одежду и обувь, подходя к входной двери. Когда замачивает их в едком чистящем средстве. Когда выбрасывает перчатки и моет руки в девятый раз.       Покрытые небольшими язвами и вечно шелушащиеся, под воздействием горячей воды они жгутся. Кожа кровоточит, а прозрачное розовеет, и Адам прокусывает от боли губу, закрепляя свои усилия антисептиком.       Ему становится спокойнее. До тех пор, пока взгляд не падает на глянец картона. Как тикающая бомба, он лежит на кухонном столе, привлекая к себе внимание. На нём — таймер. И отсчёт — это смирение Адама с тем, что всё действительно не в порядке.       Когда он берёт визитку в руки, то надеется, что цифры, буквы и имена на ней расплывутся, что спирт разъест глянец и убьёт его, как всю скопившуюся до этого отраву. Но картон цел. И всё содержимое тоже.       Психотерапевт — это демоны, официально прописанные в голове. Это впустую потраченное время и прогулка по закоулкам памяти, которая уничтожит быстрее, чем сможет помочь. Адам не хочет искать причину ни в своём детстве, ни во всех тех людях, которые через него прошли. Он спокойно живёт с самим собой и почти ладит с опоясывающим тело одиночеством. А когда это чувство накрывает его волной — он пишет о нём, и обязательно становится легче.       Но вот перед ним глаза Лэйн — уставшие и пустые. Он их никогда такими не видел, поэтому мерно окутывающее беспокойство плавно приводит его к компромиссу. Адаму самому становится страшно. Он давно в тупике, а из него выбираются либо живыми, либо мёртвыми. И пусть терапия не даст плодов, он надеется, что тогда Лэйн сможет успокоиться. Поэтому, беря в руки телефон с десятками пропущенных сообщений, Адам печатает короткое:       «Я попробую».       И через десять секунд ему звонит Лэйн.