When We Fall

Какое время мы шли — не помню. Ветра как не было, так и нет. Только сухой, плотный воздух, липнущий к коже как к клею, даже дышать в такой духоте становится тяжело. Где-то далеко, за глухими стенами старых складов, город подаёт все ещё голос — редкий, приглушённый, выдавленный словно через вату. Босоножки цокают по асфальту, когда нога почти самостоятельно перешагивает через ржавую железяку, торчащую из земли. Глаза сразу поднимаются на здание, находящееся впереди. Видимо туда то мы и идем. Оно не выглядит мёртвым. По крайней мере, не до конца. Стены в граффити, но не в том грязном наслоённом мусоре, каким обычно покрывают по-настоящему покинутые места. Кое-где краска ещё не выцветшая, а на окнах второго этажа так вообще и стёкла почти целы. Скорее всего кто-то держит это место в тишине, не давая ему сгнить и превратиться в типичную свалку. Ран идёт впереди меня, руки в карманах светлых джинсов, белая рубашка чуть надувается от каждого шага, как парус. Спина прямая, уверенная. Он ступает по этим развалинам так, будто знает каждую трещину в асфальте по имени. Ответа на вопрос «откуда» он, конечно же мне не даст, а если и даст — то эти ответы будут похожи на его улыбку: слишком красивые, чтобы быть правдой. Плетусь следом, пока песок сухо скрипит под подошвой танкетки. Здание вырастает перед нами внезапно, теперь нас разделяет только забор, на который я не сразу обращаю внимание. Глухое пространство с мутными окнами — за которыми ничего не разобрать, только если собственную тень, искажённую старым стеклом. Перешагнув через очередную железяку, голос вырывается сам собой — почти невесомо: — А охрана тут есть? Ран замедляет шаг, поворачивая голову в профиль своим подбородком. На его губах уже рождается загадочная улыбка, которую он явно держал про запас. — Да, один старик обычно на смене. Он меня знает, проблем не будет. — Пауза вовремя которой взгляд Хайтани скользит по мне сверху вниз, в зрачках зажигается лукавый огонёк, от которого внутри что-то предательски сжимается и тает. — А что, боишься, что попадешься, м? Волосы касаются плеч, ветер играет с прядями, пока я закатив глаза подсматриваю за тем как Хайтани кивает в сторону двухметрового забора. — Ты сейчас серьёзно? Другого пути нет? Бровь изгибается сама собой, губы набухают от недовольства, а руки враждебно скрещиваются на груди. Он правда думает что я полезу? — Да брось, — тянет он, и голос становится мягче, с той ленивой, тягучей ноткой, от которой внутри начинается странная плавка. — Весело будет. Смотрю на него. На забор. Снова на него. Внутри всё смешивается в коктейль, который даже и не успеваю распробовать, как ноги уже делают шаг вперёд сами, руки уже тянутся к металлу. Что это за ебанные чары? Я вообще то не собиралась.. — Если я упаду, я тебя убью. Максимально недовольно бурчу, что бы он понял на сколько я сейчас серьезна. Жертвовать своим платьем и почти новыми туфельками сегодня я не собиралась, но этот жук умеет уговаривать! — Если упадёшь поймаю. Убить всегда успеешь. Снова машинально закатываю глаза — но внутри уже разливается то самое тепло, которое я настойчиво пытаюсь задушить. Хватаюсь за забор, чувствуя ладонями как металл нагретый солнцем - обжигает. Ступни находят опору, платье задирается чуть выше колена, но на это плевать, лучше так чем порвать. Тело само знает, что делать. Перекидываю ногу через верх, и как только ступни касаются земли — слышу тихий, почти беззвучный смех, когда тот так же приземляется, но в отличии от меня бесшумно, как грациозная кошка. — Неплохо. Честно, думал, ты дольше будешь возиться. В его тоне — уважение, приправленное привычной насмешкой. — Я не такая беспомощная, — отряхиваю руки, и сердце колотится где-то в горле. — Даже в платье и туфлях. Короткий смех, и я снова улыбаюсь. На мгновение воздух между нами становится другим — лёгким, игривым, будто кто-то снял с него тяжесть. — Пошли, — кивает он в сторону двери, которая, оказывается, приоткрыта. — Там внутри есть кое-что, что тебе понравится. Босоножки осторожно ступают по старому бетонному полу. Полумрак обволакивает — сразу, как только мы переступаем порог. Воздух здесь другой: прохладнее, с запахом старого дерева и пыли, с той особенной тишиной, которая бывает только в местах, где время остановилось. Здесь она не гулкая, как снаружи, а плотная, как старая ткань, хранящая запахи и звуки. Здание выдыхает, когда мы входим. Ран идёт вперёд, не оглядываясь. Его силуэт вырисовывается в тусклом свете, сочащемся сквозь щели в стенах. Сворачивает куда-то вбок, слышно, как пальцы касаются стены, нащупывая что-то. Щелчок. Потом ещё один. Свет загорается не сразу. Сначала — лёгкое гудение где-то внутри, будто здание просыпается, вспоминает, как звучать. А потом — вспышка. Тёплый, приглушённый свет разливается по залу, выхватывая из темноты очертания старой барной стойки, высокие стулья, сцену в глубине. И над всем этим — лазеры. Тонкие, цветные, они прорезают пространство, создавая странный, почти сюрреалистический узор на стенах и полу. Сначала зелёные, потом синие, потом снова зелёные — переплетаются в медленном, гипнотическом танце. Замираю на месте. Красиво. До щемящей боли в груди красиво. — Ну как? — голос Рана раздаётся откуда-то сбоку. Он стоит у стены, прислонившись плечом к облупившейся краске, и смотрит с той же ленивой полуулыбкой. — Это просто старый клуб. Но он мне когда-то нравился. — Ты был здесь раньше? — Мы с Риндо иногда заезжали. Года два назад. Тогда тут ещё работало. А потом хозяин умер, и место просто… застыло. — Он отталкивается от стены делая шаг ко мне. — Я хотел тебе показать. Чтобы ты увидела: я тоже умею удивлять. — Умеешь, — говорю, и голос звучит мягче, чем планировала. — Но не обольщайся. Он усмехается, а его пальцы слегка касаются моего запястья, но почему то я не отстраняюсь а наоборот замираю. Лазеры всё ещё танцуют по стенам, когда глаза находят диван. Он выглядит иначе, чем всё вокруг. Остальные сиденья покрыты слоем пыли, но этот — чистый. Кто-то сидит здесь. Часто. Ноги несут меня к нему сами, опускаясь на мягкую обивку что слегка пружинит, выдыхаю. Хайтани сразу падает рядом. Диван скрипит под его весом, парень откидывается на спинку, закидывая руку на подлокотник, и между нами остаётся пара сантиметров — ровно столько, чтобы чувствовать его тепло, но не касаться. — Ну как тебе место? — Странное. Но красивое. Он усмехается и замолкает. Просто смотрит на свет, который теперь кажется почти живым. В этом молчании почему то чувствуется больше, чем в любых словах. Ран показывает мне что-то настоящее. Не играет, не подкалывает — просто позволяет быть рядом в том, что ему дорого. Это довольно мило. Щеки слегка покрываются румянцем, а губы непроизвольно тянутся в еле заметную улыбку. Жар резко растекается откуда-то изнутри, сердце колотится где-то в горле, ладони становятся влажными. Смесь смущения и предвкушения, от которой хочется одновременно сбежать и остаться. Последний раз такое было с Харучиё. С Раном всегда у меня было иначе: раздражение, азарт, игра. А это — другое. Это чувство будто ты таешь рядом с человеком, теряешь контроль, растворяешься в нём. И вот сейчас, сидя на диване в старом клубе, происходит именно это. Вот блин, это вообще то переходит ту самую черту, которую я сама выстроила между собой и Хайтани. Щёки предательски наливаются яркой краской. Не из-за Харучиё. Он тут ни при чём, просто он был единственным, кто вызывал во мне такие чувства раньше. А теперь, когда это возвращается с другим, мозг автоматически проводит параллель. Это чертово ощущение — быть растопленной, теряя почву под ногами — последний раз накрывало именно с ним. Я уже и забыла что это такое. А вот теперь вернулось, рядом с…Хайтани. — Всё нормально? — голос звучит рядом, почти у самого уха. — Да. Где тут туалет? Слова вылетают раньше, чем я успеваю их остановить. Вскакиваю с дивана, идя в сторону, выбранную наугад. Сердце колотится где-то в горле. — Проводить? Внутри всё обрывается. Воспоминание накатывает внезапно: февраль, клуб, запах алкоголя и его парфюма. Пьяная, еле на ногах, а он ведёт меня в туалет. А потом я разворачиваюсь и целую его. Воспоминание о его губах вспыхивает где-то под рёбрами, и краска заливает не только щёки, но и шею, и даже уши. — Я сама. Найду, не надо. Он останавливается, сразу же слышится его тихий смех — короткий, почти беззвучный, значащий что: Он знает. Он, чёрт возьми, знает, о чём я думаю. — В конце коридора налево. Если что — я здесь. Конечно ты здесь, не дай боже ты пошел бы за мной! Не оборачиваюсь. Просто иду, чувствуя, как его взгляд касается спины. В конце коридора вижу заветную дверь. Толкаю плечом. Свет тусклый, жёлтый, лампочка чуть мигает, но вода в кране есть. Старое зеркало над раковиной треснуто по диагонали. Проворачиваю кран, и холодная вода ударяет по пальцам. Мокрые ладони — к щекам. Зажмуриваюсь. Холод обжигает кожу, жар постепенно отступает. Открыв глаза смотрю как разбитое зеркало делит лицо на две части, да и волосы чуть растрепались. — Господи, Каори, что ты творишь? Ты же знала, что это все будет странно. Но ты пошла. Потому что тебе интересно. Потому что он засел у тебя в голове. Влажные щёки, пальцы на скулах, продолжаю всматриваться в свое распавшиеся на двое отложение. — Дело не в Харучиё. Он просто был первым. А теперь это возвращается. С другим. С тем, кто бесит тебя до скрежета зубов. И страшно, потому что с ним это чувство — сильнее. Выключаю воду. Разбитое зеркало смотрит разделённым лицом. Отворачиваюсь. — Всё, хватит. Дверь открывается с тем же скрипом. Коридор. Шаги эхом, иду туда, где всё ещё сидит Ран. Свет лазеров — зелёный, синий — просачивается из зала. Выйти не успела как лазеры снова касаются кожи. На диван стараюсь не смотреть. Вместо этого все что угодно: сцена, барная стойка, высокие стулья. Пыль на которых лежит ровно, это почему-то успокаивает. Брожу по залу, разглядывая потёртый пол, старый плакат на стене. Забиваю голову деталями — лишь бы не думать о том, что он рядом. А парень не двигается. Сидит на том же месте, наблюдая за мной краем глаза, пальцы лениво постукивают по колену. Я знаю, что он ждёт. Знаю, что он чувствует то же самое — эту странную, тягучую паузу, в которой можно задохнуться. В какой-то момент возвращается оно. То самое тепло. Никуда не ушло, просто ждало, пока я перестану убегать. Это не пройдёт. Это не просто игра. Это что-то, что перешло черту. Сама не замечаю, как поворачиваюсь к нему, как слова слетают с губ раньше, чем успеваю их остановить. — А ты… ты с ним общаешься? С Санзу? Дура. Дура. Зачем спросила? Щас же начнется…Кому будет приятно говорить с девушкой о левом парне? Да никому! Тебе же даже не интересно, Каори, тебе плевать зачем ты спрашиваешь? — А ты почему вспомнила? Зачем он тебе? Замерев отвечает он. Пальцы перестают стучать по бедру, Хайтани поворачивается хищно смотря на меня. — Просто случайно. Мне просто… интересно. Даже отговорку не придумала. Зашибись, позорище уровня сто. Ран смотрит и разглядывает всю меня так долго, что я начинаю считать удары сердца. Затем наконец встает. Фигура заслоняет свет лазеров, делает шаг ко мне — медленный, ленивый, как у хищника, у которого всё время мира. — Ты серьёзно? Что я о нем знаю? Принцесса, я прекрасно знаю все обо всех. — О чём ты? — О том, что ты крутила с этим утырком. Он говорил с Мучо о тебе. О том, какая ты «особенная». Что не боишься. Что смотришь на него иначе. — Парень делает шаг вперед, полностью нарушив мое невидимое личное пространство — И о том, что ты послала его. Я знаю про ту ночь, Сакурано. Про то, как он вломился к тебе, и как потом ты его выгнала. Внутри все запульсировало как отрытая рана. Которую я сама своими руками содрала. На самом деле и правда, скорее всего Санзу хоть и не сидел в моей голове, но на затворах мозга где то там, все же давал о себе знать. Даже пропав с моей жизни, умудряется давить на меня, не давая спокойно существовать. — И что ты хочешь сказать? — Я хочу сказать, что не понимаю тебя. Ты поставила точку и была права. Он не стоит того, чтобы его него вспоминать, а ты вспоминаешь. Честно, я думал что ты умнее. Открываю рот но не нахожу слов. Он прав. И это бесит, потому что дело не в Харучиё. Дело во мне. В том, что я испугалась этого чувства — тёплого, странного, которое появилось рядом с Раном. Поэтому и спросила про Харучиё. Просто чтобы отвлечься. — Дело не в нём, — говорю тихо. — Дело во мне и в том, что я хочу понять почему люди такими становятся? Почему он был таким? Это был странный период. Я хочу осмыслить, а не вернуть. Ран смотрит на меня. В полумраке его лицо кажется уставшим, но глаза — ясными. — Он был тем, кто никогда не умел любить нормально. Ты ему не нужна была, Сакурано. Ты ему нужна была как вызов, который он не смог проиграть. Всё. Стою посреди зала, слушая его явно раздраженный голос. Внутри, где-то под рёбрами, становится легче с каждым словом парня. Напряжение, державшее меня всё это время, медленно отпускает, как будто кто-то разжимает пальцы, сжимавшие горло. Выдыхаю — долго, со свистом, замечая, что до этого вообще не дышала. — Спасибо. Мне… не хватало этого. Ран смотрит на пеня и наконец его лицо чуть меняется, становится мягче, будто он что-то понимает без слов. Подняв глаза на его лицо, встречаю его взгляд, и щёки снова заливает румянцем. Ран молчит секунду, потом чуть наклоняет голову, уголок губ дёргается в ухмылке: — Не за что. Но если ты ещё раз вспомнишь этого утырка — я тебя с дивана пинком спущу. Фыркнув на нубах появляется игривая и искренне нежная улыбка. Видимо мне реально не хватало разговора с Раном, не смотря на то что что очень странно. — Договорились. Не буду. Улыбка не сходит с лица, внутри разливается то самое лёгкое тепло, которое теперь и не пытаюсь прогнать. Ран стоит напротив, прислонившись плечом к стене, и смотрит с тем же ленивым прищуром. — А ты вообще когда такой чувственной стала, м? — голос ленивый, с насмешливой ноткой. — Что-то я не помню, чтобы ты так себя вела. Размякла, да? Глаза артистично закатываются, пока я плюхаюсь обратно на тот же диван где и была до этого. — Ой, отстань. Я девушка. У меня должны быть всплески эмоций. Нормально. — Ну да, ну да, — тянет он, взгляд скользит по мне, задерживаясь на лице. — Просто ты обычно колючая, как ёж. А тут сидишь, улыбаешься, спасибо говоришь… Я уж думал, тебя подменили. — Может, ты привык, что я всегда злая на тебя? Вот когда я веду себя нормально, ты теряешься. Ран фыркает, качая головой. — Женщины. Странные. Вечер с Хайтани вышел очень странным и довольно откровенным, если говорить по нашим с ним меркам. Мне правда показалось удивительным то, что он как то по своему но все таки довольно искренне поддержал меня? Поговорил со мной по душам…. Странно, но как будто мне и правда именно этого и не хватало. Теперь даже кажется что он нормальный. Вот блин о чем я думаю..

***

Хикари Сакурано POV

Воздух здесь всегда тяжёлый. Даже когда солнце садится и тени становятся длиннее, он всё равно остаётся плотным, вязким, как старая смола. Пахнет мокрым камнем и сухой травой, которую никто не косит, потому что это место — не для чужих рук. Сидя на корточках, пальцы касаются холодного металла. Серьга ханафуда. Его серьга. Какучо нашёл её где-то, после всего. Говорит, что она уцелела, что Изана хотел бы, чтобы она осталась здесь, а не лежала в чужой коробке среди вещей, которые уже не нужны. Провожу по ней пальцем, ощущая как металл холодит кожу. Тот самый двор в котором когда то познакомились Хитто и Курокава, сейчас тут только я, серьга и тишина. Изана. Имя, которое теперь звучит как чужое, когда я произношу его вслух. Слишком громко для этого двора, слишком тяжело для воздуха который уже и так давит на плечи. Он бы точно усмехнулся, если бы увидел меня сейчас и сказал бы что-то вроде: «Милая, ты серьёзно? Сидишь и пялишься на кусок металла?» В его голосе была бы та самая лёгкая насмешка, которую я научилась различать среди тысяч других. Он никогда не умел быть серьёзным, когда дело касалось его самого. Всегда отшучивался, всегда переводил на другую тему. А теперь его нет. А я есть, и сижу здесь пока его насмешки мне катастрофически не хватает. Серьга зажимается в ладони. Края острые, почти режущие кожу, но я не разжимаю пальцы. Резко поддавшийся ветер касается лица вместе с волосами, которые лезут теперь в глаза. Не убираю их, продолжая смотреть на украшение в руке, которое стало чем то большим чем просто бижутерия. Она — его след. Его присутствие. То, что осталось от человека, который умел любить мен так, как никто другой. Глаза поднимаются к небу, там ни облачка. Чистое, бесконечное, как та пустота которая разлилась внутри после его смерти. В этой пустоте я пытаюсь найти что-то, что поможет мне дышать. Не нахожу. Но сидеть здесь всегда становится чуть легче. — Я каждый день сюда прихожу, — говорю я в тишину, и голос звучит глухо, почти невесомо. — Знаю, что это странно. Что я должна двигаться дальше, что ты бы не хотел, чтобы я застряла. Но я не могу. Не знаю, как. Камни под ногами холодные, даже через ткань джинсов чувствуется, как земля остывает. Опускаюсь на корточки, ставлю серьгу на место. Когда то она стояла в горстке снега, сейчас лежит на камне — будто специально для неё. Для него. — Какучо говорит, что ты был другим. Что ты изменился, когда мы встретились. — Смотрю на серьгу,и внутри разливается странное тепло. — Что ты улыбался чаще. Что ты был живым. Замолкаю потому что голос застревает где-то в горле, сглатываю, чувствую как комок проходит по пищеводу. Руки дрожат, когда я вновь касаюсь края камня. — Я люблю тебя, — шепчу, ветер уносит слова в пустоту. — Я всегда буду тебя любить. Еле встав колени слегка подгибаются, но я держусь. Поправляю волосы, убирая их с лица. Смотрю на серьгу в последний раз — она блестит в уходящем свете – мне на момент даже кажется, что я вижу его улыбку где-то там за границей реальности. — Я вернусь завтра, — говорю я, уже чуть тверже чем было до. Разворачиваясь иду к выходу из двора. Шаги отдаются эхом, в ожидании услышать хоть что то, но я прекрасно знаю что он не ответит. Но я всё равно жду. Всегда жду и буду ждать. Шаги по асфальту ровные, привычные, почти механические. Руки в карманах лёгкой кофточки, голова опущена, но взгляд не цепляется за трещины на дороге он где-то там, где тишина и влажный камень двора, где осталась серьга. Запах мокрой травы всё ещё в носу, а на пальцах — холод металла, который не проходит даже спустя полчаса. Двор остался позади. Теперь вокруг обычные улицы Токио — вечерние, ещё не остывшие после майского дня, но уже начинающие дышать прохладой. Где-то хлопает дверь подъезда, где-то смеются — приглушённо, издалека. Я не поднимаю головы, просто иду, позволяя ногам нести меня вперёд, не думая о том, куда они меня приведут. Шум города становится громче, когда выхожу на более оживлённую улицу. Машины, голоса, чей-то звонкий смех — всё это вплетается в вечернюю симфонию, но я почти не слышу, потому что внутри всё ещё та тишина. Та, которая не даёт дышать полной грудью, даже когда лёгкие наполняются воздухом. И вдруг — голос. Звонкий, узнаваемый, он разрезает тишину в моей голове и возвращает меня в реальность. — Хикари-чан! Эй! Подняв глаза вижу как в нескольких шагах от меня стоит Ами. Светлые волосы чуть растрепаны, на плече висит сумка — та самая, с которой она ходит на приёмы к врачу. На лице улыбка, которую она кажется натягивает через силу. Ей тоже сейчас не сладко, одной готовиться стать матерью в свои то еще семнадцать. Остановившись улыбаюсь ей в ответ наверное выходит так же натянуто, как и она. — Привет, — говорю, и голос звучит тише, чем планировала. — Ты от врача? Ами кивает, поправляя лямку сумки на плече. Её движение слишком быстрое, как будто она хочет скрыть что-то. Улыбка девушки становится чуть шире, но я вижу, как дрожат уголки губ. — Ага. Очередной осмотр. Всё нормально, говорят, — она пожимает плечами, и я замечаю, как её пальцы сжимаются на ремешке сумки. — Сердцебиение хорошее, давление в порядке. Малыш вроде как спокойный. Не то что его мама. Она смеётся — коротко, почти беззвучно. Но я слышу в этом смехе усталость. Такую же, как у меня. Только у неё она завёрнута в шутки и лёгкость, а у меня — в тишину и холодные камни. — Это хорошо, — говорю я, и чувствую, как внутри что-то чуть отпускает. — Еще сказали что нибудь? Она отрицательно качает головой, её глаза на мгновение становятся серьёзными. Она смотрит куда-то в сторону на проезжающие машины, на что угодно, только не на меня. — Сказал, что я слишком много переживаю, — говорит она, и в голосе появляется та самая горечь, которую я так хорошо знаю. — Что мне нужно меньше нервничать, иначе это может повлиять на ребёнка. А я сижу и думаю: ну да, конечно, перестану переживать, только вот как? Затем замолкает. Смотрю на неё, на её плечи, которые чуть опущены, на то, как она сжимает ремешок сумки. Хочу сказать что-то, что успокоит её, но слова застревают где-то в горле. Потому что я знаю это чувство. Знаю, как тяжело быть сильной, когда внутри всё разваливается. — Ты справишься, — говорю я, и голос звучит твёрже, чем я чувствую. — Ты всегда справляешься. И у тебя есть мы. Хоушино поднимает на меня глаза, в них вижу что-то, чего не замечала до этого. Не страх. Не усталость. Какой то проблеск надежды что ли. — Знаю, — говорит она, и её голос становится мягче, как будто она разрешает себе на мгновение расслабиться. — Спасибо, Хикари. — Она берёт меня за руку и сжимает её чуть крепче, чем нужно: — Пошли, я провожу тебя до дома. Нам обеим не помешает компания. Смотря на нее понимаю что в том месте внутри, где ещё несколько минут назад была только тишина, появляется что-то тёплое. Не сильное, но ощутимое. Как свет в конце длинного коридора.