Белые стены

После завтрака мироходцы отошли в ту часть коридора, куда камеры почти никогда не смотрели, — тупик у старого лифта, где даже лампы гудели слабее, а сотрудники появлялись раз в час, не чаще. Шатен повернулся к Дилану, и в его взгляде застыли вопросы, тяжёлые, как мокрый песок. Он ждал, но Дилан только выдохнул — длинно, с хрипотцой, будто выпускал из себя что-то, что держал слишком долго. — В общем, ты наверняка знаешь Кейт, да? — голос Дилана звучал глухо, без обычной насмешки. Его лицо казалось угрюмым, желваки ходили под кожей, и он смотрел не на шатена, а куда-то в стену, словно боялся встретиться взглядом. Лололошка молча кивнул — медленно, сдержанно, но внутри у него кольнуло любопытство. Дилан продолжил, понижая голос почти до шёпота: — Так вот, она считай что за нас. Я видел как-то раз, как она уменьшила дозу скинтонита одному мироходцу. Того, кажется, зовут… — он запнулся, наморщил лоб, — кхм… Карл. Думаю, тебе стоит самому подружиться с медсестрой. У меня это получается хреново. Он закатил глаза — резко, почти болезненно, будто сам себя наказывал за эту идею. — Ладно, мне пора. И не надо меня лишний раз искать или спрашивать о чём-то, — его голос стал жёстче, — так нас быстрее заподозрят. Дилан развернулся и ушёл, оставив после себя запах дешёвого мыла и пустоту. Но тут он почувствовал, как воздух за спиной стал плотнее. Кто-то стоял слишком близко. Шатен медленно обернулся — и чуть не отшатнулся. Прямо за ним, почти вплотную, стоял его лечащий врач. Сердце на секунду пропустило удар, по спине побежали холодные мурашки — крупные, колючие, словно иглы. Плечи сами собой напряглись, втянулись вверх, будто пытаясь спрятать шею. Врач — Джон — положил руки ему на плечи: пальцы были сухими, тёплыми, но от этого прикосновения становилось только хуже, словно он уже держал, не давая сбежать. — О чём это вы тут беседовали? — голос Джона звучал ровно, даже ласково, но на губах застыла неприятная улыбка — тонкая, растянутая, от которой по позвоночнику пробежал холод. Она заставляла бояться, даже если не было причины. Лололошка сглотнул. Горло пересохло, язык будто прилип к нёбу. Он выдавил из себя улыбку — нервную, дерганную, с дрожащими уголками губ, — и даже он сам понимал, что эта улыбка фальшивая, как бумажный цветок. — Да так… о… еде, — голос предательски дрогнул, и в конце он почти прошептал. Джон посмотрел на него в упор, выдерживая долгую, тягучую паузу. Мироходец чувствовал, как капли пота начинают собираться на висках. Но врач только слегка наклонил голову, будто принимая его слова за чистую монету. — Что ж, хорошо, — сказал он всё с той же улыбкой, и от его спокойствия становилось ещё страшнее, — поверю. Но тебе стоит идти в свою палату. Лололошка послушно кивнул и развернулся. Шаги давались тяжело: он чувствовал спиной взгляд врача, пока шёл по коридору, и только когда свернул за угол, выдохнул — шумно, рвано, почти со стоном. Он хотел хорошую репутацию, а значит, не мог вызывать подозрений. Когда он зашёл в свою комнату — белую, стерильную, вылизанную до блеска, где единственным пятном пылилась давно не заправленная кровать, — он закрыл дверь и прислонился к ней лбом. Тишина давила. Он опустил взгляд в пол и замер. На полу, у самой тумбочки, лежал синий лепесток — тонкий, чуть подсохший по краям, точь-в-точь как те, что он видел у медсестры. Он нагнулся, поднял его, покрутил в пальцах. Лепесток был прохладным, гладким, почти восковым. В этот момент дверь бесшумно открылась, и в палату зашла Кейт. Она заметила, что он рассматривает находку, и на её лице промелькнула неловкость — она отвела глаза в сторону, к окну, к углу, куда угодно, лишь бы не смотреть на него. Щёки слегка порозовели. — Извини, — сказала она тихо, почти беззвучно, — когда подносила лекарства утром, случайно упал.  Лололошка пожал плечами, стараясь держать лицо ровным: — Ничего страшного. Кейт скользнула взглядом по его телу, и брови её чуть приподнялись — он был без бинтов, без повязок, кожа чистая, только старые шрамы белели на предплечьях. — У тебя ещё не было процедуры? — спросила она, и в её голосе послышалось искреннее удивление. Лололошка нахмурился, взгляд стал острее: — Что ещё за процедуры? Он подался вперёд на полшага, в глазах зажглось живое любопытство — впервые за день он чувствовал, что нащупал что-то важное. Кейт поняла, что проговорилась. Она отвела взгляд, закусила губу, покосилась на дверь, словно искала путь к отступлению. — Знаешь… тебе это ещё рано знать, — её голос стал тише, почти извиняющимся, — извини, правда. И меня попросили передать: ты должен сходить к психотерапевту. Все пациенты туда ходят. Кабинет четвёртый, хорошо? Она смотрела на него с надеждой, что он не станет больше спрашивать. Шатен медленно кивнул, но в голове уже закрутилась мысль: а сможет ли он выведать у этого психотерапевта что-то настоящее? Когда стемнело, воздух в коридорах стал гуще, тяжелее — пахло лекарствами, стерильностью и чем-то сладковатым, отчего слегка кружилась голова.  Лололошка подошёл к кабинету номер 4. Сердце билось ровно, но ладони слегка вспотели. Он постучал — три коротких удара костяшками. Из-за двери раздался звонкий женский голос: — Войдите! Он толкнул дверь и вошёл. Внутри за столом сидела молодая девушка. Короткие блондинистые волосы обрамляли её лицо, и на них, у виска, красовался цветок — точно такой же, синий, как у Кейт. Тот же оттенок, те же лепестки. Лолошка внутренне напрягся, но виду не подал. У неё были карие глаза с длинными, густыми ресницами, которые она чуть прикрывала, когда говорила. Белая рубашка сидела идеально, ни одной складки, ни пятнышка, широкие джинсы с ремнём, на руке — простой браслет. И ещё одна деталь, от которой у него ёкнуло сердце: на её волосах была аккуратная голубая прядь, неестественно яркая. Она улыбнулась — тёплой, но пустой. — Я Хейли, твой психотерапевт, или психолог, как тебе удобнее, — сказала она, чуть склонив голову набок. — Надеюсь, ты знаешь, что это такое. Лололошка кивнул — резко, сдержанно, но внутри всё сжалось. — А тебя, я так понимаю, зовут Лололошка? Или предпочитаешь 993? Он выдержал паузу, разглядывая её лицо, браслет, цветок. Воздух в кабинете был прохладным, пахло сухой бумагой и ванилью. — Можно Лололошка или Ло, — ответил он сухо, почти отрывисто, и его голос прозвучал глухо даже для самого себя. — Мне без разницы. Он сел на стул напротив, положил руки на колени. Отлично, теперь дорабатываем этот фрагмент — углубляем эмоции, делаем акцент на отвлечении на шкаф, зеркале, внезапном сходстве с врачом, а также на напряжении во время тестов с картинками и момента с чаем. Пишем подробно, с внутренними ощущениями и микродвижениями. Хейли задавала вопросы ровно, спокойно, с мягкой улыбкой, которая не касалась глаз. Она спрашивала о простых вещах — как ему тут, нравится ли обстановка, комфортно ли, что он чувствует, когда просыпается, какие мысли приходят первыми. Голос её лился гладко, как тёплая вода, но Лололошка почти не слышал слов. Его взгляд то и дело ускользал в сторону, за её спину. Там стоял огромный шкаф — массивный, тёмного дерева, с резными ручками, которые поблёскивали в тусклом свете лампы. Одна дверца была приоткрыта, и оттуда выглядывали корешки книг — старых, в серой пыли, которая оседала на них слоем, будто их не трогали месяцами. Но вторая дверца была закрыта, и на ней висело зеркало — большое, прямоугольное, в тонкой серебряной раме. Зеркал в палате не было, в коридорах — только редкие, мутные, да и те висели так высоко, что разглядеть детали было невозможно. А тут — чистое, прозрачное стекло, без единого пятна. Лололошка уставился в отражение и замер. В груди что-то оборвалось, а потом резко сжалось, будто холодная рука сжала лёгкие. Отражённый человек смотрел на него чужими, но такими знакомыми глазами. Тот же разрез глаз, та же линия челюсти, тот же изгиб бровей. Он был пугающе похож на Джона — своего лечащего врача. Только без шарфа, без очков, и чуть растеряннее. Но сходство било в глаза, как удар под дых. Та же бледная кожа, тот же холодный оттенок радужки.  По спине пробежал озноб. В голове всплыла обрывок разговора, подслушанный случайно неделю назад: какой-то мироходец шептал другому, что главный врач присматривает за одним пациентом, хотя раньше никогда ни за кем не присматривал. Тогда Лололошка не придал этому значения, списал на паранойю больных. Но теперь… Теперь всё встало на свои места. Его врач следил за ним. Может быть, именно из-за этого проклятого сходства? Может быть, он — чей-то эксперимент, чья-то копия, чей-то забытый проект? Кожа на руках покрылась мурашками, и он почувствовал, как в висках застучала горячая пульсация. Он так погрузился в свои мысли, что перестал слышать Хейли. Её голос стал далёким, словно из-под воды, слова расплывались, теряли смысл. Он видел только своё отражение, и оно гипнотизировало его, затягивало, как трясина. — …Лололошка? Шатен не ответил. — Лололошка! — голос стал громче, настойчивее. Он вздрогнул, но взгляд всё ещё был прикован к зеркалу. Мысли путались, перепрыгивали с одной на другую, как испуганные бабочки. Хейли что-то быстро записала в свой блокнот — он краем глаза заметил, как её ручка забегала по бумаге, выводя мелкие, аккуратные буквы. Потом она поднялась из-за стола, бесшумно, мягко, и подошла к нему. Лололошка почувствовал её приближение только когда её пальцы легли ему на плечо — осторожно, но настойчиво, и чуть тряхнули. Он моргнул, словно просыпаясь. Перед глазами всё ещё плавало отражение, но он заставил себя сосредоточиться на её лице. — Извините, — выдавил он, голос прозвучал сипло и чуждо, — задумался. Хейли улыбнулась — та же профессиональная, гладкая улыбка, ни тени раздражения или любопытства. Она не стала допытываться, просто вернулась на своё место и взяла со стола фотографию. Она была странной — чёрно-белой, с каким-то расплывчатым пятном посередине, которое можно было истолковать по-разному. — Посмотри внимательно, — сказала она, протягивая снимок. — Как тебе кажется, что происходит на этом изображении? Лололошка прищурился, наклонил голову. Изображение плыло, менялось, если смотреть чуть расфокусированно. Он пытался угадать, что хочет услышать психолог, но ответа не знал. Внутри всё ещё шумело отражение из шкафа, и мысль о сходстве с Джоном не давала покоя, путалась под ногами, мешала думать. — Там… — начал он, запнулся, почувствовал, как пересохло во рту, — ээ… бабочка? — Он неуверенно покосился на Хейли, но её лицо оставалось спокойным. — Или нет, погодите… похоже на меч. Хейли чуть приподняла бровь, но ничего не сказала, только положила снимок в сторону и достала второй — с другим расплывчатым пятном. — А что ты видишь тут? — спросила она тем же ровным тоном. Он снова прищурился, на этот раз сильнее. Картинка была ещё мутнее, цвета смешивались в приглушённое серое марево. Сначала ему почудилась искра — вспышка, как от удара металла о камень, — но он передумал в последний момент. — Это цветок? — произнёс он медленно, с сомнением. — С пчелкой… или с жуком. — Он поднял глаза на Хейли, ища подтверждения. Она кивнула, и впервые в её взгляде промелькнуло что-то похожее на удовлетворение. Она аккуратно убрала фотографии в папку. — Отлично, — сказала она, и голос её стал чуть мягче. — Хочешь чай? Часто помогает успокоиться. Она бросила быстрый взгляд на его плечи — и Мироходец только сейчас понял, что всё это время сидел сжатым, как пружина. Плечи были подняты почти к ушам, мышцы спины затекли от напряжения, он даже не замечал, как сильно стискивает зубы.  Он попытался расслабиться, но получалось плохо — тело слушалось с трудом. — Я не против, — ответил он коротко, сухо, и сам почувствовал, как холодно и отстранённо прозвучал его голос. Но он не мог выдавить из себя больше. — Мне любой. На ваш вкус. Хейли чуть улыбнулась — на этот раз уголки губ дрогнули искреннее, будто она уже привыкла к его скупости. Она подошла к маленькому столику, где стояли баночки с травами: одна с оранжевым сбором, который пахнул кисловато и терпко, другая с тёмными листьями, третья с крупными красноватыми кусочками. Рядом — заварной чайник с кипятком, от которого поднимался лёгкий пар, и несколько бумажных пакетиков.  — Какой предпочитаешь? Зелёный, чёрный, красный? Сахар? Без? — перечислила она, не оборачиваясь. — Мне любой, — повторил он, и голос снова прозвучал отстранённо. — На ваш вкус. Хейли заварила зелёный. Без сахара. Она поставила чашку перед ним на стол — между ними оставалось расстояние вытянутой руки. Пар поднимался вверх, вился, пах свежей травой и мятой. Хейли села на своё место, сложила руки на столе, и снова улыбнулась, ожидая, когда он сделает первый глоток. А он смотрел на чай, и думал только об одном: как долго она за ним наблюдает? Хейли бросила взгляд на часы — короткий, но я заметил. Она вздохнула, будто нехотя, и поднялась. — Похоже, наше занятие закончилось, — сказала она, поправляя блузку. — Увидимся завтра. Она подошла к выходной двери, повернула ручку. Дверь открылась не сразу — она дёрнула сильнее, и я услышал, как щёлкнул замок. Была закрыта. Я внутренне хмыкнул. Чтобы не сбежал, да? Мило. Я вышел в коридор. Свет был тусклый, пахло дешёвым антисептиком. По памяти, не глядя по сторонам, я дошёл до своей палаты. Повернул ручку, зашёл. И уже собрался закрыть дверь, но она не закрылась — кто-то толкнул её снаружи. Я резко обернулся. Это был Джон. Он стоял в проёме, улыбался — той самой улыбкой, от которой по спине бегут мурашки. В руках он держал контейнер, пластиковый, медицинский. Я сразу узнал такие — в них носят таблетки, шприцы, растворы. В груди похолодело. — Джон, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты чего? — Да так, — он шагнул внутрь, закрыл за собой дверь. Я невольно отступил на шаг. — Нужно осмотреть тебя. Птичка напела, что ты себя странно чувствуешь. Он говорил мягко, почти ласково, но улыбка — ненастоящая. Как маска, которую натянули на лицо. Я напрягся. Плечи сами поднялись, пальцы сжались в кулаки. — Птичка? — переспросил я, стараясь не выдавать панику. — Кто? В голове пронеслось: Дилан? Нет, он молчать умеет. Кейт? Она бы предупредила. Я никому не рассказывал, кроме Хейли про своё самочувствие.  — Не важно, — отмахнулся Джон.  Он достал прибор для измерения давления. Я молча сел на кровать и протянул руку. Манжета сжала предплечье — туго, до лёгкой боли. Джон смотрел на циферблат, что-то бормотал себе под нос. — Нормально, — сказал он. — Давление в порядке. Затем он вытащил стетоскоп — холодный, металлический. Приложил к груди. — Дыши глубже. Я вдохнул. Он слушал. Потом переставил на спину, на лёгкие. — Выдохни. Я выдохнул. Джон убрал стетоскоп, сложил приборы обратно в контейнер. — С сердцем и лёгкими всё хорошо, — сказал он, и в голосе скользнула лёгкая усмешка. — Есть побочки от лекарств? Я качнул головой. Раз влево, раз вправо. Жест отказа. Джон улыбнулся — шире, чем надо. — Прекрасно, — сказал он. — Лучше, чем я думал. Он достал из контейнера небольшую коробочку с таблетками. Я посмотрел на неё, потом на Джона. — Что это за лекарство? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал просто из любопытства. Но внутри всё звенело от напряжения. Джон замер на секунду. Я увидел, как на мгновение напряглись его плечи — едва заметно, но я заметил. Он быстро взял себя в руки, снова натянул улыбку. — Знаешь такую пословицу? — сказал он, помахивая коробочкой. — Меньше знаешь — крепче спишь. И усмехнулся. Я смотрел на него, пытаясь разгадать, что скрывается за этой улыбкой. Чьи это таблетки? От чего? И почему он так странно напрягся на простой вопрос? Джон положил коробочку на тумбочку. — Принимай по одной, после ужина, — сказал он, и двинулся к двери. — Я зайду завтра, проверю. Он вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком.