Route 66

***

      Хёнджин подхватил его где-то под Сент-Луисом, как другие подхватывают ветряную оспу или грипп. Что-то такое, незаметное на начальной стадии, минимум симптомов, шипучий аспирин в стакане вместо завтрака… А к вечеру ты уже лежишь в постели с температурой под сорок, и по ощущениям твои кости пропускают через мясорубку и вываривают в чугунном котелке над газовой горелкой — муторно и долго. Мучительно долго.       Как-то так ощущался Феликс с самой первой их встречи. Как чёртов коклюш — запах спалённого дотла леса с нотками фиалковой нежности, что забивает трахею до вязкой мокроты на корне языка, и жар во всём теле от одного взгляда чёрных глаз. Смертельная болезнь в личине вчерашнего подростка.       Он не ловил попутку, просто сидел у дороги, будто не ждал чего-то, а так, любовался заходящим за горизонт солнцем у обочины магистрали. Но Хёнджин почему-то сбросил скорость и съехал с трассы, шурша галькой под колёсами, в нескольких метрах от неизвестного ему пацана. Развёрнутая на приборной панели карта как в Лету канула, отправившись прямиком в бардачок. Зеркало заднего вида в прямом эфире транслировало начало конца.       Белая льняная рубаха, нити обрубленных джинсов бахромой болтались на щуплых ляжках, за спиной чехол гитары, в руке — увесистый дорожный чемодан (как позже выяснилось — почти пустой). Добродушная улыбка, половинящая линией экватора веснушчатое лицо, и обезоруживающий голос.       — Я еду на запад, в ЛА.       — Я тоже.       Зачем-то соврал тогда Хёнджин и открыл пассажирскую своего Корвета.       Признаться честно, если бы Хёнджин мог отмотать время назад и поехать по шестьдесят четвёртой через Канзас, как и планировал изначально, он бы ни за что не променял случайную встречу с мальчишкой на свадьбу кузена Билли в занюханном Денвере. До Денвера он, кстати, так и не доехал. Отправил открытку из Аризоны — красивую, с кактусами. И позвонил отцу, лишь когда семнадцатидюймовые шины пересекли восточную границу Города Ангелов.       Жалеет ли Хёнджин о своём проёбе? Однозначно, нет. Потому что всё, что произошло с ним после той встречи у богом забытого мотеля под заказником с табличкой Route 66, ни что иное, как судьба.       Или злой рок. Тут уж как посмотреть.

***

      Откуда ты? Чем занимаешься? Куда едешь?       Почему не полетел на самолёте? Нравится отсиживать жопу в тачке?       Что ещё тебе нравится?       А музыку любишь?       Феликс — миллиард вопросов в минуту, взволнованные веснушки на сощуренном в недоверии лице и праздное любопытство, что плещется по кайме шоколадной радужки. Хёнджин отвечает односложно — из Нью-Йорка, работаю в фирме отца, еду на свадьбу к кузену (умалчивает, что давно уже свернул не туда), боюсь летать, обожаю свой корвет и когда в нём молчат — и окидывает Феликса беглым взглядом. Мол, не хотел бы ты заткнуться.       Собственно, Феликс интерпретирует этот взгляд по-своему. Он болтает без умолку; рассказывает о Детройте и вонючей фабрике, на которой работает отец. О двух сёстрах и гипер-опекающей матери. О монтажно-строительном колледже, который он бросил ради мечты, и о работе развозчиком в пиццерии Hut.       — Не, ну а чё они хотели, чтоб кто-то батрачил на них с утра до ночи за три с половиной бакса в час? Мне даже на ремонт мопеда не хватало…       Жаркий пустынный ветер разносит обиду его голоса над покрытым мглой штатом Миссури, треплет пшеницу волос — Феликс расслабляет лицо, отпуская призраков прошлого. Возможно, иногда достаточно просто признаться незнакомцу-попутчику в том, что вся твоя жизнь дерьмо, чтобы дышать стало легче.       Хёнджину вот легче не становится…       От Феликса пахнет дымом костров, древесной корой и опасностью, что щекочет рецепторы едва уловимым флёром фиалок. Омеги так не пахнут, а к себе подобным, альфам, Хёнджина никогда не тянуло. Но Феликс… он не похож на альфу. Как, впрочем, и на омегу.       И всё же…       Ни один феромон не действовал на Хёнджина так, как действует сейчас запах сидящего рядом Феликса — хочется остановить тачку и ткнуться носом под челюсть, и вместе с тем хочется высадить его здесь, ночью в глуши, и никогда больше не видеть. Хёнджин никак не может определиться, чего из этого ему хочется больше.       Мимо последней надеждой проплывает выцветший под лучами солнца и покорёженный временем щит.       Добро пожаловать в Маунт-Вернон!       Он ещё может свернуть за Питтсбургом на Канзас, там по западной границе штата всего пару часов сверху. Пропустит мальчишник, но успеет аккурат к венчанию, даже сменит протёртые варёнки на костюмные брюки и сделает начёс — Пресли, будь он жив, обзавидовался бы!       Он ещё может…       Не может!       Феликс оборачивается, белый лён его рубахи липнет второй кожей к грудине, едва не вспарывается острыми горошинами сосков. От его улыбки, от заискивающих интонаций в голосе — от всего его вида и какой-то непередаваемой ауры — между собственных рёбер неприятно скрежещет. Кончик розового языка облизывает губы. Феликс тычет пальцем в сторону огней впереди, справа.       Огромная вывеска мотеля, пустая парковка в свете пары на ладан дышащих фонарей. Неон наполняет чернь зрачка мягким отсветом розового и сиреневого — чем не фиалки? — а Феликс задорно хлопает в ладоши:       — Что ж, остановимся здесь! У меня уже задница устала.       Хёнджин открывает рот, чтобы ответить что-то в духе Терпи, но слово скатывается булыжником по горлу и брякается аккурат в пустой желудок. Руль до упора вправо; на парковку они заезжают с визгом шин и под аккомпанемент из лая окрестных собак.       В мотель Феликс, однако, не идёт. Поправляет обвязанную вокруг бёдер джинсовку и, прихватив гитарный чехол, отправляется к кабаку по соседству. Бросает в темноту ночи:       — Заработаю нам деньжат на ночлег.       Его чемодан остаётся в багажнике, а Хёнджин как привязанный топает следом, хотя его никто даже не звал. Что-то внутри заставляет закрыть машину и нагнать пацана уже на входе.       Что-то, чего Хёнджин не смог бы объяснить самому себе даже спустя многие годы.

***

      Феликс хорошо поёт.       Хорошо и много.       Он насвистывает себе под нос набившую уже оскомину за это лето The time of my life Билла Мидли. Он перебирает пальцами струны гитары, обнимая почти любовно жёлтый лакированный бок, и мурлычет на собственный лад Take on me — от диско-версии A-Ha не остаётся и следа. Он улыбается поплывшим в углу дамочкам; на них модные лосины вырвиглазных оттенков, на лице Феликса — оттенок едва ли скрываемой насмешки. Не злой, скорее, даже добродушной. Такой, из разряда Прости, малышка, ты так хороша, но этой ночью я уже занят.       Усатый кабан в засаленной кожаной жилетке облегчённо выдыхает, обнимая свою спутницу, когда Феликс переводит взгляд на Хёнджина. Кружка светлого липким боком холодит ладонь. Под взглядом Феликса кожу почти подпекает, как в знойный полдень где-то на трассе Аризоны — там они окажутся только завтра, если этой ночью Хвана не порубят на куски. Печёт же прямо сейчас — тело контрастно покрывается мурашками, а желание снять с себя пару слоёв эпидермиса вместе с косухой так и зудит внутри.       Лёгкий наклон головы к плечу; светлые пряди игриво прячутся в распахнутый ворот белого льна. Феликс прищуривается — в ноздрях фантомно раскрывается целый букет ароматов, но главный среди них… фиалка. В голове яркие вспышки калейдоскопа: сочная зелень стеблей, крошечные листья, россыпь нежно-фиолетовых бутонов. Безграничность фиалкового поля обрывается запахом костра и пылающим алым, что выжигает чащу леса.       Феликс небрежно хмыкает — как монетку в воздух подбрасывает. Орёл или решка — не важно. Любая ставка бессмысленна: Хёнджин уже проиграл. Альфа за рёбрами прижимает уши и покорно виляет хвостом, а Хёнджин… впервые в жизни чувствует, как на нём сыреет бельё.       Законы природы игнорируются как явление. Под пристальным взглядом Феликса Хёнджин, биологический альфа, течёт.       Кривой излом улыбки, чужой веснушчатый нос смачно тянет потяжелевший воздух. Феликс блаженно прикрывает веки и подушечками пальцев ласкает гитарный гриф. Тесный зал кабака наполняется мелодией и вкрадчивостью низкого баритона. Бон Джови бы сдох от восторга услышь он свою Livin' on a Prayer в оригинальном исполнении на манер кантри-баллад.

***

      — Что ты такое?       Спрашивает Хёнджин, едва за ними закрывается дверь мотельного номера. Две кровати, один неработающий телевизор, напольный вентилятор за доплату в десять баксов и микро-коробка душевой кабины. Феликсу заплатили достаточно. Достаточно, чтобы остановиться тут не меньше, чем на неделю. И Хёнджин, если честно, вообще не имеет представления, как ему удалось договориться на этот импровизированный концерт.       Но что-то подсказывает (и, нет, это не логика), что ответа ни на один из своих вопросов Хёнджин сегодня не получит. Потому что Феликс улыбается какой-то по-особенному мягкой улыбкой — так улыбаются любящие матери на вопросы своих непонятливых дошколят — и легонько касается его плеча. По позвоночнику будто разряд пропускают.       — Ложись спать, Хёнджин. Завтра тебе снова за руль.       Он скрывается за облупившейся дверью ванной, а Хван чувствует на своих плечах всю усталость этого дня.       По-хорошему, ему бы тоже помыться и сменить бельё. Но об этом он подумает утром, когда в его голове не будет звучать заевшей пластинкой хрипловатый низкий голос, а перед глазами не будет стоять картинка полуобнажённого Феликса в одном полотенце, обмотанном поверх бёдер, и со стекающими по литой грудине каплями воды.       Впервые за долгое время Хёнджин спит глубоким ровным сном, прерываемым лишь редкими проблесками сновидений. В каждом из них Феликс улыбается ему и нежно перебирает пальцами чернь волос.

***

      Хёнджин просыпается с болезненным стояком и полный решимости попрощаться с Феликсом, чтобы двинуть через Канзас на Денвер. Церемонию он пропустит, но, если будет гнать без остановок, то чисто теоретически успеет к банкету, и отец его не придушит. О произошедших накануне аномалиях собственного организма он предпочитает не думать — списывает всё на усталость и перегрев от палящего солнца.       Пропитанная запахами теснота номера окутывает и отзывается новой волной возбуждения, что разливается по всему телу и отдаётся пульсацией где-то в промежности. Блядство. Стиснутые челюсти, попытка в дыхание и не обоссаться по пути до ванной. Почти успех!       Соседняя кровать пуста. За рёбрами разрастается едва ли не спасительное ощущение: надежда на то, что Феликс самоустранился — не дождался, нашёл более разговорчивого попутчика, да пусть его хоть койоты пожрут, не принципиально. Хёнджину нужно отделаться от этого пацана!       Холодный душ смывает липкие отголоски прошедшей ночи. Хван переодевается в чистое и оставляет пропахший лесным пожаром и фиалками номер. Где-то в этом запахе угадывается его собственный феромон — щекочущая пряность кайенского перца и нотки горького шоколада.       Припаркованный одинокий Корвет встречает солнечными бликами, что отскакивают от полированного бургунди, и ещё более солнечной улыбкой.       Койоты его всё-таки не пожрали. Что ж…       Феликс мостит стянутые джинсами-скинни бёдра к капоту и тянет шуршащий бумажный пакет — полупустой Dunkin’ Donuts намекает на то, что один пончик он уже заточил — и картонный стаканчик с кофе.       — Не знал, какой взять, но ты похож на того, кто выбрал бы классический американо. — лёгкость насмешки вместо сахара. Хёнджин осторожно забирает стакан. — Уже остыл… ты всегда так долго спишь?       Вопрос больше риторический, поэтому Хёнджин делает глоток — заготовленная ещё в номере речь горчит на корне языка мерзким послевкусием дешёвого кофе из автомата — и мнёт в руке бумагу мешка. Молча разглядывает мальчишку.       На Феликсе застиранная футболка с выцветшим принтом Iron Maiden (Стив Харрис то ли молью проеден, то ли пытается частично съебаться отсюда через мелкие дырочки в хлопке), из растянутой горловины торчат цветастые бусики — свободолюбивые хиппи шлют привет. Он хлопает ресницами, словно выжидая чёрт знает чего, а в ноздри вбивается тонкий аромат фиалок.       Это точно болезнь — не иначе!       Слизистую стягивает чужим феромоном будто плёнкой, температура повышается нефантомно, с днища брюшины поднимается пламя. Зажатый в руке пакет брякается на разгорячённый асфальт. Ему бы бежать не оглядываясь, но Хёнджин дурак — вместо всех придуманных слов он выдавливает из себя набор междометий:       — У тебя… тут… это…       И касается костяшками пальцев уголка чужого рта.       У Феликса следы сахарной пудры на губах и щеке, а Хёнджин ловит себя на мысли, что хочет попробовать на вкус его веснушки. Он быстро одёргивает руку, будто током шарахнуло, вытирает белый след о боковой шов на штанине — он бы и слизал, да уши уже и так припекает. И вовсе не от солнца.       Феликс как-то чересчур понимающе хмыкает, облизывает губы — преступно медленно и с полным осознанием того, какой эффект он производит. В чёрных колодцах зрачков плещется что-то опасное, но столь притягательное — так и тянет в них утопиться. И, пока Хёнджин силится отлепить свой взгляд от этих губ, Феликс делает шаг в сторону, поднимает пакет с пончиком и ловко обходит тачку.       Мелкая ладошка вцепляется в ручку пассажирской, Феликс щурится довольной кошкой на весеннем солнцепёке:       — Завтракай и погнали.       Осекается, рассматривая зависшего как заставка неработающего нинтендо Хвана, добавляет почти снисходительное:       — Если не передумал, конечно.       Слова падают монеткой в приёмник игрового автомата. Хёнджин не игрок, но ставит на кон последнее.       Отец его всё-таки придушит.

***

      Они не разговаривают.       Выжженная солнцем пустошь Оклахомы тянется бескрайним невзрачным пейзажем по обе стороны от трассы. Много жёлтого, все оттенки коричневого, редкий зелёный и тот будто под слоем пыли. Рик Эстли с застрявшей в магнитоле кассеты грозится никогда не оставлять их (Хёнджин с ним уже третий месяц никак не доедет до автосервиса), а Феликс хрипло мурлычет себе под нос.       Горячий ветер играется с рваными прядями волос, растягивая за Корветом фиалковый флёр. Хван впивается в руль до натянутой на костяшках белеющей кожи и старается держать под контролем собственный феромон.       И всё это… со стороны кажется почти нормальным путешествием, с одним исключением — ни в какой ЛА Хёнджину не нужно! Он до сих пор ломает голову в попытках разгадать, какая неведомая сила заставляет его всматриваться в приевшийся пустынный горизонт и терпеть босые ноги Феликса на торпеде Корвета.       У меня коленки затекли — заныл, едва они пересекли границу, оставив позади Миссури.       Кажется, задница скоро квадратной станет — шутил, когда трасса вильнула, огибая Талсу. То, что его идеально круглой жопе пара часов спокойного сидения никакой квадратностью не угрожает, Хёнджин озвучивать не стал.       Я не чувствую ног — канючил где-то между Бристо и Страудом. На этом моменте Хёнджин окончательно сдался, а заношенные кеды Феликса остались стоять на коврике у пассажирского сидения.       Хван выжимает педаль газа и поправляет солнцезащитные очки. По его подсчётам осталось часа три до границы с Техасом и ещё столько же до Нью-Мексико. Это при самом позитивном раскладе — если топлива хватит. Делать остановки в Оклахоме, даже для дозаправки, он не планирует. Земля коренных индейцев, где каждый третий считает себя племенным потомком краснолицых, а остальные или баптисты из общины, или консервативные республиканцы, или просто повёрнутые на родео шизики — не то место, где хотелось бы задерживаться надолго. Но его планы традиционно ебутся во все щели.       Феликс, усиленно сдерживавший себя и свой необъяснимый феромон (или Хёнджин уже успел привыкнуть к этим чёртовым фиалкам, будто в носу у него проросли), начинает ёрзать. Не обращать внимания не выходит физически — джинса скрипит о кожаное кресло, Феликс скрипит зубами, а Рик Эстли лишается лучшего бэквокала за всю историю.       — Чего?       Хёнджин бросает косой взгляд, когда копошение становится не только заметным, но и почти физически ощутимым. Если он ещё раз шваркнет пяткой по торпеде, Хван его высадит прямо тут!       Не высадит, конечно, но это всё ещё не то, с чем внутренний альфа готов был бы так легко примириться.       — Мне в туалет надо.       Стрелка спидометра решительно стремится к нулю, щёки Феликса — впервые за эти сутки — вспыхивают румянцем подобно алому отблеску клонящегося к горизонту солнца. Он что, стесняется поссать у дороги? Серьёзно?       — Найди заправку, у нас бензин скоро кончится. Ещё я хотел поесть и размять кости. И нужно купить колу и… может, что-то из снэков в дорогу.       Он всё тараторит и тараторит. И очень сильно похож на обыкновенного пацана. А Хёнджин пропускает момент, когда в чужой речи успело появиться столь неприметное, будто там ему и место, «у нас». И когда он успел снова набрать скорость, ведомый каким-то неосязаемым, но слишком сильным, внутренним инстинктом. Природная псина лишь кончиком носа уловила распускающиеся в спалённом дотла лесу фиалки и уже подталкивает Хвана выискивать глазами любой намёк на придорожное кафе или заправку.       А ещё…       Это точно самообман или галлюцинация, но в таком состоянии — слегка смущённом и по-человечески уязвимом — запах Феликса раскрывается совершенно иначе. Нет, от него пахнет так же, как и прошлым вечером в баре, как и ночью в номере, но действует его феромон будто бы… мягче?       Словно Хёнджина просит кто-то близкий, кому он вроде и мог бы отказать, но сам слишком сильно хочет помочь.       У него капитально потёк крышак!       Надо поскорее добраться до Лос-Анджелеса и распрощаться с этим чудилой.

***

      Ближайшая заправка с небольшим магазинчиком и кафетерием на пару обшарпанных столов встречает их где-то под Эдмонтом. Запах бензина, подгоревших булок хот-дога и приторно сладкая ваниль омежьего феромона. Хёнджин расплачивается за полный бак, а удовлетворивший базовые людские потребности Феликс скупает половину запасов читоса и флиртует с кассиршей.       Девчонке от силы дай бог восемнадцать. Она растекается по витрине с сосисками и какими-то заветренными котлетами, торчащими между кусочками подсохшего кукурузного хлеба. Закуски в этом месте неаппетитные, и девка такая же. Но Феликсу это совершенно не мешает вести непринуждённую беседу. Ванильная девица поливает кетчупом хот-дог и рассказывает, что у её отца ферма на юге штата, и что в детстве она мечтала разводить кур.       Хёнджин почему-то хочет открутить ей голову вместе с этими массивными пластиковыми серьгами.       Может, дело в том, что её запах — густой, концентрированный, словно у неё вот-вот начнётся течка — не заводит внутреннего альфу, а лишь вызывает желание заткнуть нос чем-то вроде ватных тампонов. А, может, в том, как легко и непринуждённо, почти по-свойски, болтает с ней Феликс. Лыбится во все тридцать два и подмигивает, оставляя на чай почти половину от стоимости этой убогой жрачки.       Когда они выходят на улицу, солнце уже румянит пустынную твердь горизонта. Хван делает несколько глубоких вздохов и перекидывает пакет с чипсами из руки в руку. Нервное напряжение потихоньку отступает. Придушить больше никого не хочется, разве что треснуть самому себе за несдержанность.       — Ты разозлился.       Феликс не спрашивает — констатирует факт. Прожёвывает кусок хот-дога, на ходу комментируя с набитым ртом Фкуфно, и усаживается на переднее сиденье. Пыльные босые ступни выныривают из видавших виды кедов и по-хозяйски закидываются на приборную панель. Отмывать потом сам будет!       — Нет. С чего бы…       Врёт Хёнджин и заводит двигатель.       Надо успеть убраться отсюда до наступления ночи, если они хотят заночевать где-то, где нет потомков вчерашних ковбоев и продажных шерифов. Власть в этих штатах номинальная: они спокойно закроют глаза на то, что местные опять обнесли и зарыли в пустыне каких-то проезжих идиотов.       — Когда ты нервничаешь, ты пахнешь по-другому…       Хван вздёргивает вопросительно бровь. Свою природу — альфу — он не скрывает, но и показывать лишний раз не хочет. Тем более, что сам Феликс всё ещё остаётся для него каким-то нерешаемым ребусом.       — …внутренней борьбой.       Бумажка от хот-дога отправляется в крохотный карман джинсов, а сытый и довольный Феликс скрещивает руки за головой и растягивается на сиденье. Лениво зевает, как объевшийся сметаны котяра. Обманчиво расслабленный голос и спрятанная между гласных угроза:       — Зря воюешь. Ты же знаешь, что уже проиграл.       Хёнджин не отвечает.       Впереди кроваво-алым горит полоса заката.

***

      — Уже поздно.       Феликс озвучивает очевидное. Усыпанная звёздами гуашь неба над Техасом подтверждает его слова своей глубокой чернотой.       Хёнджин молчит — слушает ночь, что обвивает плечи и треплет волосы порывами тёплого ветра. Рик Эстли заебал ещё на выезде из Оклахомы. Радиоприёмник перебивает свист ветра в ушах — трещит помехами громче и громче по мере приближения к крупному городу. Феликс продолжает капать на мозги.       — Я хочу спать.       — Спи.       Хван ожидает почувствовать щекочущий ноздри запах фиалок, но ночь всё также пахнет распластанной по обе стороны от дороги пустыней, сухой взвесью пыли и лёгким отголоском горящей хвои.       Феликс злится?       Если и так, то Хёнджину он этого старается не показывать. Поджимает коленки к груди, обнимая себя руками, и отворачивается. Хм… что-то новенькое. А как же его чудодейственная сила убеждения? Неужто решил так просто сдаться?       Молчание затягивается.       Не то чтобы до этого у них была оживлённая беседа — с момента остановки в Эдмонте они не сказали друг другу ни слова, а это без малого четыре часа. Но сейчас безмолвие ощущается давящим, слишком тяжёлым — будто бетонной плитой к плечам приложило, а ноги уже по колено увязли в болоте.       Хван оборачивается, цепляет на ходу с узкого заднего сидения — в Корвете оно больше номинальное и служит вторым багажником — собственную кожаную куртку, накидывает на притихшего Феликса. В ответ получает только остриё брошенного искоса взгляда.       — Ветер прохладный. — поясняет Хёнджин и хочет прикусить себе язык, но зачем-то вываливает наружу всё содержимое черепушки: — Потерпи пару часов, я не хочу останавливаться на ночь в Техасе. Заночуем в Нью-Мексико, а пока ты можешь поспать, осталось недолго, правда.       Будто оправдывается.       Лесная гарь выветривается и сменяется ненавязчивым фиалковым флёром. Совсем неуловимым, словно где-то в соседнем саду зацвели и до тебя только ветер их аромат доносит. Феликс улыбается, натягивает на плечи куртку, кутается в неё как в плед, и бубнит из своего импровизированного кокона:       — Спасибо, Хёнджин.       Мимо проносятся огни Амарилло. В радиоэфир пробивается скрипучий голос Эксла Роуза. Добродушное приветствие, намёк на скрытую в проигрыше между куплетом и припевом наёбку.       Welcome to the jungle       Watch it bring you to your knees       Феликс прикрывает веки и выглядит как ангел. А Хёнджин чувствует, как плотнее стягиваются метафорические путы вокруг.       Он уже на коленях перед этим мальчишкой.