Route 66

***

      Граница с Техасом остаётся немногими милями позади. Звёзды на небе мерцают размеренным сиянием, а Феликс тихонько посапывает во сне и причмокивает огромными губами.       Интересно, что ему снится?       Хёнджин с трудом промаргивается, постепенно увязая в каком-то неспешном потоке мыслеобразов. Мозг ощущается пропёкшимся до состояния кашицы размякшим картофелем — хоть сейчас доставай и пускай на принглс.       Под ступнёй жалостливо поскрипывает педаль газа. До Альбукерке пилить и пилить по прямой, а Хвана уже буквально вырубает. В целом сойдёт любой небольшой городок вроде Тукумкари или Ньюкирка. Хёнджин, не обращая внимания на дорогу, бездумно вперивается в темноту зрачками и залипает в собственные мысли, из которых вытаскивает постепенно нарастающий неприятный звук. Как будильник, но такой… будто не на прикроватной тумбочке, а из соседней квартиры.       Мотор дребезжит подобно ведру с болтами и гайками, сиденье под задницей вибрирует, из-под капота пробивается сизый дым. Двигатель глохнет быстрее, чем мозг успевает послать команду руке повернуть ключ зажигания — пальцы так и остаются на руле, а ночная тишина нарушается лишь нескладным кряхтением.       И это уже не тачка.       Феликс продирает слипшиеся ото сна веки и бестолково пялится. Переводит недоумевающий взгляд с Хвана на дымовую завесу, что скрывает от глаз темень придорожного пейзажа у трассы 66. Светлая бровь слегка вздёргивается, лицо — подвисшая заставка игрового автомата. Веснушки застывают что звёзды на чёрной глади неба.       — Э…       — Приехали.       Чересчур спокойно констатирует Хёнджин и выходит из машины.       Задеревеневшие мышцы ломит и неприятно покалывает, ветер приносит завывание койотов из пустыни — к усталости постепенно добавляется страх, пробуждает уснувшие инстинкты и заставляет хоть как-то шевелить остатками извилин в башке.       Вот же… блядство!       Нервозность, в отличии от сдохшего движка, набирает обороты. Хван закатывает рукава рубахи — клетка узора комкается в локтях — и поднимает идеально отполированный металл. Под капотом в развеивающихся серых клубах дыма всё выглядит так же, как и до начала поездки, и определить причину поломки без фонаря и базового курса механика просто не представляется возможным.       Точно, блять, приехали.       Пассажирская захлопывается почти бесшумно. Кеды шаркают по асфальту, яркий луч фонаря вспарывает ночную тьму. Феликс, вставший по правую руку, подсвечивает небольшую лужицу, что растекается по днищу под покрытым масленым налётом двигателем. Прицокивает звучно — язык пружинит о нёбо и звонко отскакивает от верхнего ряда зубов. Диагноз звучит почти утешительно:       — Фильтр по пизде пошёл. Заменить и все дела.       — …и все дела.       Инертно повторяет Хван.       Они на трассе в глуши ночью. Вокруг ни одной живой души, кроме завывающих койотов и притаившихся в каменистой почве гремучих змей. И поблизости ни одной автомастерской! Действительно, делов-то.       Хёнджин чувствует, как кровь приливает к лицу, как встаёт на дыбы дремлющая всю дорогу псина. Ещё немного и из ушей повалит пар, как от перегретого мотора. Кисти смыкаются в кулаки, челюсти скрипят уже нихуя не метафорически. Феликс косится на него и только плечом дёргает, мол чё такого-то.       — И где нам по-твоему найти этот фильтр?!       Слова прорываются сквозь стиснутые до скрежета зубы. Хван шипит, раздувает ноздри, но изо всех сил пытается себя контролировать. Воздух вокруг почти искрит и напряжение выходит наружу несдержанной волной феромонов. Густая топь шоколада и ярость в остроте кайенского перца.       Феликс даже носом не ведёт. Был бы омегой, давно бы припал к земле и заскулил, поджав уши. Другой альфа бы на такой выпад ощерился, но реакция Феликса больше характерна для беты, вот только…       Уголок чужих губ чуть подёргивается в намёке на улыбку. Ночной воздух полнится сладковатым свежим запахом цветов — перед глазами бескрайний зелёный простор, весь усеянный как полотно картины брызгами фиолета. Феликс с осторожностью касается плеча, душит расслабляющим феромоном и вкрадчивостью низкого голоса:       — Расслабься. Я что-нибудь придумаю.       И это почти срабатывает.       Хёнджин ощущает, как напряжение уходит из тела, оставляя после себя пустоту с послевкусием злобы.       Он злится.       На себя. На Феликса. На предательницу-машину, но больше всё же на Феликса.       Рот ломается подобием ухмылки, сдерживаемая агрессия рвётся наружу потоком обвинений и матом:       — Ты?! Ты придумаешь? Что ты можешь придумать?! Мы в какой-то жопе, у обочины, где нет буквально нихуя! И если бы не ты, меня бы здесь тоже не было!       Ответное спокойствие в голосе — удушающий газ, забивающий трахею. На лице Феликса не дрогнет ни мускул, а Хёнджину каждое слово что удар по почкам. Увесистыми пинками вколачивается правда, разрезая ночь на куски.       — Да, ты мог бы сейчас пить односолодовый виски на свадьбе своего кузена… в Денвере. Но вместо этого ты везёшь меня в ЛА.       По шкале от нуля до «я готов зарыть его под тем кактусом» Хван находится где-то посередине. В руках тремор, нижняя челюсть ходуном ходит, ноздри раздуваются на манер тех гигантских надувных кукол-зазывал у торговых центров — его уже откровенно трясёт. Но не от злости — от бессилия. От ощущения собственной никчёмности и той власти, которую над ним имеет этот пацан.       Стоит рядом, губу пожёвывает. Дилемма не ахти какого уровня. Сказать — не сказать. Фильтр такой же хуёвый, как у хванового Корвета. Феликс добивает:       — Я знаю, что ты соврал мне — видел прочерченный маршрут на карте, когда садился в твою машину. И заметь, Хёнджин, я не вынуждал тебя останавливаться. Я не просил отойти от своих планов. Я просто сказал, что мне нужно в ЛА.       Пальцы впиваются в горловину футболки. Хван тянет вверх, нос к носу практически сталкивается, едва ли зубами не клацает у чужого лица. Феликс не вырывается, но и феромоны в ход больше не пускает. Терпит приступ агрессии альфы, будто не впервой, будто привык давно к подобному. Безразлично хмыкает, наблюдая, как кривится от ярости табло Хёнджина, как он брызжет слюной, буквально выплёвывая желчь слов в чужое веснушчатое лицо.       — Да кто ты, блять, вообще такой?!       — Я не знаю…       Отрешённо и слишком глухо.       Феликс — вечная мерзлота Северного Ледовитого в пустом взгляде, запах пыли с дорог на футболке и едва различимый шелест дыхания, что обжигает хвановы губы.       — Давай я помогу тебе с машиной в благодарность, и дальше ты сможешь ехать куда угодно. Один.       Не сможет.       Хёнджин уже точно не сможет.       Он смаргивает подступившие к уголкам глаз слёзы /бессилие, отчаяние и усталость — всё в них/ и впечатывается в чужой рот своим. Просто прикладывается губами и тянет Феликса к себе. И ждёт…       Феликс не отвечает. Только дышит рвано, окутывает вуалью фиалкового аромата и даже не шевелится. Хван чувствует, как дрожат его губы. Ощущает жар каждого выдоха и солёную влагу с чужой щеки. Феликс тихонько всхлипывает в ответ — такой же уставший и потерянный, а Хёнджин на пробу сминает нижнюю и это…       Хвану будто резьбу срывает.       Он душит ответно взбунтовавшимся феромоном и целует Феликса не в меру рьяно, ошалело — не сдержанно. Так, словно ни разу в жизни ни с кем не целовался и вот, дорвался наконец-таки.       Феликс укладывает небольшие ладони на его талию и пальцами мнёт рубаху. И осторожно приоткрывает рот, впуская настойчивый язык. Он не пытается вести в поцелуе — скорее, поддаётся, принимая навязанные правила игры. Хёнджину же хочется заскулить от того, насколько это приятно и безнадёжно одновременно. Он негромко стонет и готовится развалиться на куски, когда Феликс проводит ладонями по его бокам и плавит рёбра под слоем одежды.       Это слишком… слишком неправильно и желанно. А на то, чтобы остановиться, сил решительно нет. Они все ушли на внутреннюю борьбу с собой и бестолковую злобу на этого мальчишку, что так покорно терпит его посягательства, отвечая лишь нескладным причмокиванием и чуть плотнее впивающимися в бока пальцами.       Хван бы целовал его и целовал, но кислород в лёгких заканчивается, а шум покрышек по асфальту вынуждает отстраниться.       — Чё, голубки, тачка заглохла?       Рыжая щетина на обрюзгшем лице, взгляд соседского шалопая и ковбойская шляпа. Водитель пикапа кивает на прикидывающийся грудой металлолома Корвет, а Хван прикрывает широким разлётом плеч фигурку Феликса.       Водила — техасский рейнджер на минималках — добродушно посмеивается, пускает по ветру табачный дым и обнадёживающее:       — Помощь нужна?

***

      Феликс сидит в кузове пикапа и развлекает местного фермера игрой на гитаре. Из Корвета не слышно, но Хёнджин впивается в руль болтающейся на хвосте-тросе тачки и наблюдает за тем, как большие губы шевелятся, складывая слова песни. Что-то из кантри-рока. Или Долли Партон, будь она неладна. Но главное — Рыжая Борода доволен и буксирует их до ближайшей мастерской.       А ещё…       Феликс смотрит на Хвана и раз через раз подмигивает или улыбается, словно всячески пытаясь показать, что не злится за этот «инцидент на трассе». Почему-то от этого становится спокойнее.       Может быть, потому что Феликс выглядит и впрямь уставшим, но без тени расстройства или сердитости. Надо ж было быть таким идиотом — о чём он только думал, когда целовал мальчишку. На девственника Феликс не похож, но… но, блять, Хван Хёнджин, тебе двадцать семь, ты — взрослый, состоявшийся альфа, а напал на пацана сначала с обвинениями, потом с приставаниями до кучи.       Но, в своё оправдание — когда Феликс перебирает кончиками пальцев струны и покусывает мягкую нижнюю, у Хёнджина нефантомно покалывает губы. Хочется этот поцелуй повторить. Только не так, а…       Боже, он бредит!       Как же хочется, чтобы Феликс целовал его в ответ. Чтобы наслаждался этим моментом. Чтобы не сдерживался, оторопев от чужой наглости, и не «позволял» (это удел омег, а Феликс никакой нахрен не омега) — «брал своё». Откуда такое глупое желание, Хван не в курсе и заморачиваться на эту тему не планирует. Не посреди ночи в пустынной тьме штата Нью-Мексико на шоссе 66. Но что-то подсказывает, что Феликс может быть куда более раскованным и требовательным.       И его запах… эти фиалки среди лесного пожара.       Чёрт!       Это сейчас ему не мерещится?       Феликс ласкает подушечками гитарный гриф, смотрит прямо в глаза Хёнджина, облизывает уголки рта и просто подмигивает. А Хван чувствует, как в штанах становится влажно. Внутренний альфа лишь пристыженно поджимает хвост и тихонечко поскуливает. Что за чертовщина вообще с ним творится?       Хёнджин жмурит веки и плотнее стискивает челюсть — ёбанное наваждение не прекращается: нутро обдаёт жаром желания, низ живота скручивает от пульсирующей боли, и феромоны рвутся наружу мощной волной. Густой, как топлёный горький шоколад. С нотками пряности кайенского перца. Пикантно, остро и слишком… нуждающеся.       Глаза Феликса распахиваются, кадык прокатывается по шее, когда он сглатывает, и почему-то стыдливо прячет взгляд. Но перед тем, как чужое лицо скрывается за растрёпанной чёлкой, Хван успевает заметить улыбку. Скорее — ухмылку, что-то между робостью и самодовольством, если так вообще возможно улыбаться. Краешек рта вздёргивается к уху и тут же возвращается обратно. И столько в этом жесте чего-то… чертовски притягательного.       Хотя… чертовский там весь Феликс, сам по себе.

***

      — Молли, открой дверь! Я знаю, ты там! Открывай, старая грымза!!!       Рыжая Борода тарабанит по стеклу и металлу запертого входа. Крошечный мотель на подъезде к Ньюкирку, от ресепшена осталась пыль на витражных окнах и ржавчина, что проела до основания дверные петли. За тёмными разводами поверх разноцветного стекла виднеется кусок лобби и стойка.       На востоке рассвет уже вылизывает линию горизонта огненно-рыжим языком, солнце красит облака маджентой — синева ночи расползается по небу, прогоняемая первыми лучами. Феликс кутается в хванову куртку и сжимает в ладонях ручку гитарного чехла. Вымотанный с дороги и сонный, с запылёнными веснушками на лице он похож на помоечного кота.       Хёнджин и сам вряд ли многим лучше, но это его сейчас вообще не волнует. Сейчас ему позарез надо снять им комнату, чтобы отоспаться и к десяти загнать тачку в сервис, который посоветовал фермер.       Дверной замок скрежещет проржавевшим механизмом. С порога на них обрушивается мерзкий запах табака — феромоны альфы бьют в нос похлеще правого апперкота Тайсона — и отборный мат басовитым голосом:       — По колымаге своей так тарабанить будешь, скотина! Сломаешь дверь, выставлю как за полную реставрацию! И вообще…       Грымза Молли по комплекции напоминает двухкамерный холодильник и заслоняет собой весь дверной проём. С виду не настолько уж и старая, кстати, но с подбитым жизнью на Среднем Западе лицом и первой проседью в чернющей копне волос. Она кривит и без того неприветливую физиономию и пыхает носом. Втягивает воздух, принюхиваясь, и по пути разглядывая Хёнджина, стоящего прямо за спиной Рыжей Бороды и Феликса. Точнее его лохматую макушку, что торчит из-за хванового плеча.       Фермер хоть и бета, но даже он чует неладное — втягивает голову так, что мочки ушей на плечах лежат. А с порога уже прицокивают и звучно схаркивают под ноги. Дверь готовится быть вмазанной в табло Рыжей Бороды — Молли впивается в металл торца и припечатывает напоследок:       — Номеров нет! Убирайся, Бобби, и суккуба этого забери!       Хёнджин следит взглядом за её кивком — оборачивается на Феликса. Тот лишь устало улыбается, обдаёт волной феромона что огнедышащий дракон пламенем, приправляет привычный сиплый бас интонацией в духе «попизди мне ещё тут»:       — Плачу по двойной ставке. Моему другу нужно выспаться, я… посплю в машине.       Вот ещё!       Хван хочет ляпнуть что-то в противовес, мол никаких ночёвок в его сломанной тачке, но рта раскрыть не успевает. Хозяйка мотеля меняется в лице: пухлые щёки сереют и словно набравшись веса ползут по направлению к вырезу на рябом халате, глаза округляются, полоска поджатых губ дрожит в опущенных уголках. Её феромон тяжелеет, будто в курильной комнатушке при большом офисе все сотрудники разом собрались на перекур после поджигающего жопы собрания.       Рыжий переводит растерянный взгляд, как болванчик крутит башкой туда-сюда. Шепчет заискивающе:       — Молли, бабки тебе лишними точно не будут. Дай номер до утра, чего ты упёрлась?       Честно, Хёнджин не понимает, что из этого срабатывает лучше — упоминание цены или дипломатические способности Феликса (от его феромонов внутренний альфа Хвана уже давно припал к земле и прикрыл лапами морду). Но дверь перед ними с неохотой открывают, впуская в тесное фойе мотеля.       Феликс безразлично хмыкает и проходит первым, а фермер пропускает Хёнджина следом за ним и с неприкрытым восторгом причитает в спину:       — Вот это пацана ты себе выбрал.       Как будто у Хвана действительно был выбор.

***

      В номере нет ни телевизора, ни тумбочек, ни душа — ничего лишнего — одна кровать, и Хёнджину едва удаётся убедить Феликса, что на полутора метрах ширины несколько часов они уж как-нибудь потеснятся. Но тот и не спорит особо. По ощущениям, последние его силы ушли на переговоры с придирчивой Молли.       Что это вообще такое было?       У Хвана миллиард вопросов в башке, а у Феликса ноль вменяемости в сонном взгляде. Он даже не спрашивает, где здесь можно помыться — ставит в угол чехол с гитарой и как есть, прямо в одежде, заваливается на край кровати. Чуть позже Хёнджин стаскивает с отрубившегося мальчишки кеды и накрывает босые стопы уголком застиранного покрывала. Сам укладывается рядом, осторожно настолько, чтобы не задеть ненароком.       Хвану не страшно, скорее — тревожно. Неведение скручивается как змея кольцами прямо в грудине, заставляет перебирать в голове фрагменты, начиная с их встречи. Феликс в одном прав: он не просил Хёнджина останавливаться, не уговаривал его подвезти — он просто сказал, что едет в ЛА. Хван сам в тот момент изменил свои планы, никто его за язык не тянул, но будто что-то неосязаемое подталкивало к такому решению. Что-то не столь мощное, как этим утром в мотеле, и даже не внешнее, а…       Что-то внутри него самого так откликнулось на Феликса.       И это пугает даже больше, чем мистическая сила чужих феромонов. Потому что с этим желанием бороться бессмысленно — оно уже часть Хёнджина, нравится ему это или нет.       Феликс пускает слюну на соседнюю подушку, сладко причмокивает губами и морщит веснушчатый нос. Хван легонько поправляет пряди волос, что щекочут чужое лицо, и переворачивается на другой бок.       Собака за рёбрами тихонечко поскуливает и виляет хвостом.

***

      — Если ты не против, — Феликс обнимает губами пластик трубочки, делает небольшой глоток. Кадык неспешно прокатывается по шее — Хёнджин пытается не залипать. Он уже не против примерно… всего. — Давай найдём мотель с душем, когда закончат ремонт? Очень хочу помыться.       Хван тоже очень хочет… например, раскроить себе висок об угол столика на террасе единственной во всём Ньюкирке закусочной. Солнце пропекает иссушённую каменистую землю, на небе ни облачка, а горячий ветер несёт вихры песка над асфальтом дороги. На противоположной стороне улицы бабулька лет восьмидесяти готовит к открытию какую-то лавку оккультных товаров.       Ну хоть не магазин «Всё для рыбалки» — уже считай успех.       — Обязательно найдём.       Соглашается вслух Хёнджин и продолжает гонять льдинки по пластиковому стакану. Завтрак выдался вполне сносным — местные бургеры с омлетом зашли на ура, а от кукурузного салата желудок до сих пор довольно мурлыкает, переваривая. Замена фильтра в соседствующей с мотелем мастерской обошлась дешевле, чем в родном Нью-Йорке. Двадцатка за материалы вместе с работой и пообсирать грымзу Молли — на сдачу от механика.       Тот усач так проникся видом Феликса, что предлагал скинуть ещё пятак, но Хван, не рассчитывавший меньше, чем на полтинник, почему-то отказался. Хотелось поскорее убраться оттуда — жутко бесила добродушная рожа и растянутые под густотой усов губы автослесаря. Ещё больше бесило, как он растекался приторным бабблгамом феромона, пока строил Феликсу глазки.       У лавки напротив потихоньку собирается толпа — будто все оставшиеся пять с половиной жителей городка подтянулись. Две старухи о чём-то живо судачат с хозяйкой и тычут пальцами в их сторону. Хёнджин щурит недовольство во взгляде. Собственный запах густеет и свербит в носу.       — Расслабься.       Феликс коротко усмехается, машет старухам, что уже откровенно пялятся, раззявив рты. Стакан с молочным коктейлем отставлен на столик, пальцы Феликса вскользь касаются костяшек хвановой кисти. Будто под дых въебали. Каждый раз непривычно.       — Чего это с ними?       Фыркает Хёнджин, когда старушачий женсовет кривит свои и без того обезображенные временем лица и гуськом стекается в помещение оккультного центра. Над дверью вместо колокольчика позвякивает массивными металлическими серьгами в ушах отрубленная голова от куклы. Что-то вроде кукол Вуду из старых ужастиков, только еще страшнее.       Феликс лениво пожимает плечами.       — Я уже привык. Люди всегда реагируют на меня странно. Кто-то приходит в необоснованный восторг, кто-то начинает злиться, кто-то и вовсе пытается в защиту атаковать. Равнодушным почему-то не остаётся никто. Ты один из немногих, кто вёл себя сдержанно.       Сощуренные уголки глаз, верхний ряд ресниц путается в нижнем. Намёк на улыбку, слишком невесомую и с оттенком то ли грусти, то ли принятия. Хван не может разобрать, да и, если честно, даже не пытается. Феликс впервые говорит что-то важное о себе — Хёнджин не хочет спугнуть. Подбирает слова для вопроса, но только каждое кажется глупым.       — То есть… так было всегда?       — Ну, не всегда… но достаточно долго, чтобы привыкнуть. Ты ведь тоже сразу понял, что я немного, ну… не такой?       Хван кивает.       «Не такой» — слабо сказано. «Не такой» его кузен Билли, который единственный в их семье отказался переезжать из Денвера в Нью-Йорк, чтобы впахивать в фирме, принадлежавшей ещё их деду, а потом послал своего отца с этими нравоучениями о важности брака, и вместо навязанной ему выгодной партии решил жениться по любви на омеге из простой семьи работяг. И при всей своей «нетаковости» почему-то всё равно остаётся любимым сыном младшего наследника фамилии. Хёнджину бы подобное с рук не спустили…       Вот Билли — «не такой», а Феликс…       — Почему грымза Молли назвала тебя…       — Суккубом? — Феликс рассыпается бисером смеха по металлической столешнице, а Хвану не смешно буквально ни разу. — Ты видел, как у неё лицо перекосило? Боже… люди такие забавные.       Хёнджин не находит во вчерашней ситуации ничего забавного, но вместо того, чтобы хоть что-то сказать, просто молчит. Наблюдает за Феликсом, приходя к выводу, что его реакция не что иное, как квинтэссенция всего ранее пережитого, облачённая в смех. Плакал он уже до этого, пока Хван его целовал. Действительно, почему бы теперь не посмеяться.       Феликс швыркает остатками клубничной смеси на дне стакана — шумно тянет ошмётки молочной пены и с разочарованием возвращает опустевший пластик на стол. Поджатые губы, рассеянный взгляд в сторону лавки оккультных товаров. Окна там зашторены, но Феликс будто смотрит сквозь. Куда-то вглубь себя заглядывает и оттуда по крупицам выуживает суть.       — Людям свойственно придавать какой-то магический символизм тем явлениям, которые они не могут себе обосновать. Но на самом деле всё гораздо проще. Лет до тринадцати я вообще ничем не отличался от других детей. Во время полового созревания, когда мои одноклассники разделились на альф и омег, меня вписали в немногочисленную группу бет, потому что у меня не было ни феромонов, ни матки, вообще нихера не было, кроме одного…       Пауза не в стиле театральной и уж явно не для нагнетания жути. Феликс словно решается впервые озвучить вслух то, с чем давно примирился, но делиться с посторонними до сегодняшнего не был готов.       Хван не торопит.       Даже если он сейчас замолчит вовсе, они просто просидят так ещё полчаса, а после пойдут забирать Корвет из сервиса. Может, заглянут по пути в этот мэйджикшоп, просто полюбопытствовать, что там за сборище такое.       — Я умею быть убедительным.       Словно приговор самому себе произносит Феликс.       — Слишком убедительным, Хёнджин. Я не знаю, как это происходит. И для этого мне даже феромоны не всегда нужны, но на альфах они действуют лучше.       О да, Хван успел заметить. Его мокрое бельё лучший аргумент в пользу работоспособности феликсовых феромонов. Но это не суть, Хёнджина Феликс ни в чём не убеждал и ни к чему не склонял, просто побочный эффект. Вряд ли грымза Молли потекла от него мартовской кошкой, однако это не помешало ей пересмотреть своё решение о сдаче комнатки втридорога.       — Когда мне было шестнадцать, мне понравился один альфа в нашей школе. Ну… я хоть и не был омегой, но тянуло меня почему-то исключительно к альфам. Короче, я ему тоже был интересен, но когда всё дошло до… — у него даже веснушки на кончиках ушей заливает румянцем, до чего же дитё. Феликс прокашливается и стыдливо тупит взгляд в столешницу. — Короче, секс у нас не случился, потому что альфа…       — Потёк?       Заканчивает за него Хван и понимает, насколько это необычно и жутковато сейчас для него, и насколько это могло бы быть поистине пугающе для шестнадцатилетнего подростка. Хёнджину и в свои двадцать семь не понравилось течь по-омежьи от чужого взгляда и запаха, а что было бы с ним в шестнадцать? Он бы как минимум сходил в церковь, а как максимум вздёрнулся.       Феликс мнёт край футболки пальцами и не поднимает взгляда. Вина придавливает тяжестью бетона плечи — такой поникший, скуксившийся. Так и не скажешь, что ещё ночью этот пацан одной фразой и порцией феромонов заставил доминантного альфу — и не абы какого, а со Среднего Запада — плясать под свою дудку.       Хвану хочется его как-то поддержать, он протягивает руку в желании коснуться плеча, но сжимает пальцами горячий воздух пустыни. Он такое ссылко, если честно. Вот что этот пацан может ему сделать? Серьёзно, хотел бы — уже б давно заставил Хёнджина оплатить ему билет на самолёт до Лос-Анджелеса и отдать последнюю имеющуюся наличность. Но Феликс на афериста не похож, он скорее похож на того, кто…       — Я не контролирую эту силу. Я пытаюсь научиться, но у меня не выходит. И хуже всего, что я делаю это непреднамеренно с близкими. Когда я рассказал отцу о том случае, он сбагрил меня на мать. Она меня два года по врачам таскала, те руками разводили. Потому что мой запах… его редко кто-то чувствует. Даже в моменты, когда я злюсь или возбуждён, окружающие могут ощутить силу воздействия моих феромонов, но не все могут почувствовать запах. Понимаешь, о чём я?       Хван прикрывает глаза и втягивает воздух. Лёгкие наполняет жар, в носу лишь тонкий флёр неуловимого аромата.       — Ты пахнешь фиалками, когда тебе хорошо и спокойно. Лёгким дымом костра и хвоей — когда взволнован. Пожаром в лесу — когда злишься.       Феликс молчит весьма красноречиво. На рецепторах оседает смесь дыма и призрачного намёка на цветочные ноты.       Оккультное собрание заканчивается — бабки, среди которых Хёнджин замечает знакомое лицо, выходят из-под звенящей кукольной башки. Каждая пялится на притихшего Феликса. Даже пластиковая головёшка с немигающими пустыми глазницами.       Хёнджин не пялится — чувствует изучающий взгляд Феликса на себе, кожа под ним аж плавится. Хван протягивает лежащую на столе руку раскрытой ладонью вверх — жеста прямолинейнее не придумать. Ему плевать, кто и что скажет о Феликсе. Но двое на той стороне улицы отделяются от толпы и переходят дорогу, направляясь явно не за клубничным милкшейком.       Феликс переплетает их пальцы аккурат в тот момент, когда перед столиком в тени навеса вырастает громадная фигура хозяйки мотеля. При дневном свете причины называть её старухой отчётливо виднеются в сетке морщин вокруг уставших глаз. За её спиной переминается с ноги на ногу владелица местного центра оккультизма, подначивает, шепча под ухо Ну, давай!       Грымза Молли раскрывает свой рот.       — Хочу извиниться, что обозвала Вас вчера. Мне жаль.       Хозяйка магического уголка обходит её и машет рукой, мол чё с этой грубиянки взять. И обращается к Феликсу, лишь искося глянув на Хёнджина и чуть задержав взгляд на сплетённых поверх столешницы пальцах (недвусмысленное хмыканье в этот момент у неё выходит особо выразительным):       — Вы её простите. В нашем городке образованных почти не осталось, все разъехались. А уж энигму и вовсе отродясь никто не видел, вот она и назвала Вас…       Кого?!       Дальше Хёнджин уже не слушает.