Route 66

***

      Жопа болит.       Просто болит жопа.       И шея.       И поясница ноет. И ноги тоже не шевелятся. А ещё жарко, нечем дышать и сверху будто бетонной плитой припечатало.       Феликс на пробу пытается пошевелить рукой, вытягивая ладонь из-под одеяла. Бесполезно — всё тело словно под заводской пресс пустили. Или под поезд, а «машинист» вон — за спиной, посапывает в ухо и продолжает вжимать его в матрас. Господи, как же жарко!       — Гмхр…       — Ага, и тебе доброе утро.       Отзывается Феликс, когда на него наваливаются, подминая под себя как плюшевого медвежонка Тэдди. Хёнджин горячий и обслюнявил ему весь затылок во сне. Он сминает между губ феликсовы пряди и куксится в попытках выплюнуть изо рта прилипшие волосы. Дурила.       — Давай ещё поспим, м?       Феликс бы с радостью, но по ощущениям он сейчас обоссытся, а желудок перемолит сам себя и приварится к позвоночнику. В душ бы не помешало сходить и… сколько вообще времени? Яркие солнечные лучи пробиваются в зазор между штор и половинят мотельный номер — кажется, пора обедать.       Робкая попытка выбраться из-под этого кипяточного бульдозера проваливается, не успев и начаться. Феликса берут в плен объятий и прижимают к широченной грудине. Хёнджин хриплым ото сна голосом шуршит в ухо:       — Попался! Никуда не пущу.       И улыбается. Феликс загривком чует эту растягивающуюся довольную лыбу — того и гляди по швам треснет. Шоколад альфьего феромона заполняет комнату лёгкой сладостью и желанием не вылезать из постели ещё неделю.

***

      — Может, с начинкой? Какую хочешь? Ванильную, фисташковую? Или шоколадную?       Он всегда был таким болтливым?       Витрина с пончиками бликует на свету, желудок делает тройное сальто и жалобно булькает пустотой. Феликс тянет за рукав рубашки в сторону, пока Хёнджин недоумевающе хлопает ресницами и перебирает ногами. Об щиколотки бы свои не споткнулся — после прошлой ночи альфа вымотанный, но какой-то гипер… гипер-заботливый. И прилипчивый.       Метка красуется на феликсовой шее, а ведёт себя как собака на привязи почему-то Хёнджин. Феликса вымыли в душе, обтёрли заботливо полотенцем, будто он беспомощный, слава богу, пуговицы на штанах дали застегнуть самостоятельно. Сейчас вот кормить привезли. И всё это действительно приятно и здорово, но…       — Они охуели, полтора бакса за две штучки?! Обдиралово!       Возмущается Феликс и вышагивает к ларьку с хот-догами на противоположной стороне улицы. В спину промеж лопаток прилетает комок из недовольства и почти детской обидки:       — Так я же плачу…       Феликс тормозит и разворачивается на пятках — кеды пора определить в утиль, под подошвой ощущается каждый камень, но это не суть. Хёнджин, весь взлохмаченный и с горящими глазами, в этой своей рубахе (Феликсу она больше идёт, но он пока ещё не настолько оборзел, чтобы умыкнуть) — стоит как истукан, портмоне сжимает.       — Хёнджин, то, что ты платишь, ещё не значит, что я готов отдать за дурацкие пончики полтора доллара.       Почему они вообще об этом спорят?       Может, потому что Хёнджин из другого мира, а Феликс привык экономить на всём и не готов принимать как данность чужие растраты. А, может, потому что Феликсу страшно к такому привыкнуть… чужая забота приятна сама по себе, забота Хёнджина — как островок безопасности во внешнем мире, который пытается тебя сожрать, перемолоть и сплюнуть на обочину.       Феликсу ценно всё — от улыбки и накинутой на плечи куртки в прохладную ночь до метки, что калёным железом жжётся под пластырем. Он просто… ждёт подвоха. Он всегда его ждёт.       — Ладно, они и правда охуели, ты прав. Давай съедим по хот-догу, м?       Подвоха впрочем не обнаруживается. Пока…

***

      — Ликси, ты уроки сделал? Ты должен хорошо учиться, чтобы…       Чтобы выбиться в люди, потому что ты не альфа. На четырнадцатом году жизни это уже умалчивается, но Феликс раз сто всё это дерьмище слышал — вызубрил. Вот только маме плевать — она заела старой пластинкой из бабушкиного патефона и причитает каждый день как мантру.       Бета не приговор повторяет она и почему-то подкрепляет эту фразу примером дядюшки Уолли, который пашет на заводе и даже не спился в свои сорок пять. Вот так достижение.       Феликс в свои четырнадцать тоже не спился, а к шестнадцати даже не снюхался. Трёх его одноклассников посадили, двоих — за продажу крэка. Детройт не тот город, где можно жить без допинга — серая наружность фасадов, заброшенные здания домов и бывших фабрик. Отток населения с каждым годом растёт. Феликс мечтает оказаться в числе тех, кто отсюда съебался, и устраивается на подработку в соседнюю пиццерию.       Его одноклассник Сэм каждый день заказывает пиццу. Мать Сэма работает на одном из тех заводов, что ещё не закрыли. Она не стоит у станка в отличие от предков Феликса, а перекладывает бумажки в бухгалтерии и раздвигает ноги перед начальником производства. Поэтому Сэм может себе позволить заказывать пиццу и флиртовать с Феликсом.       — Тебе идёт эта фирменная бейсболка.       Сэму бы пошло вообще без одежды. В нём под метр девяносто, но улыбается он как целка каждый раз, стоит мопеду Феликса остановиться у их крыльца. Феликсу нравится Сэм. Нравится, как он смущается, когда Феликс передаёт в его руки коробку сраной «Маргариты». Как неловко касается его пальцев своими, краснеет яблочками пубертатно-прыщавых щёк и пахнет… пахнет обалденно.       Альфой.       Наверное…       Феликс не чувствует феромонов других людей — яблочный шампунь его одноклассницы Сьюзи (под пышными кудряшками вместо мозгов — пюре, наверняка тоже яблочное), цветочная отдушка кондиционера для белья с футболки его сестры Оливии, потные подмышки мистера Робертсона. Физра его любимый предмет, но в бейсбольную секцию Феликса так и не взяли.       Бета не приговор — утешает мама. Много она знает!       Сэм — капитан школьной бейсбольной команды и лучший питчер. Он подаёт надежды в спорте и совсем не подаёт надежд Феликсу после того случая… на заднем сидении его отцовской тачки. Они смотрели фильм в авто-кинотеатре и рука Сэма была в феликсовых джинсах, но Феликс не омега — он не течёт. Как и Сэм… не должен был…       Да, Сэм подаёт большие надежды в бейсболе и когда-нибудь будет играть за Тайгерс. Феликс в тайне надеется, что свалит из этой дыры задолго до этого. Лучше бы сразу после выпуска, но после выпуска он поступает в монтажный колледж, а мама…       Мама больше не говорит, что бета не приговор. Мама с ним вообще старается не разговаривать. Она водит его раз в неделю на консультации в городскую больницу, старый очкарик доктор Пирс разводит руками и выписывает новое назначение. Две бумажки для записи на какие-то очередные обследования, которые покажут примерно нихуя как и все предыдущие, и одну бумажку на…       — Я не стану принимать транквилизаторы!       Феликс не буйный, просто можно от него уже отъебаться?! Он — не альфа или омега и даже не бета. Он — никто. Ошибка природы, чей гормональный фон ощущают на себе домочадцы (Оливия уходит на ночь к подружке, папа берёт дополнительную смену) и вообще все в радиусе сотни метров. Люди не любят, когда он злится — боятся.       Он всё равно не принимает таблетки — пусть эти трусы принимают его.       На втором году учёбы Феликс регулярно пропускает нудные лекции и совсем не пропускает работу. Менеджер, пидрила-душнила с бейджиком на выцветшей футболке, всё чаще выставляет его в зал и просит больше улыбаться — от феликсовой улыбки у них клиенты прибавляются и продажи растут. Зарплата Феликса не растёт, поэтому он берёт допы на доставке и всё, что не вбухивает в ремонт мопеда откладывает на новую жизнь.       Феликс верит, что когда-нибудь она обязательно начнётся. Когда-нибудь он обязательно станет если и не таким как все, то хотя бы свободным. Свободным от ожиданий матери и немых упрёков во взгляде отца, от тупого восхищения незнакомцев и от собственных комплексов. Свободным от этого города, в конце-то концов.       Должно же быть что-то ярче и душевнее замызганной серости дерьмового Детройта?       — Доктор Пирс ждёт тебя завтра в двенадцать.       Напоминает мама. Она больше не ходит с ним на приёмы, хотя продолжает записывать с ежемесячной регулярностью. Как бы то ни было…       Завтра в двенадцать Феликс будет загружать свой чехол с гитарой и полупустой чемодан в рейсовый автобус до Чикаго. Ведь именно там начинается свобода.       Именно с Чикаго начинается трасса 66.

***

      — Мир такой огромный, ты знал об этом?       Пустыня Аризоны сменяется непривычной зеленью, виднеющейся на горизонте. Солнце давно миновало свой пик и подсвечивает мягким жёлтым полотно дороги из-за их спин. Радиоприёмник барахлит неполадками и едва ловит сигнал. Клаус Майне затягивает чуть хрипловатое, затерянное между пространства и проводов, что тянутся от вышке к вышке:       Listening to the wind of change       Take me to the magic of the moment on a glory night       Where the children of tomorrow share their dreams       With you and me       Феликс не подпевает — глядит задумчиво в окно и, высунув раскрытую ладошку, ловит встречный ветер пальцами. Хёнджин как-то по-глупому улыбается:       — Ага, проходил на географии в школе.       — Я не об этом. — Феликс поворачивается, Хёнджин молниеносно уводит взгляд к подпалённому зноем асфальту за лобовым. — Думал ли ты когда-нибудь, что можешь отправиться куда угодно?       Ветер перемен играет на радиоволнах и в салоне чужого Корвета — выдувает запах топлёного шоколада. На смену ему приходит пряность кайенского перца. Хёнджин молчит, но думает так отчётливо и громко, что аж уши закладывает. Его феромоны густеют под стать мыслям — брови сводятся к переносице, руки плотнее смыкаются на баранке руля. Костяшки вот-вот прорежут белизну натянутой на них кожи. А потом…       Он просто выдыхает, словно отпуская что-то, что его тревожило. Феликс не мешает — ждёт. Вопрос из разряда риторических и не требует ответа, но Хёнджин смачивает губы, проходясь по ним языком, и также не глядя на него отвечает:       — А смысл? — в усмешке горечь водки с лимоном. — Всё равно потащишь с собой себя. Счастье ведь не в том, что снаружи, а в том, что внутри.       Феликс задумывается. Вот оно, значит, как там всё устроено — в его голове. Феликс всю жизнь хотел вырваться из клетки — сбежать на свободу из родного Детройта, подальше от устоев общества. Того общества, в котором он «не такой». Изгой.       Хёнджин же… по сути тоже заложник с той лишь разницей, что его клетка — границы собственного разума.       Хм… любопытно.       — Хёнджин, ты… счастлив? Внутри себя.       Уточнение брякается камушком за борт Корвета. Феликс боится посмотреть на него, но стреляет в зеркало заднего вида. Хёнджин ловит его взгляд своим — цепким, пристальным — и улыбается. Щурит уголки своих раскосых глаз и отдаёт правду буквально задарма, за спасибо:       — Сейчас — да.       Угольно-чёрные зрачки скользят к пульсирующей железе и свежей метке, что прячется под обыкновенным аптечным пластырем. За рёбрами теплеет, а робкая надежда распускается фиалками собственного феромона.       …in the wind of change подпевает Хёнджин и снова улыбается. Счастливо и глупо, но ему идёт.

***

      Голден Шорс — четыре с половиной улицы напротив озера, пожарная станция и одно почтовое отделение. И ни одной заправки, хотя у них ещё две трети бака, и Феликс никак не может понять, зачем они вообще здесь остановились? Уж явно не красотой местных видов полюбоваться, тем более что из-за здания почты нихрена и не видно толком.       Хёнджин бубнит короткое Яща и выбегает из машины, оставляя Феликса в ещё большем недоумении.       Его спина скрывается за дверью и через мутное стекло едва различимо видно, как он о чём-то спрашивает почтового служащего и, получив из его рук нечто ценное — вон как впивается, будто сейчас отберут — склоняется над высоким прилавком. Феликсу кажется, что он может расслышать, как звенит мелочь, вытряхиваемая из карманов джинсов, а уже в следующую минуту Хёнджин хлопает пассажирской и роется в бардачке, выуживая оттуда ручку.       Он шебутной и слишком взволнованный. Всё лижет губы и бубнит сам себе под нос невпопад. Будто слова вспоминает. Его феромон фонит разностью запахов и целым спектром эмоций, пока Хёнджин что-то пишет размашистым почерком и… Феликс не подглядывает, хотя очень — о-о-очень — хочется.       Чужие тайны на то и тайны, чтобы не совать в них свой нос.       На обратной стороне открытки нарисован кактус. У Хёнджина дрожат руки; он зачёркивает одно слово, второе, переписывает целое предложение и, наконец, остаётся доволен результатом. Снова выпархивает из салона, забыв закрыть дверь.       Марки. Да, про марки он тоже забыл, дурила.       По возвращению Феликсу вручают листовку с рекламой местной гостиницы — три звезды, вид на озеро и завтрак включён в оплату за ночь. Это всё, конечно, очень здорово, но… но вопросов меньше не становится, а Хёнджин уже заводит мотор и Коврет срывается с места. Они что от погони удирают?       — Я отправил открытку отцу!       Голос дрожит смесью гордости и восторга и отдаёт адреналиновым звоном. Будто и правда с места преступления скрывается.       Феликс понимает примерно столько же, сколько до этого — то есть нихрена. Он дёргает вопросительно бровью, как бы намекая, а будет ли у этой истории продолжение. Вслух спрашивать не решается. Хёнджин лыбится от уха до уха, как дурак, и выпаливает, так и не дождавшись вопроса:       — Написал, чтоб обратно не ждали!       И правда — дурак. Но такой… любимый?…       На горизонте в дымчато-сером тумане расползается граница штата Калифорния.

***

      — Я еду в ЛА.       — Я тоже.       Какая глупая ложь — думает Феликс и закрывает за собой пассажирскую чужого Корвета. В салоне едва ощутимо пахнет шоколадом и чем-то пряным. Возможно, парфюм. Феликс всё ещё учится различать чужие феромоны, получается всё также дерьмово, но хотя бы свои научился контролировать — уже плюс.       С этим парнем, с Хёнджином, их удерживать почти невозможно. Феликс старается скрыть волнение за болтовнёй и задаёт кучу бестактных вопросов, разглядывая эффектный профиль и дорогие часы на чужом запястье.       Хёнджин — сдержанность уровня лучший сотрудник года в папиной фирме и обещание маме жениться до тридцати — отвечает на каждый. Как-то скупо и односложно, но всё же отвечает. И не высаживает Феликса на ближайшей заправке.       Запах шоколада густеет, а пикантная пряность скребётся, пробиваясь поглубже в ноздри.       Всё-таки не парфюм.

***

      Феликс чувствует чужой феромон. Буквально всем собой ощущает — впервые так сильно и так…       Он сбивается с припева дважды, пока Хёнджин глотает пиво, сидя на высоком табурете у барной стойки, а его бельё наверняка уже сыреет. Феликс может пригоршней зачерпнуть разливающуюся в воздухе горечь шоколада и ощутить пряность кайенского перца, что забивает собственные лёгкие до отказа.       Он прикрывает глаза, отдаваясь музыке, а под веками яркими вспышками расцветают сюжеты — робкое с надеждой на вечное-бесконечное, пока чужая нужда окутывает его тяжёлым запахом феромона и заставляет практически скулить, запертым внутри себя.       Ему нужен этот альфа.

***

      Этому альфе не нужен Феликс.       — Что ты такое?!       Темнота мотельного номера, первобытный огонь в глазах. Ужас, что сковывает это идеально сложенное тело и вспарывает грудину Феликса защитной феромоновой волной.       Этот альфа его боится.       — Ложись спать, Хёнджин. Завтра тебе снова за руль.

***

      Он продолжает бороться с собой, а Феликс единственный свидетель этой битвы. Тревога щекочет нервы, играет на них как на гитарных струнах. Остаётся только держать себя в руках, втайне уповая на то, что его действительно высадят у ближайшего пит-стопа.       Хёнджин не высаживает. Хёнджин проигрывает себе и это не та победа, которой Феликс мог бы быть рад, но его целуют впервые так трепетно и по-настоящему.       По-настоящему безнадёжно.       И Феликсу даже не пришлось пускать в ход феромоны, за него всё сделало чужое отчаяние. В контексте всего произошедшего дальше это даже немного… нелепо.

***

      — Где мы?       Феликс потирает костяшками слипшиеся между собой ресницы, продирая глаза. Кожаная куртка сползает с плеч и накрывает голые коленки — забота в мелочах отзывается теплом и нежностью, что разливается сиропом тростникового сахара под кожей. В салоне приятно потрескивает кондиционер, разгоняя прохладу, а за окнами виднеется новая жизнь.       Всё как в сериалах: маленькие домишки, между ними натыканы деревья. За ними — вершины гор; ещё не ЛА, но уже очень близко. Хёнджин вытягивается на водительском и подтверждает его догадку:       — В Пасадене. Ты всё проспал, соня.       Привёз в новую жизнь и даже не разбудил! Возмущение остаётся невысказанным на языке, до толком не проснувшегося мозга потихоньку доходит — мотор шуршит, но тачка не двигается — за бортом статика картинки, а руки Хёнджина скрещены за головой.       Полутьма скрадывает черты, скупой свет от фонарей ласкает греческий профиль и стирает налёт напряжённости на красивом лице. Феликс ёрзает на сиденье и тянется рукой. Почему-то на полпути замирает.       — Ты куда-то ходил?       — Звонил отцу.       Хёнджин неоднозначно кивает в сторону — телефонная будка скрыта высоким кустарником у тротуара, из-за усыпанных цветами верхушек только неоновая вывеска на крыше торчит и цена. Четвертак. У Феликса есть четвертак, но он своим звонить не собирается, им и оставленной записки хватит. А вот Хёнджин… он почему-то молчит и только всматривается в закрытую наглухо крышу кабриолета. Словно ждёт чего-то или смысл жизни там отыскать пытается.       Волнение достигает пика. Феликс перебирает пальцами бахрому на шортах и слова в голове, складывая как кубики в самое нейтральное. Безопасное — он всё ещё не уверен, но уж очень важно знать:       — Сказал, что останешься в Лос-Анджелесе?       Пауза почти театральная, вот только… улыбка тянет рыболовными крючками уголки губ к ушам. Хёнджин закусывает нижнюю, чтоб уж совсем по-идиотски не лыбиться, и едва сдерживая себя, с каким-то придыханием, словно самую страшную тайну, выдаёт:       — Сказал, что останусь с тобой. — добавляет совсем тихое: — Можно?       Он ещё спрашивает! Совсем дурак?!       Феликс подскакивает, перекидываясь через коробку передач, и буквально втискивается между рулём и стянутым клеткой рубахи мощным корпусом. Обвивает руками за шею и жмётся ближе и ближе. И совершенно бестолково тыкается губами в лицо. Пытается то ли поцеловать, то ли задушить — и то, и другое от счастья. Его в ответ обнимают, усаживают поудобнее и целуют.       Глубоко, с чувством… принятия. Будто без слов подтверждая — его и правда выбрали. И дело не в метке, поставленной в феромоновом бреду гона и по (да, совсем дурацкой) просьбе. И не в том, что он умеет быть убедительным. Нет… Хёнджин целует его, выбирает его и это всё потому что…       — Кажется, я влюбился в тебя, Феликс.       Кажется ему. Феликс чуть с ума не сошёл от сомнений, а ему кажется…       — Я вот в тебя определённо точно влюбился.       Хёнджин щёлкает поцелуями в нос, прикусывает за самую пимпочку и чмокает ниже, в губы. И ластится найденной по объявлению о пропаже собакой. И Феликс верит ему. Хочет верить. Впервые так сильно хочет кому-то верить. Он елозит на крепких бёдрах, ощущая, как под ним напрягается член, и выводит губами дорожки поцелуев по шее.       Волной феромонов крышу снести может. Хёнджин вспыхивает, стоит только коснуться языком пульсирующей венки и скользнуть ниже, к пахучей железе, а у Феликса аж в глазах темнеет от ядрёной смеси шоколада и перца. Это лучший запах из всех возможных.       Запах его альфы.       Хёнджин сминает ладонями бока, ныряет пальцами под рубаху и выгибает шею. Выпрашивает. Чёрт, как же хочется, но…       — Поставлю тебе метку после свадьбы.       Если он и так не передумает, конечно же.       — Значит, завтра поедем за кольцами, а пока… — Хёнджин многообещающе вскидывает бёдра и слизывает стон с феликсовых губ прежде, чем продолжить: — Раз ты проснулся, предлагаю домчать до Санта-Моники. Хочу послушать океан.       Обратно в пассажирское Феликса возвращают почти учтиво и по-джентельменски — перебросив через рычаг переключения передач. Вот же… изверг! У них в машине целый фиалковый палисадник с кондитерской, а этот даже бровью не ведёт — поворачивает ключ зажигания и весело посмеивается, глядя на надувшегося Феликса.       — Ты же из Нью-Йорка, у вас там тоже океан.       Бормочет обиженно Феликс, когда машина уже трогается с места. Да, трахаться у кого-то под домом в спальном районе — не лучший вариант. Не то что под шум прибоя, наверное…       Тем более, когда его альфа покорно ждал, пока он выспится.       — Ты не понимаешь, это другое…

***

      Это и правда другое.       Феликсу не с чем сравнивать. Он океан только по телеку видел. А сейчас вот стоит у окна номера с видом на лучшую свободную жизнь, обнимает за талию своего альфу, скрещивая их руки поверх его обнажённого живота, и пытается умостить подбородок на свод плеча. И тянет воздух у кромки волос.       Пахнет солью с моря, гостиничным шампунем и Хёнджином. Он слегка прогибается в пояснице, потирается голой задницей о член, напрашиваясь на ласку, хотя ещё полчаса назад, перед душем, говорил, что смертельно устал, и тихо постанывает. За шумом волн почти не разобрать.       В переливчатом шёпоте угадывается намёк на мурчание и почти неразличимое. Самое важное:       — Определённо точно влюбился в тебя.       Хёнджин откидывает голову на его плечо, позволяя Феликсу слизывать капли воды с длинной шеи, и течёт, раскрываясь ароматом шоколада с перечной ноткой, когда член Феликса упирается в тугое колечко мышц, а клыки смыкаются над брачной железой.       След принадлежности распускается бутоном пиона на благородной белизне. Хёнджин всхлипывает и ветер разносит по побережью звуки его блаженства.       Кольцами они успеют обменяться в любой день, а что-то новое, поделённое на двоих, начинается уже сегодня. И Феликс хочет, чтобы оно началось для них обоих правильно. Если его альфа так хочет метку, то кто он такой, чтобы заставлять его ждать, правда?       Феликс ведь его дождался.

— ЭПИЛОГ —

      — А ещё дольше нельзя было?       Феликс поправляет футболку, вытягивая лицо Бона Джови на раздавшейся груди. То ли с качалкой перестарался, то ли с пончиками надо завязывать, но судя по округлившемуся животу — всё же придётся попрощаться с шоколадной глазурью и сахарной пудрой. Хёнджин постукивает по циферблату часов — обыкновенные Casio в пластиковом корпусе ему тоже идут. Хэй, они в Лос-Анджелесе, какие могут быть выебоны?       — Мог бы и дольше, но, как видишь, не стал.       Губы мажут поцелуем по острой скуле, мол не дуйся. У Феликса свои способы извиниться, Хёнджин привык. Привыкает…       Гитара извлекается из чехла, пока его муж закатывает глаза до Небраски и привычно цокает языком. Ладно, когда-нибудь точно привыкнет. Феликс ведь уже смирился: эта его педантичность в делах время от времени аж бесит, поставки бухла пусть так проверяет, как его расписание. Будто Феликс в филармонии с концертом выступает, а не в уютном кабаке на побережье.       Корвет, кстати, пришлось продать — всё ради покупки бара. Но Хёнджин кажется слишком счастливым, когда выходит на импровизированную сцену и, как и каждый вечер, объявляет толпе собравшихся пьянчуг:       — Дамы и господа, сегодня для вас выступает лучший голос Западного побережья, Феликс Ли!       Всплеск аплодисментов, приглушённый жёлтый верхних ламп — намёк на софиты. За барной стойкой светится неон названия «У Молли» (Хёнджин хотел назвать «Грымза Молли», но Феликс отговорил) — его муж светится ещё ярче той надписи и разливает пиво по бокалам, пока Феликс перебирает струны и прочищает горло перед вступлением. Давно знакомая мелодия на свежий лад наполняет зал, а Феликс глядит только на него…       На припеве лицо Хёнджина расцветает улыбкой недотроги-школьницы, а вся толпа уже подпевает, прихлопывая в такт:       I was made for lovin' you baby       You were made for lovin' me       Если где-то во вселенной и существует распределительная программа, то они были созданы определённо по ней. Друг для друга.