Route 66

***

      Трафарет из веснушек и подсохшая слюна в уголке рта — Феликс слишком милый, когда спит. Похож на птенца. Хочется кутать его в одеяло и баюкать в колыбели своих объятий. Хёнджин оставляет невесомые поцелуи у кромки волос и едва находит в себе силы, чтобы отлепиться от горячего бока — солнце рисует жёлто-пыльные узоры на облезших обоях номера, а естественная нужда гонит в уборную.       На первом уже гремят посудой. Запах кофе будоражит полусонный мозг.

***

      — Надеюсь, он не пометил тебя?       Молли выставляет на стойку администратора кофейник и пару кружек, обе — в трещинах и налёте. Придирчивый взгляд скользит вдоль ворота футболки, Хёнджин инстинктивно тянется рукой к брачной железе. След от укуса предательски благоразумно красуется сантиметром ниже.       — Джуди, чё с неё взять, старая маразматичка, вспомнила вчера. Очень «вовремя», — она отставляет кофейник, чтобы нарисовать кавычки в воздухе. — Короче, она читала в какой-то умной книжке…       Хёнджин наблюдает, как коричневая жижа, вкусная наверняка только на запах, наполняет одну из чашек. Взгляд Молли стреляет в сторону лестницы, что ведёт на второй — оттуда доносится лишь еле различимый шорох воды из общей душевой. Но владелица мотеля всё равно переходит на шёпот и клонится ниже к разделяющей их с Хваном стойке.       — Метка энигмы привязывает к себе навсегда! Эту связь не разорвать ничем!       Мистический трагизм интонаций стелется по облупившемуся глянцу, в сторону Хёнджина придвигается кружка с — как символично — изображением статуи Свободы на потрескавшемся боку. Хван делает небольшой глоток на пробу (ну и блевота, Молли он, конечно же, об этом не скажет), улыбается собственным воспоминаниям о прошлой ночи и роняет смешок в горько-кислое нечто.       Кажется, что он уже и без метки никуда не денется с этой подводной лодки. Молли многозначительно хмыкает. Понятливая всё-таки баба.       — Знаешь, я ей так и сказала вчера, что альфа наш так и так уже на привязи.       Как-то по-особенному греет изнутри это домашнее «наш»… Хёнджин сёрпает мерзкий кофе и ощущает себя в разы более счастливым, чем ещё пару дней назад, а Молли уже тащит из подсобки вчерашнюю пиццу и выставляет подобие завтрака на низкий столик в центре так называемого фойе. Командует:       — Сядь, поешь хоть по-нормальному перед дорогой.       От пиццы хочется со всей максимально вежливой благодарностью отказаться, но желудок булькает так громко, что перебивает все прочие звуки. Хван всё же успевает отхватить половину куска чего-то совершенно безвкусного и липко-вязкого — это всё пародия на сыр и соус «Маргарита».       С улицы слышен шорох гравийки и знакомое урчание мотора. Корвет останавливается у главного (и единственного) входа в мотель, Хёнджин ловит момент, пока они всё ещё одни:       — Спасибо, Молли. За всё.       — Да, пожалуйста. С тебя, кстати, двадцатка! — Хван непонимающе вскидывает брови вверх, а по лобби уже расходится волнами тёплый табачный аромат и потрескивающий смех. — На новое постельное! Чё, думаешь, не знаю я, как молодые альфы любят пускать клыки в ход? Сама такой была. А уж с твоим-то энигмой, сам Бог велел с катушек слететь!       Они могут поговорить о чём-нибудь другом? Щёки уже в цвет того соуса с пиццы. И почему это происходит с ним снова, когда в задрипанном фойе собирается толпа? По меркам интровертного Хёнджина, конечно же.       Молли смеётся в голос, застывший на пороге усач-слесарь звенит ключами от тачки (уголки его губ даже не ползут вниз под усами), а так филигранно вовремя спустившийся Феликс бросает хванову сумку на пол, плюхаясь рядом на софу, отхлёбывает кофе из кружки и морщит крапинки веснушек на носу:       — Молли, а есть молоко и сахар?       Вот он — венец пищевой цепи с путанной соломой волос на голове и следом от подушки на помятой моське. Сверх хищник, что кутается в его фланелевую рубашку и потирает слипающиеся глаза кулачком.       — Прости, принцесса, у меня мотель, а не кафетерий! И вообще…       — Да-да, дохлёбывайте и уёбывайте, мы поняли.       Хёнджин принимает из рук усача ключи от тачки и подмигивает Феликсу — вкусный кофе он ему по пути организует.       И пончики.

***

      До Альбукерке пилить часа три. От жары не спасает даже наглухо запечатанная крыша кабриолета и жужжащий кондиционер.       Феликс подпевает Фредди Меркьюри — спасибо усатому механику, что успел за эти сутки разобраться не только с фильтром, но и как бонус починить магнитолу. Рика Эстли сменили чуть менее жизнеутверждающие Queen, а басовитый голос Феликса вытягивает на максималках Can anybody find me somebody to love с отцовской кассеты.       В Хёнджина стреляют озорством взгляда, и улыбка на чужом лице настолько яркая и солнечная, что обжигает край щеки.       Хван подпевает тоже, хотя… по ощущениям он уже всё нашёл.

***

      Задница затекает на третьем часе езды, точнее после вчерашнего она просто ноет и зудит, не позволяя нормально сидеть в ковше водительского. Кожа сиденья скрипит под джинсой, слева вбиваются через стекло палящие лучи солнца, справа — уставший от музыки Феликс трещит без умолку.       Он комментирует каждый кактус, что проносится за бортом. Рассказывает о своей жизни в Детройте и что последние три года копил на переезд. Расспрашивает о Хёнджине…       Меньше праздное любопытство первой встречи, больше — желание узнать, кто чем дышит.       Хван на удивление откликается. С удовольствием рассказывает какие-то дурацкие мелочи (его часто мучает бессонница, он ненавидит баклажаны и обожает художественные галереи — в них спокойно) и забавные истории из детства и юношества, находя в самом себе всё больше и больше себя.       Феликс оказывается внимательным слушателем — он вылизывает изучающим взглядом профиль и просверливает зрачками дыру в виске, словно в голову забраться пытается. Его феромон — уютный и нежный — окутывает приятным лёгким флёром фиалок, а Хёнджин…       …ощущает, как внутри нарастает тепло. Он не стесняется шутить и подтрунивать, роняя колкость наблюдения, мол куда же делся этот налёт загадочности и опасный запах костра? И подъёбки не то поле, где Хван мог бы потягаться с Феликсом. Добродушность ухмылки и ласковая подсечка слов:       — Мы с тобой переспали! Твоя сперма засохла на моём животе, можно уже вообще не выделываться!       Феликс пожимает плечами, и Хёнджин смеётся — легко, открыто и искренне. Действительно, какие уж могут быть выебоны, когда собственная жопа до сих пор побаливает, напоминая о прошлой ночи.       И это всё так… словно так и должно быть. Феликс, он и безграничное полотно трассы 66.

***

      Они останавливаются на заправке под Альбукерке. Солнце в зените нещадно печёт, Феликс довольно щурится и уплетает традиционные энчиладас — соус с лепёшки течёт по пальцам, и, кажется, у него сейчас щёки треснут от восторга.       — Эфо фак фкуфно!       Бубнит едва прожевав кусок местной шаурмы на мексиканский манер и косится на Хвана. Ему так-то вкусно тоже, но то ли зелёный чили слишком острый, то ли всё дело в невыносимой жаре, то ли…       Пекло, конечно, стоит страшенное, но Хёнджина переплавляет изнутри. Вся кожа зудит, будто москитами покусанная, а суставы по ощущениям выламывают и пускают на холодец. Состояние как на грани лихорадки или сильнейшего гриппа. Или…       — Ты как?       Взволнованно спрашивает Феликс, вытирая бумажной салфеткой рот. Ветер гонит песочную взвесь с пустыни, в голове шуршат помехи — технические неполадки и рябь перед глазами. Хван жмурится.       — Нормально. Просто немного… перегрелся, наверное.       — Если хочешь, я могу сесть за руль.       Ага, сейчас же!       Хёнджин толкает миску с недоеденным варевом по металлической столешнице — пластик режет барабанные перепонки неприятным поскрипыванием.       — У тебя хоть права есть?       Уточнение, скорее, гипотетическое — чисто на всякий пожарный. К вождению его Корвета Хван не подпустил бы даже чемпиона Формулы-1. Но собственное состояние заставляет задуматься о запасном плане, в котором Феликс как второй пилот не самый хреновый вариант.       — Ну… — бровки-домиком, большие губы изгибаются подобием извиняющейся улыбки. За что хоть? — Мопед же я как-то водил!       Ах… вот за что! Ну да, план Б с запасным водителем отменяется.       — Доедай и погнали, Ален Прост!

***

      Следующие два часа превращаются в пытку. Кондиционер не спасает, в какой-то момент Хёнджину начинает мерещиться адское пламя, филиал которого внезапно открыли прямо под его сидением. Всё тело будто на фарш пустили и пропекают как кебаб над костром, температура повышается до того, что зубы ломит, а от озноба по хребту катятся крупные капли холодного пота.       И ни на какую простуду это явно не смахивает.       От удушающего запаха горького шоколада и перца аж лёгкие схлопываются. Феликс раз через раз поглядывает в его сторону, но собственные феромоны в ход не пускает. Он открывает окна, позволяя горячему пустынному ветру гонять фиалковый аромат по салону, и продолжает мурлыкать под нос какую-то мелодию. Вкрадчиво и слишком тихо, но обострившийся слух разбирает в чужих шелестящих напевах…       And I’m waiting for you       With or without you…       Хёнджин пытается не сдохнуть где-то между строк.

***

      На границе с Аризоной становится понятно, что это точно не грипп и даже не отравление чёртовым чили. Хван сплёвывает в раковину смесь крови и слюны, смывает в водосток вместе с последней надеждой на то, что природа могла бы над ним сжалиться.       Нет.       Из заляпанного мутного зеркала в толчке на заправке у трассы на него глядят горящие глаза альфы на пороге гона, пока собственные клыки вспарывают изнутри рот, а по венам течёт единственное желание — примитивная жажда охоты, погони и…       И Феликс поправляет нахлобученную на макушку ковбойскую шляпу, что в ожидании успел выиграть в кости у местного торгаша, и с безграничным спокойствием всматривается в заострённые черты лица.       — Уверен, что нам стоит ехать дальше?

***

      Не уверен.       Хван уже вообще ни в чём не уверен.       Но руки сжимаются на руле, закатное солнце подрумянивает линию горизонта, а распластанная за бортом Корвета аризонская пустошь рыжиной песков выжигает сетчатку.       Хёнджин впивается в баранку руля, до скрипа и кровавого привкуса стискивает челюсти и пытается держать под контролем рвущегося наружу зверя.

***

      Проигрывает.

***

      Его накрывает под Флагстаффом, когда ночь плюётся в лобовое первыми зажигающимися на небосводе звёздами, а до пункта их назначения остаётся ещё восемь часов пути.       Неоновые вывески. Мигающие фонари. Склеры наливаются кровью, дёсны саднит. Во рту кровавое месиво, в джинсах — пожар! И лучше бы он снова тёк, как прошедшие три дня, потому что со своей истинной природой без подавителей и блокаторов Хёнджин последний раз сталкивался в старшей школе и натявкать на отца — это лишь минимум проявления его натуры.       Чёрт!       Это очень — очень, блять — не вовремя. И главное, с чего вдруг? Хван бы посокрушался о своём сбитом графике, по которому ближайший гон должен был «нагнать» его месяца через два, не раньше, но, по всей видимости, спущенная с поводка прошлой ночью шавка решила взять своё и…       И ему уже помогают выбраться из машины. Тело — литая сталь сжатой до предела пружины, от напряжения мышцы аж гудят и каждое движение механическое и ломаное, как у робота-трансформера на батарейках. Феликс вытаскивает из багажника его сумку, какие-то шмотки из своего чемодана, пока Хёнджин уже едва контролирует себя и отдаёт все силы на то, чтобы стоять.       Стоять, блять!       Командует он внутренней псине, когда Феликс касается его пальцев своими — они такие тёплые и мягкие, что хочется… всего! Всего его! Себе! Без остатка! Покрыть, пометить, сделать своим. Хван еле сдерживается, клацая зубами, и на подходе к мотелю шипит через стиснутые челюсти:       — Я могу быть… это… немного опасно. Просто сними два номера. Я оплачу.       Охуевающе вздёрнутая бровь и шею щекочет дурацкое фривольное фырканье:       — Вот ещё! Я, может, только этого и ждал. Хочу провести гон со своим альфой.       Что?!

***

      Феликс просит администратора дать им самый дальний номер — он отшучивается, приправляя свою просьбу одним из наиболее действующих средств: в ход идёт улыбка во все тридцать два, кивок на гитару и двусмысленное Мы будем шуметь. И мощная волна феромонов, от которой альфа внутри Хвана крушит устои в башке и ломает рёбра.       Третий этаж, вход с балкона. Вид, как и везде, на пустыню. Хёнджину настолько насрать, просто кристаллически. Он прячется в крохотной ванной, всё ещё не зная, как ему себя вести — он дурак, можете не напоминать. Собака в грудине завывает и скребётся когтями о кости, человек… он в замешательстве. Ему только что дали зелёный свет — на, бери не хочу. Но что если…       — Хёнджин, ты как?       Кран шуршит прохладной водой, по углам засела плесень, а у него в башке — настойчивая, слишком «правильная» мысль. Гон ещё не успел вгрызться в холку и выпнуть его подсрачником наружу из своего «убежища». И Хвану действительно страшно. Не за себя — за Феликса.       — Дай мне минуту…       Ледяной душ не успокаивает и даже не охлаждает. Кожа как горела так и горит. Член стоит колом, уже даже узел набухает у основания, а он ещё и пальцем не дотронулся до Феликса — только подумал. О том, как сверкают веснушки на его покатых плечах. О том, как он складывает бантиком свои преступно пухлые губы. О том, как…       Как Феликс мог бы этими губами выстанывать его имя. Под ним. Принимая в себя его полностью и отдаваясь целиком в ответ.       Блять. Хёнджин вот-вот ёбнется.

***

      На нём та самая льняная рубаха, что струится по груди и топорщится на сосках. Слюны во рту становится неприлично много — Хван сглатывает, впивается рукой в дверной косяк и пожирает взглядом сидящего на койке Феликса.       Острые коленки, бахрома шортов ласкает мурашки на коже — ему не страшно, скорее волнительно… Предвкушение пробивается намёком на запах горящих поленьев, тепло и по-домашнему. Феликс склоняет голову к плечу и поднимается с кровати. Тихий шорох босых стоп по ковролину, тепло ладоней накрывает колошматящее изнутри сердце. Пальцы повторяют маршрут капель воды по коже. У Хёнджина почти срывает тормоза.       Слишком близко.       Феликс слишком близко, доверчивый, беззащитный, а псина подначивает — возьми его, присвой себе. И, кажется, кое-кто здесь даже не против. В его глазах столько молчаливого принятия. Он придвигается ещё ближе, затягивается запахом с шеи и ведёт руками до края обвязанного вокруг бёдер полотенца. Цепляет, но не спешит развязать.       Мякоть губ утыкается в брачную железу — Хвана пробивает мощнейшим разрядом, будто к высоковольтной вышке полез с обнимашками. От Феликса фонит его крышесносным феромоном, а бархат голоса складывает слова во что-то… что-то, что отключающийся мозг Хёнджина еда поспевает на лету преобразовывать в суть:       — Хочу, чтобы ты сделал меня своим.       Нос-пуговка толкает под челюсть, Феликс оставляет след засоса на шее и отстраняется. Хван будто из комы выходит — перед ним самый красивый человек на планете, с непередаваемым запахом и невероятной силы феромонами. И он… он раздевается. Рубаха белым облаком падает к ногам, короткие пальцы поддевают пуговицу на шортах. Хван обрывает его.       Он сам!       Он… он торопливый, неуёмный и рычит как дворовой пёс, дорвавшийся до миски. Руки трясутся, губы тычутся в чужие — большие, мягкие, сладкие. До умопомрачения. Шорты ползут по сочным ляжкам. Чёрт! Феликс без белья и он…       Он течёт…       Хёнджин слышит, как густые капли смазки выталкиваются наружу, стекают по бёдрам, путаются в мелком пушке волосков. И этот запах — это просто дурман какой-то.       Хван сдох и попал в рай? Совсем спятил и сидит в лечебнице за мягкими стенами? Что с ним? Перед ним сильнейший подвид человечества и он действительно течёт. От него, от Хёнджина…       — Ты?..       Феликс робко улыбается краешком губ и снова жмётся, на этот раз стаскивая треклятое полотенце — у Хвана сейчас сердце из груди выскочит от этой запредельной близости. Руки жадно обвивают за талию, пальцы впиваются в бока, плотнее вжимая в себя. Собственный стояк притирается к окрепшему члену Феликса, а правая прочерчивает маршрут от ямочек над поясницей в расщелину ягодиц.       Там так горячо и мокро, что Хёнджин натурально скулит. Прикусывает усыпанное веснушками ухо и жалостливо поскуливает, ныряя кончиками пальцев чуть глубже между мягких булок, к самому входу.       Феликс чуть прогибается в спине, давая больший простор для действий — для того, чтоб свихнуться, это точно — и шепчет в ухо:       — Нет, это всё ты. Раньше со мной такого не было…

***

      Феликс — невинность в шёлковой обёртке разврата и порока. Он прогибается, упираясь локтями в матрас. Колени разъезжаются по простыне, когда Хван прихватывает под ягодицами, разводя в стороны аккуратные полукружия, и упарывается носом в раскрытую промежность. По-варварски и совсем оголодало, но ему так хочется, аж челюсти сводит.       Он слизывает подтёки густой блестящей смазки, на языке взрывается пузырьками шампанского вкус энигмы — сладость с лёгкой кислинкой, ароматом фиалок и флёром костра. В голове коротит и перемыкает.       Из желаний — обладать.       Дурное, похабное и самобытное сделать своим жужжит промеж висков, и Хёнджин ему поддаётся: прикусывает тонкие складочки, толкается языком в кольцо мышц и отлетает куда-то до стратосферы, потому что…       — Да-а-а…       Растягивает хрипотцу гласных Феликс и подаётся бёдрами навстречу его ненасытной природе.

***

      У Хвана мокрые липкие щёки, а язык уже опух и не помещается во рту. Но он продолжает толкаться им в звёздочку входа, пока Феликс сипит бессвязное что-то и всхлипывает, когда Хёнджин растягивает края пальцами. Он жадно слизывает густую смазку, дурея от запаха и вкуса, и наслаждается грубыми басовитыми стонами.       И это лучшая песня в исполнении Феликса, которую Хван успел услышать. Интересно, а если…       — Бля-я-ять…       Феликсу так идёт коленно-локтевая. У него блестящее от испарины лицо с разлитым по щекам и шее румянцем, и глаза кого-то, кто одной ногой в пучине безумия. Ну же, детка, тебя подтолкнуть?       Хёнджин ведёт левой по феликсову члену, от головки до основания и обратно, а пальцами правой вбивается по костяшки. И да, это работает. Феликс утробно рычит, вытягиваясь и скребясь ногтями о изголовье кровати, сжимается на его пальцах и кончает, пачкая своим семенем ладонь.       — Ты…       Он так шумно дышит, пыхтит носом между подушек и пытается что-то сказать. Хёнджин вытаскивает пальцы, вытирает руку о простынь и оставляет на мягких ягодицах почти невинные поцелуи. Чуть прикусывает зубами, следом целует и думает, что ещё немного и он реально чокнется.       Феликс невероятный.       Внутренний альфа самодовольно урчит, когда Хван утыкается носом под копчик, последний раз затягиваясь умопомрачительным запахом, размашистым мазком языка проходится по промежности — Феликс задушено взвизгивает — и отстраняется. Даёт возможность своему энигме распластаться на матрасе, а сам наваливается сверху, как бы намекая собственным стояком, что упирается между булок — ночь только началась.

***

      Здесь слишком душно. В Феликсе горячо, туго и до помутнения рассудка приятно. Как вернуться домой. Как обрести то, чего никогда не имел, но о чём неосознанно тосковал каждую ночь перед сном, представляя что-то далёкое, как обрывок млечного пути между звёзд.       Хёнджин наваливается грудью, проезжаясь сосками по крыльям лопаток — Феликс ангел, он это кожей чувствует. Тело под ним дрожит, Хван тычется носом в зашеек, копошится в отсыревших прядях волос, упарываясь запахом. Лёгкие забиваются цветочным флёром и отголоском костра в лесу.       Альфа внутри не сопротивляется и даже не барахтается — самозабвенно тонет.       Феликс выворачивает шею, дёргает краешком рта. Просит поцелуев. Он слишком тактильный, чувственный — такого нельзя не любить. Хван целует и любит, вбиваясь до упора, ощущая, как туго обхватывают его растянутые шелковистые стенки. Феликс чуть приподнимает навстречу бёдра и сжимает член Хёнджина собой — играется. Ну-ну…       — Тш-ш-ш… иначе я… не смогу из тебя выйти, понимаешь?       В черноте чужого взгляда понимания хуй да нихуя — россыпь звёзд по радужке и тупое желание на дне зрачка. Феликс ёрзает, прокашливается и собирает из остатков осознанности сложноподчинённое:       — Я же сам просил, чтобы ты…       Мысль обрывается, голос сипит и ломается глухим вздохом — Хван раскачивается и входит глубоко до хлёсткого шлепка кожи о кожу и собственного несдержанного стона.       — Блять!       Он не сдерживается — обвивает Феликса руками за корпус, переворачивает их на бок и вколачивается короткими толчками, нещадно наращивая темп. Феликс впивается в его скрещенные запястья, стискивает ляжки и зеркалит каждое движение. Принимает его слишком активно, подталкивая их обоих к пропасти.       Звонкие шлепки, надрывные всхлипы. Номер цветёт фиалками и утопает в запахе горького шоколада. Хёнджин сжимает Феликса в своих объятиях, припечатывая к себе намертво, пока Феликс — сжимается на нём и скулит:       — Джинни, быстрее! Ещё!       Правая убегает к низу чужого живота, ладонь накрывает головку, прижимая член к лобку. Темп нарастает и рвётся, амплитуда всё короче — точечные толчки, обрывки стонов, чавкающие звуки смазки. Липкость пота, что склеивает их тела между собой, но оторваться не даёт вовсе не это…       Нос роет копну волос, добираясь до шеи. Налитая железа пульсирует и манит. Губы мнут кипяток кожи, клыки слегка царапают, словно разрешения спрашивают. И Феликс…       — Давай же!       Хван впивается до крови, прокусывая насквозь. И от первых капель, от концентрированного запаха, что выбивает кислород из лёгких и душу из тела — связь с реальностью обрывается.       Пара толчков, Феликс стискивает его собой, выгибается и низко гортанно стонет. Хёнджин кончает следом — внутрь, глубоко и так долго, что едва не отключается.       Под веками радуга салюта, в теле — непередаваемая лёгкость. Энигма в его объятиях всхлипывает, растягиваясь на узле.       Блять.       — Феликс, я… прости…       Виноватый шёпот извинений и неуклюжая попытка отлепиться. Его руки силой возвращают обратно, вплавляя ладонями в горячую мокрую грудину. Под правой колошматит сердце и от этого ощущения внутри становится слишком хорошо. Хван не сопротивляется, лишь обнимает крепче, пока Феликс бубнит в подушку:       — Тихо. Не мешай наслаждаться.       Он откидывает макушку на плечо Хёнджина, остаётся только сожалеть о том, что не видно этого прекрасного лица. Хван представляет, как блаженно прикрыты чужие веки, а Феликс глухо мычит в темноту комнаты и облизывает пересохшие губы.       Очередная волна оргазма щекочет морской пеной ступни.

***

      — Ты пометил меня…       Ага, а ещё накачал своей спермой под завязку.       Феликс мечтательно растягивает гласные и ощупывает подушечками пальцев рваные края свежей метки. Хёнджин мысленно ругает себя за несдержанность — пол шеи разворотил пацану, вот же придурок. Но Феликс, распластанный поперёк матраса, потный и с засохшими подтёками собственного семени на животе, выглядит очень довольным. Даже после почти часовой сцепки и нескольких болючих оргазмов.       Он жмётся под бок и мурлычет куда-то между рёбер:       — Если ты попросишь, в следующий раз я тоже оставлю тебе метку.       — А если я попрошу сейчас?       Хван перебирает пальцами спутанное золото волос и принюхивается — от Феликса пахнет фиалками, сексом и домом. Слишком хорошо. Он весь — тепло, любовь и принятие, хочется в нём утонуть. Но…       — Это важный выбор. Хочу, чтобы ты был к этому готов, Хёнджин.       То есть, получается…?