Вопросы близости

      С тех пор прошло несколько дней. На календаре догорал май, уступая место первому летнему зною, который лениво оседал на лондонских крышах. Город за витриной плавился от предчувствия лета, и эта подступающая жара странным образом рифмовалась с той густой, непривычной осязаемостью, которая теперь заполнила каждый уголок лавки. Они наконец-то были на Своей Стороне. Безоговорочно. И теперь это манифестировалось буквально во всём. Проще говоря, они друг от друга не отлипали.       Они ходили друг за другом тенью. Если Азирафаэль шёл к дальним стеллажам за чашкой или каталогом, Кроули, словно привязанный невидимым поводком, лениво перетекал следом, умудряясь прислоняться ко всем косякам по пути. Радикальнее всего новая реальность отразилась на вывеске: ангел наконец-то перестал пускать посетителей в магазин. Табличка «Закрыто» намертво приросла к стеклу, а колокольчик над дверью замолчал, кажется, навсегда.       Когда они изредка выбирались наружу, на суетливые улочки Сохо, они ещё держали привычную, выверенную веками дистанцию в полшага. Но стоило им вернуться назад и запереть дверь, границы стирались. Как только они оставались наедине, их руки почти всегда находили друг друга мгновенно: они либо намертво переплетали пальцы, либо просто спокойно и уверенно держали ладонь на чужой ладони.       Кроули всё ещё опасался подходить слишком близко. Но Азирафаэль с каждым днём становился всё настойчивее. Его касания сыпались на демона непрерывно: мимолётное поглаживание по плечу, когда он проходил мимо, ладонь, задержавшаяся на остром локте, случайное прикосновение к шее. И ладно бы это действительно было мимолётно – нет, это было чертовски, абсолютно осознанно.       Особенно теперь, когда они наконец-то уселись у стола, собираясь нормально, по-настоящему отметить Свою Сторону. Кроули все эти дни упорно шарахался от любого упоминания алкоголя, но сегодня Азирафаэль с самым решительным видом вооружился штопором. — Кхе... Где ты её откопал? В подвалах Ноя? Она выглядит так, будто её пили на поминках Юлия Цезаря. — Почти, — Азирафаэль аккуратно вкрутил штопор, стараясь не повредить хрупкое старое стекло. — Это урожай 1793 года. Из Бордо. Я спас её во время нашей... эм... небольшой парижской авантюры с гильотиной. — О-о-о, — Кроули подался вперёд, с интересом разглядывая потемневшее горлышко. — То есть пока я сопровождал тебя за блинами, и я буквально на секунду отвлёкся, чтобы развязать шнурки проходящему мимо парижскому жандарму, ты ограбил французские винные погреба? Какое высокоморальное ангельское поведение. — Я не грабил, я реквизировал ради спасения искусства! — Азирафаэль забавно покраснел, аккуратно, миллиметр за миллиметром вытягивая древнюю, размякшую от времени пробку. — К тому же я берёг её для особого случая. И вот случай настал.       Пробка наконец поддалась с тихим, благородным вздохом. Азирафаэль победоносно посмотрел на демона: — Французское искусство спасено вторично. Теперь – для нас. — Ну, раз для нас, тогда ладно, — Кроули качнул головой и протянул хрустальный бокал. Его губы тронула привычная, слегка надломленная ухмылка. — Представляешь, как глупо было бы, если бы мир уничтожился, а мы бы его так и не распили? — Не представляю, — тихо отозвался ангел, и в его глазах на мгновение отразился весь тот страх, который он так долго прятал на Небесах. — И не хочу представлять. Мир выстоял, потому что ты спас Уикбер-стрит. Потому что мы... ну, потому что мы оказались упрямее Рая и Ада вместе взятых.       Кроули промолчал, только его змеиные зрачки едва заметно расширились. Он осторожно двинул руку вперёд, и они чокнулись бокалами. Тонкий хрусталь издал чистый, долгий звон, но гораздо важнее было другое: их пальцы, держащие ножки бокалов, мягко и привычно соприкоснулись. Как это всегда бывало между ними на протяжении шести тысяч лет – короткое, едва заметное для внешнего мира касание кожи о кожу, которое сейчас в запертой тишине магазина прозвучало как финальный аккорд затянувшейся войны. — За то, что мы выжили, — глухо выдохнул демон. — За Нашу Сторону, — подтвердил Азирафаэль.       Старое Бордо должно было дарить мягкое, расслабляющее тепло, но Азирафаэль заметил, как после первого же глотка Кроули едва заметно передёрнул плечами и рефлекторно, плотнее запахнул полы своего пиджака. Ангел замер. Это не было жестом ценителя хорошего вина – так делали замёрзшие люди на ночных улицах, пытаясь удержать остатки тепла в теле после глотка крепкого спиртного. — Знаешь, ангел... — тихо сказал Кроули, глядя на рубиновые блики на стекле. — Твоё контрабандное французское искусство действительно не кислит. Пожалуй, это лучшая вещь, которую ты украл в своей жизни. — Реквизировал, Кроули, — по привычке, но уже совершенно беззлобно поправил Азирафаэль, ставя свой бокал на столик, а затем добавил чуть тише: — Спасибо. — М-м? — Спасибо, что решился, — шёпотом пояснил ангел, глядя ему прямо в глаза с той самой мягкой, сокрушительной прямотой.       До Азирафаэля наконец-то дошёл истинный, страшный смысл многодневной паники демона. Весь последний год в бесприютных лондонских переулках алкоголь для Кроули не был искусством, удовольствием или частью их уютных посиделок в лавке. Он был синонимом пронизывающего ветра, ледяного асфальта подворотни и выжигающего изнутри одиночества. Выпивка была единственным способом забыться и не замёрзнуть до чёртового развоплощения, пока Азирафаэль строил новый Рай. И сейчас, соглашаясь разделить с ним эту бутылку Бордо, Кроули совершал над собой колоссальное, мучительное усилие, пытаясь переписать этот триггер.       Кроули на секунду опешил. Он открыл было рот, чтобы привычно съязвить, сдать назад или перевести всё в шутку про ангельский пафос, но под этим непривычно твёрдым, любящим взглядом Азирафаэля лишь беспомощно сглотнул.       Он даже не успел понять, когда его пальцы на столе оказались снова крепко переплетены с ангельскими. Поначалу Азирафаэль двигался осторожно и почти невесомо, бережно перебирая костяшки демона, словно проверяя их на прочность после долгих уличных скитаний. Он гладил тыльную сторону ладони Кроули, успокаивая, согревая этот фантомный холод.       Но затем его движения изменились, став слишком... интимными. Слишком откровенными даже для них, для такого простого жеста. В лавке Сохо повисла звенящая, густая тишина, в которой ангел с какой-то особенной, плавной грацией начал медленно вжиматься своей ладонью в ладонь змея. Его пальцы скользили вдоль чужих, лаская чувствительную кожу в ложбинках между ними, дюйм за дюймом стирая границы личного пространства. Это было медленное, почти гипнотическое трение кожи о кожу, лишённое всякой спешки, но полное сокрушительного, собственнического тепла. Азирафаэль вплетался в него осознанно и глубоко, заполняя собой каждую пустоту, пока их руки не превратились в один неразрывный, горячий замок.       Кроули почувствовал, как по спине пробежала волна жара, окончательно выжигая остатки подвальной сырости. Горло демона снова перехватило, зрачки расширились до предела, и он замер, не в силах шевельнуться под этим ошеломляющим напором чистой тактильной нежности.       Так его руки ангел ещё не ласкал. Да Кроули даже подумать не мог, что подобное вообще было возможно! Это не было обычным дружеским прикосновением или мимолётным жестом утешения. То, как Азирафаэль медленно скользил вдоль его кожи, ощущалось как что-то глубоко, сокрушительно запретное. Словно они прямо сейчас, на этом деревянном столе Сохо, совершали самый тяжкий грех во Вселенной, нарушая все мыслимые законы Небес и Преисподней. Но над ними больше не было законов.       И демону стало от этого невыносимо, ошеломляюще приятно.       Вся его собственная суть буквально плавилась, соприкасаясь с мягкостью Азирафаэля. Ладонь ангела казалась Кроули чем-то нереальным, сотворённым из концентрированного тепла и абсолютной нежности. Текстура чужой кожи была настолько гладкой и ухоженной, что каждый дюйм их медленного соприкосновения отзывался в теле змея острой, покалывающей волной истомы. Это было чистое земное блаженство: ощущать, как мягкие, пухлые подушечки пальцев Азирафаэля скользят по его собственным костлявым фалангам, аккуратно огибают каждую вену на запястье и с деликатным давлением вжимаются в ложбинки.       При этом взгляд Азирафаэля оставался устремлён прямо вниз – он неотрывно, заворожённо наблюдал за тем, как самозабвенно и плавно его собственные ладони двигались навстречу чужим. В этой сосредоточенности не было и следа прежнего смущения; ангел изучал прохладу и каждый изгиб змеиных рук с той же жадностью, с какой раньше вчитывался в строки редчайших фолиантов.       В конце концов, защита демона дала окончательную трещину. Поддавшись этому гипнотическому ритму и сладкому чувству запрета, Кроули рефлекторно потянулся следом. Его пальцы скользнули навстречу, тоже вжимаясь в тёплые ложбинки ангельской руки, отвечая на ласку с той же медленной, сокрушительной искренностью.       И именно это встречное, неосознанное движение озадачило его сильнее всего.       Кроули резко втянул воздух сквозь зубы, словно обжёгся. Каша в голове, затихшая было на мгновение, забурлила с новой силой. Шесть тысяч лет шифров и страха перед трибуналом канцелярий не могли исчезнуть за несколько дней мирной тишины. Ему показалось, что он рушит последнюю стену, отделявшую их от непоправимого. — Ангел, прекрати...       Голос снова подвёл его, прозвучав непривычно слабо и умоляюще. Он попытался вяло, чисто символически дёрнуть запястьем назад, чтобы разорвать этот контакт и спастись от собственного пугающего ответа. Но старый шифр окончательно сломался: его пальцы при этом рефлекторно сжали мягкую руку Азирафаэля ещё крепче, наотрез отказываясь отпускать.       Демон наконец поднял голову и снизу вверх посмотрел на ангела. Без чёрных очков его взгляд казался диким и абсолютно беззащитным, а змеиные зрачки сузились в тончайшие нити от ошеломления. — Прекрати, — тише повторил он, отчаянно цепляясь за руку Азирафаэля и одновременно пытаясь оттолкнуть её. — Что именно я должен прекратить? — Азирафаэль отрезал этот вопрос тихим, но удивительно глубоким, сильным голосом.       Он медленно наклонился ниже, заставляя Кроули сфокусировать на нём весь свой испуганный змеиный взгляд. — Ты сам меня сейчас держишь, не так ли?       Кроули опустил глаза на долю секунды, понимая, что его рука слишком сильно сжимает расслабившееся запястье Азирафаэля. На бледной, мягкой коже ангела уже отчётливо проступали белые следы от его длинных пальцев. Демон хватал его так, словно падал в бездну и пытался удержаться за единственную опору во Вселенной. С поличным его ещё никогда так глупо не ловили.       Азирафаэль медленно повернул кисть, аккуратно перехватывая Кроули за пальцы изнутри, и потянул его руку чуть на себя – плавно, сокращая то ничтожное расстояние, что ещё оставалось между ними над деревянной поверхностью стола. Кроули подался вперёд словно на чистом инстинкте, и теперь их лица оказались так близко, что тепло чужого дыхания почти ощущалось на губах. — Видишь? — выдохнул ангел прямо в эту звенящую тишину. Его взгляд скользнул по беззащитному лицу демона. — Твоё тело знает правду лучше, чем твоя упрямая голова. Тебе больше не нужно притворяться, что ты хочешь быть один. — Я никогда такого и не говорил, — тихо, но с прежней упрямой интонацией отозвался Кроули. А затем, словно вытаскивая из груди застрявший там осколок, добавил ещё тише: — По-моему, это я пытался донести тебе то же самое на этом же месте три чёртовых года назад.       Азирафаэль издал тихий, судорожный вздох, в котором смешались смешок и раскаяние. Он не стал отводить взгляд, мужественно выдерживая всю ту накопленную за три года укоризну, что сейчас горела в жёлтых глазах напротив. — Пытался, — негромко подтвердил ангел и медленно подался ещё немного вперёд, так что кончик его носа мягко мазнул по носу демона, но тут же неспешно отстранился.       На самом деле Азирафаэлю до боли в человеческом сердце хотелось его поцеловать. С одной стороны, прямо сейчас это послужило бы наилучшим доказательством принятия и демонстрацией его собственной неправоты в прошлом, но с другой... Что-то подсказывало ангелу, что измученное сердце змея воспримет этот жест в единственном ключе: как простую попытку загладить вину. Нет. Ему хотелось поцеловать Кроули именно тогда, когда тот будет абсолютно уверен, что ангел делает это не из жалости. Не из упрямого желания что-то поспешно вбить ему в голову.       Азирафаэль рухнул обратно вглубь кресла, так и не разжав их руки, с каким-то коротким, сорвавшимся на высокой ноте полустоном от нахлынувших противоречий и невыносимого бессилия перед собственным желанием.       Он чертовски, совершенно не по-ангельски хотел его поцеловать.