Призма ненависти

      Она давно перестала думать о нём как о том, кто был готов свернуть ради неё горы и головы тех, кто мог причинить ей хоть каплю вреда. Она давно перестала думать о нём как о ком‑то родном, близком и пробирающем до мурашек. Она давно перестала думать о нём как о том, кто может стать для неё самой крепкой опорой и бронёй при любых обстоятельствах. Она давно перестала думать о нём как о том, за кого она бы отдала жизнь, если бы это потребовалось. Она давно перестала думать о нём как о том, к кому бы она, не думая, бросилась на шею после долгой разлуки. Она давно перестала думать о нём. Так же, как и он о ней.       Они, которые так искренне любили, но по своей же глупости стали друг другу чужими, теперь равносильно не чувствовали друг к другу ничего, кроме, кажется, ненависти.       Её отговорки, что служба превыше всего, били по нему с такой же силой, как по ней били его новые подружки, которыми он хотел её позлить. Фундамент, на котором строились их отношения с самого первого дня знакомства, поначалу, казалось, кирпичик за кирпичиком строился вполне идеально, но в какой‑то момент всё, что строилось месяцами, ежедневно стало давать трещины, через которые сквозило холодом, а они, в свою очередь, не пытались их залатать, продолжая дальше класть поверх кирпичики в надежде, что однажды всё наладится и решится само собой.       Они даже не понимали, кто первый начал эти игры в «кошки‑мышки» и «забеги по кругу». Не понимали, в какой момент всё пошло наперекосяк. Не понимали, кто из них первым начал выводить другого на эмоции: был ли это Кот, который принципиально и открыто строчил одно сообщение за другим какой‑то длинноногой и очередной пассии, наблюдая за тем, как она готова удавиться от ревности, или всё же это была она, Мура, которая так любила резать его по живому своими резкими фразами наподобие «Служба превыше всего» и тем самым «Командир», которое его раздражало оттого, что быстро возвращало в реальность, чётко давая понять, что в первую очередь они всего лишь сослуживцы. Они не понимали и того, в какой момент между ними начала стираться грань между искренностью и похотью. Они не понимали ничего, кроме того, что докатились до взаимной ненависти.       Он помнил, как впервые увидел её и сделал поспешные выводы в её адрес, посчитав, что она может сгодиться им лишь на то, чтобы гладить их рубашки. Ошибся. Да ошибся так, что потом с трудом наладил с ней нормальное человеческое общение, потому что все попытки начать с ней диалог сводились лишь к её сарказму и колкостям, и именно этим она тогда его и зацепила. Недоступная, гордая и до одури красивая, она тянула его как магнитом, и он не сопротивлялся. Он понимал, что она боролась сама с собой, чтобы не поддаваться на все его ухаживания, а потом, в один прекрасный день на Кавказе, дала слабину и сдалась, добровольно идя к нему в руки, поднимая белый флаг. В тот момент он был уверен, что дальше будет только «долго и счастливо», но он не знал одного: внутри неё уже шла война с самой собой, и тогда она проиграла лишь битву, а не всю войну. Хотя, если честно, она и сама не понимала, за что и за кого она всё‑таки воюет: за него с собой или за себя с ним? На этот вопрос по итогу она так и не нашла ответа. Результаты её внутренних схваток всегда ярко бросались в глаза всем и каждому, чем больше она сдавалась, тем чаще шептала ему «люблю» и грела его самым чистым и искренним взглядом, а когда хотела взять реванш, становилась холодной, как ледышка в океане и била его током, чтобы держаться от него подальше. За эти манипуляции она ругала саму себя, понимая, что делает больно им обоим, но признавать этого не могла и не хотела, чтобы не казаться ему слабой. Он, в свою очередь, не хотел казаться слабым ей и целенаправленно искал Мурашовой однодневную замену в виде какой‑нибудь куклы, с помощью которой демонстрировал то, что ему и без неё не так уж и плохо, хотя наперёд знал, что потом пожалеет об этом в десятикратном размере.       Однажды для себя он признал, что она стала его личным дьяволом‑искусителем, называя её своей наградой и проклятием одновременно. Она же считала его небольшой занозой, которая непонятно как, но проникла глубоко в самое сердце и превратилась в прочно забитый гвоздь, который ничем не вынуть.       В этих эмоциональных качелях они прожили не один год, надеясь, что когда‑то весь этот калейдоскоп закончится, всё образумится и аккуратно встанет по полочкам, но волей судьбы всё это было закончено в один день, когда никто из них этого не ожидал. Перед Ионовым лёг приказ на перевод в другое подразделение.       Она смутно помнила тот день. Он помнил его в мельчайших подробностях. Трель звонка, входящей в квартиру двери, резанула его слух в момент, когда он собирал последние необходимые ему вещи в сумку. Догадаться, кто мог навестить его в столь поздний час, не составило труда. Это был единственный человек в его жизни, кто имел привычку так поздно его навещать. Она, изрядно подвыпившая, стояла на его пороге с заплаканными глазами и бутылкой элитного виски в руке. «Прощай, Командир» — это были единственные слова, которые она еле слышно обронила, развернулась и, не оборачиваясь, ушла. А ему так многое хотелось ей сказать.       Первое время после перевода вечерами, оставшись один, он был готов лезть на стены, прокручивая в своей голове всё то, что между ними происходило. Он пытался достучаться до неё звонками и сообщениями, пытаясь объясниться и сказать, что скучает, но не получал на них ответа, искренне не понимая почему. Это злило и пугало одновременно. А спустя пару недель он и вовсе обнаружил, что находится в чёрном списке её контактов. В тот же вечер он впервые за долгое время схватился за алкоголь, пытаясь забыться, но попытка была тщетной: боль вперемешку с непониманием только усилилась в разы и морально раздавила его. Он не хотел понимать и принимать факт того, что теперь между ними сотни километров, которые разделили их по разным городам и жизням. Тотальное игнорирование - было единственным, что у него от неё осталось. С каждым последующим днём пустота внутри него разрасталась с бешеной скоростью, образуя внутри огромную дыру, в которой бушевал ураган из общих воспоминаний. Служба стала его лекарством. Он всецело погрузился с головой в работу, заставляя себя думать лишь о Родине и поставленных боевых задачах, и у него это неплохо получалось. Получалось до тех пор, пока по ночам прошлое снова не начало всплывать в его сознании. Он пытался гнать все воспоминания прочь, но они, как на зло, только увеличивались, восстанавливаясь до мельчайших подробностей, становясь главной причиной его недосыпа. Вскоре бессонница дала о себе знать и он стал похож на робота, который не отличает реальность и вымысел. Он понимал, что больше так продолжаться не может и ему не оставалось ничего, кроме как попробовать возненавидеть эти картинки из прошлого. Но он не учёл одного: воспоминания о человеке — это и есть человек.       Ограничение её списка контактов в лице Ионова было хоть и обдуманным, но всё‑таки тяжело принятым решением. Она всем умом понимала, что он уехал, что его нужно отпустить и научиться жить без его присутствия, а он, как на зло, заваливал её сообщениями и звонками, ежедневно напоминая о себе, тем самым травя её душу ещё сильнее. Ей хотелось отвечать на каждое его смс, но игнорировать молодого человека Жене казалось куда правильнее. И со временем она его отпустила. Мысль о том, что он есть где‑то там, живой, но далёкий, была её лучшим способом поддерживать своё эмоциональное состояние. В свою ненависть к нему она погрузилась гораздо позже. Точкой отсчёта послужил день, когда оборвалась жизнь Физика. Тогда Женя и сломалась окончательно. Своего Серёгу она хоронила абсолютно одна. Никто из тех, кто являлся частью бывшего и любимого ей Смерча, не приехал. Она знала причину их отсутствия и название ей - служба. Она простила их за это. Всех. Кроме него. В её голове просто не укладывалась мысль о том, что он - человек, которого Физик считал братом, не выбил хотя бы пару выходных дней, чтобы смотаться в Питер по столь важной причине. Она знала Кота как облупленного: он может горы свернуть, если сильно чего‑то захочет, поэтому надеялась и ждала. Ждала до последнего. Ждала на похороны, ждала на девять или хотя бы на сорок дней, но он не приехал. Она слишком сильно любила Серёгу и простить Ионову такого отношения к нему просто не смогла. Эта обида залегла слишком глубоко внутри неё и грызла изо дня в день, заставляя разрушать всё хорошее отношение к Ионову.       Жизнь шла своим чередом: служба - дом - служба. История их романа затёрлась в сознании обоих до полупрозрачного состояния, оставшись пылиться в самых далёких ящиках подсознания, в которые никто из них не собирался больше заглядывать, пока в один из дней руководством не было принято решение о проведении совместной операции.       Они стояли в рядах своих групп, выстроившихся в шеренги напротив, выслушивая боевую задачу, которая была единственным, что сейчас их объединяло. И если внутри Мурашовой бушевал спектр эмоций от предвкушения долгожданной встречи со всеми старыми товарищами, за исключением Ионова, который одним своим присутствием напротив уже наталкивал её на негатив, то внутри Василия стоял полный штиль по отношению к новому составу, стоящего напротив, Смерча, потому что никто из присутствующих не был ему знаком и единственное, что колыхалось внутри него - желание посмотреть на девушку, но он всеми силами запрещал себе этого сделать во избежание столкновения взглядами.       Весь день они старались как можно больше избегать друг друга, не обмолвившись ни единым словом, чем удивляли и приводили в недоумение окружающих, ставя единственный вопрос об их совместной работе.       Поздним вечером, когда уже совсем стемнело, она увидела его на уличной спортплощадке из окна комнаты отдыха и решила нарушить их молчание во благо общей операции, понимая, что служба не потерпит их личных разбирательств, которые могут возникнуть в любой момент. — Ну, здравствуй. — Женя появилась из ниоткуда, заставив его вздрогнуть и выпустить из рук перекладину турника. — Привет. — он смотрел на неё совершенно идентичным пустым взглядом. — Такое ощущение, что даже в первую встречу мы были друг другу гораздо ближе, чем сейчас. — она не смогла сдержать отчаянную усмешку. — Не исключено. — Василий продолжал смотреть на девушку, ища каких‑то внешних изменений, но так и не мог их отыскать. — Я поговорить хотела. Давай не будем тащить личное в работу, если на то пошло. Завтра вылет, а я не хочу, чтобы из‑за нас что‑то могло пойти не так. Это глупо - ставить чью‑то жизнь под угрозу только потому, что мы не хотим друг друга видеть. — она пыталась сказать это как можно безразличнее, но голос всё‑таки дрогнул. — Жень, я вроде ещё не дурак. Тем более ты уже давно научила меня бороться с личными эмоциями во время заданий, ведь служба превыше всего. — не теряя момента упрекнуть Женю её же фразой, сказал молодой человек и присел на лавочку, а напряжение, которое было между ними, начало возрастать. — Смешно, Вась... — она понимала, к чему клонит Ионов и присела рядом. – Врагами мы ещё успеем побыть, а вот сослуживцами навряд ли. — он слушал её, не отрывая глаз и пытался понять прячется ли она за маской спокойствия или нет. — Врагами, Жень, мы стали уже давно. — он опустил взгляд и грустно усмехнулся — Не обязательно многократно делать что‑то плохое человеку, чтобы стать его врагом, иногда достаточно сделать ему один раз очень больно. — Кот даже не понял, как в его голове созрела столь философская мысль, но для себя посчитал нужным её озвучить. — Иногда для этого достаточно просто полюбить. — Женя сказала это полушёпотом, вкладывая в эти слова грубость вперемешку с отчаянием, и он это почувствовал. Внутри молодого человека что‑то дрогнуло и он посмотрел в её глаза, которые всё так же отражали пустоту, только уже вперемешку с грустью. Ему был знаком этот взгляд. Он ежедневно видел точно такой же в своём отражении в зеркале. — Если бы ты только знала, как я злился, когда Батя сообщил о совместной операции. — признался Ионов и нервно сглотнул. Ему хотелось, чтобы она знала, что он чувствовал. — А я знаю. Я тоже злилась. На себя. На тебя. На Пригова с Батей, что затеяли это. А потом подумала, а какой в этом смысл? С нашей работой мы бы всё равно ещё встретились, будь то сегодня или через год. — Мура пыталась сохранять спокойствие, хоть внутри и начинали царапать кошки. — Ну вот и встретились. — он снова лишь усмехнулся и, в миг переменившись, решил задать лишь один вопрос, который когда‑то его тревожил. — Жень, скажи честно, почему ты решила, что мне место в чёрном списке? От вопроса по телу девушки пробежал холодок. Ответить на него означало лишь одно - саморучно расковырять старую рану и если разговор затянется, подсыпать в неё соли. Мурашова не хотела отвечать, но помнила, что однажды они обещали говорить друг другу правду, какой бы она ни была. — Ты уехал. Я осталась...— перед тем как продолжить, она выдержала паузу, собираясь с мыслями. — Я хотела тебя отпустить. Так было бы лучше для нас обоих. Но ты же не давал этого сделать. Ты сутками строчил свои сообщения. А знаешь, как это больно - не отвечать, когда очень хочется? А я знаю. Но раз уж расстались - значит расстались. Не надо продолжать трепать нервы, но ты этого не понимал, Вась. — каждое последующее слово она чеканила звонче предыдущего и чем сильнее она открывала свой ящик Пандоры, в котором прятала всё, что было связано с Ионовым, тем сильнее подступали злость вперемешку с грустью, образуя неприятный ком в горле. Василий слушал её настолько внимательно, насколько, кажется, не слушал никого и никогда. Он только сейчас понял, что она не отказывалась от него и тем более не предавала. Она просто хотела его отпустить, не только ради своего, но и его спокойствия. Внутри него всё сжалось, а дыхание спёрло. — Ты же просто могла сказать мне, чтобы я больше тебе не писал. Почему ты просто не сказала этого, Жень? Ты понимаешь, что я возненавидел тебя за это, как последний придурок? — его голос осел и начал похрипывать. Всё, что ему сейчас хотелось - возненавидеть самого себя за ту ненависть, которую он питал к девушке последние пару лет. — А ты бы перестал, если бы я сказала? Перестал писать? Звонить? Вась, ты бы не перестал, и мы оба это знаем. Это был единственный для меня выход, чтобы отпустить тебя и жить дальше, зная, что ты всё так же есть где‑то далеко, но есть. – Женя пыталась сдерживать себя, но одинокая слезинка всё‑таки предательски покатилась по щеке. Вся негативная атмосфера, которая их окружала, сменялась важностью момента, о которой они ещё не понимали, будучи на эмоциях. Кот, словно на автомате, коснулся ладонью её щеки, чтобы вытереть слезу и замер. Мура, закрыв глаза, прижалась лицом к его ладони и прикусила губу. Как же им не хватало этих прикосновений друг к другу. Ещё утром они прожигали друг друга колкими взглядами, желая не пересекаться никогда и впредь, а теперь не понимали, как они могли докатиться до той ненависти, которая их разрушала. Мура отстранилась от его руки, а в глазах заискрили молнии, которые требовали ответа теперь уже на её вопрос. — Почему ты не приехал к Серёге? — она жаждала этого ответа долгое время. — Я не мог... — он ответил коротко и чётко, вздохнул и отвёл взгляд в сторону. — Не мог или не хотел? — она требовала от него оправдания или признания. Ей было это необходимо. Необходимо, чтобы простить. — И не мог, и не хотел. Это сложно, Жень. Это очень сложно объяснить. — тяжёлый вздох выдал его. Ему было тяжело говорить об этом. Смерть Физика стала для Кота персональным адом, о котором он никому не рассказывал. И она увидела то, чего не видела раньше - боль в его глазах. — А ты попробуй. Хотя бы попробуй. — она больше не требовала, а искренне просила. Ей захотелось ему помочь, потому что она поняла, что за этой ситуацией стоит что‑то ещё. Что‑то человеческое. Что‑то до глубины души личное. Что‑то, что он прятал в себе, не показывая никому. — Он умирал на моих глазах. Мой друг умирал на моих глазах. А я не мог ничего с этим сделать. — он говорил медленно и полушёпотом, всё так же смотря куда‑то вдаль. Он никогда и ни с кем не говорил об этом не от того, что сказать было нечего, а от того, что не каждому и не всё, что чувствует, мог сказать. А ей мог. Знал, что она единственная, кто может его понять, от того и решился рассказать то, что глодало его изнутри весь год.  — Нас считают лучшим подразделением, но я так больше не считаю. С того самого дня я так больше не считаю. Мы его не спасли. Не успели. Я не спас. Не знаю, как там остальные, но лично я знаю, что виноват.— он резко повернулся к Жене и вцепился в неё дрожащим взглядом. — Можешь считать меня кем угодно, что я тогда не приехал, последней мразью или уродом и будешь права. Стыдно было. Даже попрощаться было стыдно. Всё ещё стыдно. Боялся снова увидеть его мёртвым. Мёртвым из‑за меня. Какой я друг, если друга не спас? Женя смотрела на Кота, а внутри с новой силой вновь начинали царапать кошки, по телу пробежал холод. Она не решалась его перебивать, да ей и не хотелось, понимала, что ему нужно выговориться. Отмечала для себя, как напряглись его скулы. Она знала: так они напрягаются, когда он злится, и сейчас он злился исключительно на себя. — Не могу ручаться за всех, но этого я простить не смог ни себе, ни им. — он смотрел на неё, как тонущий смотрит на спасательный круг, в надежде на спасение. Но она лишь молчала и пыталась сдержать слёзы. — Ведь ты, ты тоже не простила.— это был не вопрос, а убеждение и убеждение это было верным. — Нет. — Она не ответила, она подтвердила, отрицательно покачав головой. — И себе не простила... – Теперь она не сдерживала слёз и они медленно покатились по щекам. — Но ты же не виновата. Тебя там не было. — он пытался убедить её в том, что она единственная, кто не причастен к этой истории. Их разговор давно перешёл на полушёпот, а они этого даже не заметили. — В том и суть. Меня там не было. А этого вполне достаточно. — Отчаяние рвалось наружу. Она винила себя за то, за что винить нельзя. — А мы там были, Жень. Были там и не успели. — Василий обхватил голову руками, в очередной раз прокручивая в памяти моменты того дня, и вздрогнул. — Прости меня, Вась. — она уткнулась лбом в его плечо, чем заставила его вздрогнуть снова. — За что? — Он искренне не понимал, за что она извиняется. — Я так на тебя злилась за то, что ты не приехал. Не понимала почему. Говорила, что друзья так не поступают. Думала только о Серёге, думала о том, что он чувствовал, а что чувствуешь ты, даже не задумывалась. — Женя говорила это словно на исповеди, всё так же уткнувшись в его плечо, а слёзы, не переставая, капали вниз. Вместо ответа Кот просто прижал её к себе, а она прижалась ещё сильнее. Им было это необходимо. И в этот момент обоим казалось, что всё, что они только что расковыряли внутри себя, всё, что так долго болело, начало заживать.       Они долго сидели в тишине, обнявшись, под звёздным небом, не обращая внимания на то, что начинало холодать. — Жень...— он всё же решился нарушить ту тишину и идиллию, которая воцарила вокруг. Она подняла на него свои заплаканные глаза в ожидании того, что он хотел сказать. — Ты заметила, что мы ни разу не назвали друг друга по позывному? Это и вправду было так. В этот момент не было Кота и Муры, которые связаны лишь долгом службы, в этот момент были лишь Женя и Вася, связанные гораздо большим. Она лишь улыбнулась и отрицательно покачала головой. Он усмехнулся. — Что? — Она удивилась, чему он усмехается. — Мы столько времени не хотели больше знать друг друга, а надо-то было всего лишь поговорить, чтобы этого избежать. — он понял это лишь сейчас, обнимая её за плечи, как это было раньше, как это было в прошлой жизни. Но прошлой жизни уже не вернуть, теперь была новая и они оба это отчетливо понимали. — Просто поговорить. Как банально это звучит. – Она улыбалась и смотрела на него взглядом, который совершенно отличался от того, которым она смотрела в начале - умиротворённым и спокойным. — Так, значит, друзья, Жень? — Он искренне хотел получить положительный ответ и он его получил. — Ну, не враги точно. — она засмеялась и снова прижалась к нему. Прижалась так, как прижималась когда‑то к Физику. По‑дружески. Искренне. Честно. — Так, может, разблокируешь меня? – теперь засмеялся он. — Ну это, конечно, не дело - друзей в чёрных списках держать. — она снова посмеялась. — Обещай только не спамить сутками. — Ну‑у‑у, Жень. — по‑детски и наивно протянул Ионов, сжимая девушку за плечи. — Обещать не могу. — теперь уже по‑офицерски серьёзно сказал он. — И всё‑таки я скучала, Ионов. — глубоко вдохнув прохладный воздух, призналась она. — Я тоже скучал, Мурашова. — это признал и он.       Ненависть, которую они растили в себе долгое время и в которой буквально жили, была отпущена обоими за считанные минуты. Что бы между ними ни происходило и сколько бы километров их ни разделяло, это не стёрло факта того, что они всё равно продолжали оставаться близкими друг другу людьми, даже сквозь ту призму этого неприятного чувства. Теперь они понимали, какие глупые обстоятельства придумывали сами себе, не анализируя чувства друг друга, опираясь лишь на свои эмоции и теперь им было от этого смешно. Теперь они не жалели о своём личном прошлом, не жалели о распаде когда‑то легендарного Смерча, не жалели о том, что теперь их разделяли города. Они жалели лишь о потраченном на ненависть времени и о друге, которого больше не увидят. Они встретились, чтобы осознать, что, несмотря ни на что, они всегда будут связаны тонкой невидимой ниточкой, которая иногда может путаться в узелки, но которая никогда не даст им потеряться.