Призрак Будущего.

Столица. Вокзал.

      Платформа гудела, как улей перед роем. Паровоз выпускал густой белый пар, который стелился по мокрым рельсам и смешивался с запахом угля, горячего масла и далёкой степи. Воздух был сырым — недавно прошёл дождь, и перрон блестел под ногами, отражая тусклый свет газовых фонарей. Вокруг толпились пассажиры третьего класса: степняки в потёртых пальто и высоких сапогах, торговки с узлами, солдаты с вещмешками, студенты с чемоданами. Голоса сливались в густой гул, над которым то и дело раздавались резкие гудки и шипение пара.       У вагона первого класса трое в строгих пальто следили за последними ящиками: Серафима Лохвицкая проверяла опись, Платон Герцик поправлял ремень на тяжёлой сумке с архивами, а Даниил Данковский стоял чуть в стороне. В ожидании он перечитывал анонимное письмо, которое уже несколько дней не выходило у него из головы. Короткие строки звали его в Город-на-Горхоне и обещали ответы на вопросы «Танатики», которых в Столице никто не мог дать.       На перроне, среди толпы, появился высокий человек в потёртом пальто. Артемий Бурах шёл быстро, не оглядываясь. Он не заметил молодого человека с очками, который как раз поворачивался с очередной папкой.       Удар вышел глухим. Платон вскрикнул от неожиданности, сумка выскользнула из рук, и бумаги хлынули на мокрый перрон.       — Чёрт! — Платон бросился на колени.       Артемий остановился, наклонился и первым поднял один из листов. Он пробежал глазами по титульному листу: «Танатика. К вопросу о преодолении физиологической смерти». Поднял взгляд.       — Извините, — тихо сказал он, протягивая лист. — Я не смотрел под ногами.       Платон забрал бумагу, но Артемий не сразу отпустил. Он ещё раз вчитался в название.       — Вы и правда… боретесь со Смертью? — спросил он прямо.       Даниил сделал шаг вперёд. Голос его был ровным, почти равнодушным:       — Мы стремимся её одолеть. Смерть — не рок, а всего лишь нерешённая биологическая проблема. Ошибку природы вполне можно исправить.       Артемий кивнул, словно услышал что-то ожидаемое, и вернул последний лист Платону. Потом его взгляд встретился с глазами Бакалавра.       Два человека смотрели друг на друга несколько долгих секунд.       Артемий тихо усмехнулся уголком рта — устало, без веселья.       — Смерть не враг. Она часть порядка. Была и будет. Отменять её — безумие. За Столицей так и думают. В Городе-на-Горхоне, к примеру.       Даниил уже открыл рот, чтобы спросить, откуда степняк так уверенно говорит о городе, в который они едут, но в этот момент рядом тихо встала Серафима.       — Даниил, — мягко, но твёрдо сказала она, — нам пора заходить. Багаж уже погружен.       Артемий коротко кивнул — почти по-военному — и, сверившись с часами, быстро пошёл дальше, к вагонам третьего класса. У дальней скамьи он остановился, опустил вещмешок на пол и сел. Достал из кармана пальто сложённый лист — то самое анонимное письмо, которое пришло ему неделю назад. Перечитал короткие строки:       «Артемий Бурах.       Твоему отцу угрожает опасность.       В Городе-на-Горхоне он один не справится.       Приезжай. Только ты можешь остановить то, что надвигается.»       Артемий сложил письмо и убрал его обратно в карман. Сел у окна, положил вещмешок к ногам и смотрел на людей на перроне. Лицо его оставалось спокойным, но в глазах застыла тяжёлая, сосредоточенная усталость — будто он уже заранее готовился к тому, что ждёт впереди.       В вагоне третьего класса было тесно и душно: пахло потом, махоркой и мокрой шерстью. Люди устраивались на жёстких скамьях, кто-то уже храпел, кто-то тихо переговаривался.       В купе первого класса, напротив, было тихо и тепло. Мягкий свет лампы падал на полированный столик, за окном тихо постукивали колёса. Серафима аккуратно раскладывала бумаги по папкам, Платон осторожно убирал чемоданы на верхнюю полку. Даниил сидел чуть в стороне: взгляд был рассеянным, пальцы машинально постукивали по подлокотнику, а на лице лежала лёгкая, но заметная тень размышления. В воздухе витал лёгкий запах дорогого табака и свежей бумаги.       Поезд дал последний гудок — низкий и протяжный. Поршни медленно пришли в движение, колёса начали тяжёлое, размеренное постукивание. Платформа поплыла назад, огни вокзала стали расплываться в тёмном воздухе, а пар из трубы густым облаком накрыл перрон. Поезд неторопливо начал отходить.