Silliness

Минхо проснулся от того, что перестал чувствовать спину Джисона. Сначала он подумал, что это очередной кошмар — тот самый, где он падает, летит, тонет, а чьи-то руки тянутся к нему из темноты. Но реальность вернулась быстрее, чем обычно: не было ни липкого ужаса, ни сбитого дыхания, ни сердце, готового выпрыгнуть из груди. Просто — пустота. Там, где ещё минуту назад к его лопаткам прижималась тёплая, тяжелая рука, теперь было только смятое одеяло. Минхо медленно открыл глаза. Комната утопала в полумраке. Шторы не были задёрнуты до конца — узкая полоска лунного света падала на пол, выхватывая из темноты угол кровати, спинку стула с накинутой рубашкой Джисона, край фотографии в рамке на тумбочке. Их фотографии. Первой поездки к родителям, когда они ещё только встречались, и Минхо так нервничал, что Джисон полчаса уговаривал его выйти из машины. На снимке Минхо стоял в обнимку с матерью Джисона, оба улыбались, а сам Джисон, видимо, делал фото — его не было в кадре, только тень, упавшая на угол. Минхо перевёл взгляд на спящего мужа. Джисон лежал на спине, раскинувшись, как всегда, когда сон был по-настоящему глубоким. Одна рука закинута за голову, вторая — там, где только что была спина Минхо, пальцы чуть согнуты, будто даже во сне ищут, за что ухватиться. В комнате было тепло, но он всё равно натянул одеяло почти до подбородка — привычка, от которой Минхо не мог его отучить годами. Лицо расслабленное, без той вечной складки между бровями, которая появлялась днём, стоило ему взять в руки телефон. В свете луны он выглядел моложе. Уязвимее. И таким чужим, что Минхо на секунду стало страшно. Он смотрел на Джисона, а сам думал о том, что не помнит, когда в последний раз спал больше четырёх часов подряд. Не помнит, когда просыпался без этого липкого, тягучего чувства, будто внутри что-то сгнило и теперь тянет гнить дальше. Не помнит, когда последний раз смотрел на мужа и не чувствовал одновременно всё — любовь, боль, стыд, благодарность, желание свернуться калачиком и провалиться сквозь землю. Он осторожно приподнялся на локте, прислушиваясь к себе. Тело отозвалось глухой, ноющей болью в пояснице и тяжестью в груди — так всегда бывало после ночей, когда он плакал. Или не плакал, но внутри всё равно шла какая-то изматывающая, невидимая битва. Сейчас, кажется, не плакал. Или плакал, но уже забыл. Джисон не пошевелился. Его дыхание было ровным, глубоким — тем сном, который Минхо не мог себе позволить уже… сколько? Месяцы. Год. Целую жизнь. Он сел, свесил ноги с кровати. Пол под носочками был холодным — дом родителей Джисона стоял на отшибе, и даже идеальная система отопления, за которой свекровь следила с маниакальной тщательностью, не могла победить февральский мороз, пробирающийся сквозь стены. Минхо поёжился, но возвращаться за тапочками не стал. Боялся, что если сейчас ляжет обратно, то больше не встанет. Не потому что не сможет — потому что не захочет. А это было опасное чувство. Он слишком хорошо научился его узнавать. В комнате пахло Джисоном — кедром, ванилью, чем-то ещё, что Минхо никогда не мог определить словами, но всегда узнавал кожей, лёгкими, каждой клеткой своего дурацкого, преданного тела. Этот запах был везде: в подушке, в одеяле, в воздухе. Даже здесь, в доме, где они гостили, Джисон умудрился пропитать собой всё пространство. И это было одновременно самым успокаивающим и самым мучительным, что Минхо мог себе представить. Он поднялся. Колени чуть подогнулись — голова всё ещё кружилась после той недели, которую он предпочитал не вспоминать. Недели, когда он впервые за долгое время позволил себе сдаться. Не в том смысле, не так, как он представлял в самые тёмные ночи на балконе их квартиры. Просто — сдался. Перестал делать вид, что всё нормально. Перестал улыбаться, когда хотелось выть. Перестал отвечать на сообщения, выходить на кухню, вставать с кровати. А Джисон… Джисон просто был рядом. Не давил, не требовал, не пытался его «вытащить», как советовали все дурацкие статьи в интернете. Просто лежал рядом, когда Минхо позволял. Уходил, когда Минхо просил. И ни разу не сказал: «Ну хватит уже, соберись». Когда Минхо попросил отвезти его сюда, в этот дом, Джисон даже не спросил зачем. Просто кивнул и через два часа уже загружал их вещи в машину. Минхо шёл к двери медленно, стараясь ступать так, чтобы не скрипнула половица. Пальцы ног давно онемели от холода, но он не чувствовал — или чувствовал, но это была та боль, которую можно было игнорировать. В отличие от той, что жила под рёбрами. Та всегда была рядом. Тихо дышала в затылок. Иногда забывалась, стоило Джисону обнять его покрепче или когда свекровь, не задавая лишних вопросов, пододвигала к нему тарелку с супом. Но стоило остаться одному — и она возвращалась. Серая, тягучая, привычная. Как этот дом в лунном свете. Он вышел в коридор. Дом родителей Джисона был большим — настоящим, уютным, построенным для того, чтобы в нём жили дружной семьёй. Широкие лестницы, деревянные перила, которые помнили детские руки Джисона, высокие потолки, и везде — запах. Не Джисона, нет. Другой. Тёплый, с нотками корицы и сушёных трав, который Минхо всегда чувствовал, стоило переступить порог. Запах дома. Настоящего. Того, в котором можно было забыться, спрятаться, позволить себе не быть сильным хотя бы денёк. Он спускался по лестнице медленно, держась за перила. Каждая ступенька была знакома до скрипа — он знал, на какую наступить, чтобы не разбудить весь дом. Знал, где половица чуть выгнулась от времени, а где отец Джисона когда-то заменил доску после того, как его сын в подростковом возрасте выбил её, спускаясь с друзьями после полуночи. Эту историю Минхо слышал раз десять, и каждый раз свекровь рассказывала её так, будто это случилось вчера, а свёкр делал вид, что не помнит, как сам потом всю ночь заделывал эту доску, чтобы никто не заметил. Сейчас дом молчал. Только часы в гостиной тикали — мерно, тяжело, как второе сердце, и где-то за окном шуршал снег. Минхо дошёл до первого этажа, свернул на кухню. Кухня здесь была большой, с длинным столом, за которым помещались все — родители, они с Джисоном, иногда приезжали друзья, и тогда дом наполнялся голосами, смехом, звоном посуды. Сейчас стол был пуст, только на нём стояла ваза с сухоцветами — свекровь любила их за то, что они не требовали ухода и напоминали о лете даже в феврале. Минхо прошёл к раковине, взял стакан из сушилки. Вода из-под крана была холодной, почти ледяной. Он пил медленно, маленькими глотками, чувствуя, как холод спускается по пищеводу, добирается до желудка, разливается где-то в груди. Он поставил стакан на столешницу, прислушался к себе. Тошноты не было — сегодня, кажется, обошлось. Или организм просто выдохся настолько, что даже это стало ему не под силу. Минхо провёл рукой по лицу, чувствуя под пальцами сухую, шершавую кожу. Он выглядел, наверное, ужасно. Спал мало, ел через силу, и даже те витамины, которые врач выписал ещё… сколько? Две недели назад? Три? Он перестал считать. Или специально заставил себя забыть. Так было легче. Он вышел из кухни, прошёл в гостиную. Здесь было темно — только лунный свет пробивался сквозь широкие окна, падая на пол длинными серебристыми полосами. Минхо подошёл к окну, остановился, глядя на улицу. Снег падал. Крупный, медленный, бесконечный. Он засыпал дорожки, которые отец Джисона расчищал каждое утро, ложился на ветки сосен, что росли вдоль забора, таял на тёплых стёклах, оставляя мокрые дорожки. В свете луны всё вокруг казалось призрачным, ненастоящим — как декорация к фильму, в котором Минхо случайно оказался лишним. Или главным героем, который забыл свой текст. Он смотрел на снег и думал о том, как странно устроена жизнь. Год назад он бы не поверил, что будет стоять здесь, посреди ночи, в доме родителей Джисона, чувствуя себя выжатым, пустым, разбитым на тысячу осколков, которые никак не склеить. Год назад он был уверен, что они справятся. Что любовь — это всё, что нужно. Что если любить достаточно сильно, достаточно громко, достаточно отчаянно — можно спасти всё. Можно спасти его. Себя. Их. А теперь он стоял и смотрел на снег, и в голове было пусто. Не то чтобы мысли не приходили — они приходили, но какими-то обрывочными, неважными. О том, что завтра нужно будет позвонить Хёнджину, он уже неделю не отвечал на сообщения. О том, что работа — ученики, занятия, танцы, тренировки — всё это было где-то далеко, в другой жизни, которую Минхо не узнавал. О том, что живот медленно начал округляться, и скоро уже будет не скрыть, и нужно что-то решать, говорить, объяснять, а сил не было даже на то, чтобы выпить этот чёртов стакан воды. Он прислонился лбом к холодному стеклу и закрыл глаза. Снег падал за окном, и в доме было тихо. Так тихо, что Минхо слышал собственное дыхание. Слишком частое. Слишком поверхностное. Он заставил себя вдохнуть глубже, потом ещё, и ещё — пока лёгкие не наполнились холодным, сухим воздухом, а в груди не защипало от напряжения. Он не знал, сколько так простоял. Минуту. Пять. Полчаса. Время здесь, в этом доме, всегда текло иначе — медленнее, спокойнее, будто само здание не пускало его внутрь, оставляя снаружи всю ту суету, что отравляла их жизнь в городе. Минхо нравилось это чувство — быть внутри, когда всё снаружи перестаёт иметь значение. Нравилось просыпаться здесь по утрам под запах свежего хлеба и кофе, который свекровь заваривала по особому рецепту, переданному ей от её матери. Нравилось сидеть на веранде с чашкой чая, слушая, как отец Джисона рассказывает очередную историю из своей молодости, каждый раз добавляя новые, невероятные подробности. Нравилось наблюдать, как Джисон становится здесь другим — спокойнее, мягче, будто он становился младше, возвращается в своё детство, в те моменты, когда родители смеялись на кухне, а он думал о том, как прогулять школу. Минхо вздрогнул. Эти мысли привели его к размышлениям о его собственной семье. О его родителях. Голоса которых он постепенно начинал забывать. О любви, которую он испытывал к ним и любви, которую они дарили ему. Он тосковал по этому чувству уже сейчас, стоя здесь посреди ночи. Тосковал по себе — тому, кто мог просто сидеть и дышать, не чувствуя этой тяжёлой, давящей пустоты внутри. Минхо открыл глаза. В стекле отражалась комната — тёмные очертания дивана, кресла, накрытого пледом, высокие цветы в горшках, которые свекровь выставляла на свет каждый день. И он сам — бледное, осунувшееся лицо, тени под глазами, плечи, ссутулившиеся под тяжестью того, что он нёс в себе так долго, что уже забыл, каково это — идти с прямой спиной, хотя его профессия требовала этого. Он не помнил, когда начал чувствовать себя таким. Может быть, после той ночи в душе, когда развалился на куски перед Джисоном и не смог собрать себя обратно. Может быть, ещё раньше — в те бесконечные месяцы одиночества, когда он ждал у двери, прислушиваясь к шагам в коридоре. Может быть, всё началось задолго до этого, просто он был слишком занят, чтобы заметить. Работа, танцы, ученики, попытки сделать вид, что всё нормально, когда нормально не было уже давно. А может, всё началось ещё тогда — пять лет назад, когда ему позвонили из больницы, и мир просто… перестал быть цветным. Он не знал. И не хотел знать. Сейчас он хотел только одного — чтобы снег падал вечно, чтобы луна не заходила за облака, чтобы этот момент продлился ещё немного. Чтобы можно было не возвращаться в спальню, не ложиться рядом с Джисоном, который спит так спокойно, что Минхо больно на это смотреть. Потому что, глядя на него, он думал о том, как сильно Джисону досталось. Как сильно он сам, Минхо, его достал. Своими истериками, своими требованиями, своей любовью, которая, наверное, всегда была слишком громкой, слишком навязчивой. Слишком много всего. Он снова закрыл глаза. Минхо не слышал шагов. Он стоял у окна в гостиной, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрел, как снег падает на ветки сосен. В доме было тихо. Часы на стене давно пробили три, и теперь тикали мерно, убаюкивающе, сливаясь с шорохом снега за окном. Пальцы на ногах давно онемели — он так и не надел тапочки, спустился в одних тонких носках, и теперь холод от пола поднимался выше, добирался до щиколоток, но Минхо не хотелось возвращаться в спальню. Там было тепло. Там пахло Джисоном. Там можно было прижаться к его спине и провалиться в сон, который последнюю неделю был единственным местом, где он не чувствовал этой тяжести в груди. Но Минхо не мог. Не сейчас. — Ты замёрзнешь. Голос Джисона раздался из темноты коридора. Минхо вздрогнул, не оборачиваясь. Он не слышал, как тот спустился по лестнице, не слышал, как прошел через гостиную. Джисон всегда умел двигаться тихо, когда хотел, и сейчас, видимо, хотел. — Прости, я разбудил тебя? — Минхо не узнал свой голос. — Нет, ты не разбудил меня. Я проснулся, потому что тебя не было рядом, — Джисон подошел ближе. Минхо чувствовал его тепло спиной, слышал его дыхание — ровное, спокойное. Альфа не касался его, просто стоял рядом, давая пространство, и это почему-то было хуже всего. — Я просто хотел выпить немного воды, горло пересохло, а я забыл принести для себя стакан воды в комнату перед сном, — соврал Минхо. Глупо, конечно. Стакан с водой стоял на подоконнике, и Джисон, если бы захотел, мог его увидеть. Но он не смотрел на стакан. Он смотрел на Минхо. Всегда смотрел теперь. Как будто боялся, что если отведет взгляд, то Минхо исчезнет. — Выпить немного воды, — повторил Джисон. В его голосе не было насмешки. Только усталость. Та самая, которую Минхо видел в его глазах каждое утро последние дни. — Значит, ты спустился в три часа ночи, в одних носках, чтобы выпить воды, оставил стакан на подоконнике и решил полюбоваться снегом. Я правильно понял? Минхо молчал. Он смотрел на снег, который все падал и падал, засыпая дорожки, крышу, ветки сосен. В свете луны все вокруг казалось мёртвым. Красивым. Но мёртвым. — Ты замерз, — снова сказал Джисон, теперь в его голосе появилось что-то другое — не усталость, что-то более острое, от чего у Минхо защипало в носу. — Я в порядке. — Твои губы почти синие, Минхо. Он услышал, как Джисон опустился на корточки. Услышал шорох ткани — тот снимал тапочки. А потом теплые, сухие руки обхватили его щиколотки, и Минхо почувствовал, как на его замерзшие, почти онемевшие ступни надевают тапочки. Большие. Мягкие. Еще хранящие тепло чужих ног. Джисон надевал их медленно, осторожно, поправляя ткань, чтобы та не давила. Его пальцы задержались на щиколотках на секунду дольше, чем нужно, — проверили, насколько холодная кожа под тонкими носками, и Минхо услышал, как Джисон выдохнул сквозь зубы. Что-то резкое, сдержанное. Злость? Нет. Другое. Боль. — Не надо было, — прошептал Минхо, глядя в стекло, где отражались их смутные силуэты — он, ссутулившийся, сжавшийся, и Джисон, стоящий на коленях у его ног, босой, в одних спортивных штанах, на холодном полу. — Ты простынешь. — Я в порядке, — ответил Джисон. Те же слова, которые Минхо сказал минуту назад. Но в его устах они звучали иначе. Он поднялся, и теперь стоял совсем близко — Минхо чувствовал жар его тела сквозь тонкую футболку, слышал запах кедра и ванили, смешанный с чем-то горьким, тревожным. Джисон не касался. Просто стоял, дышал, ждал. — Пойдем в спальню, — сказал он. — Я не могу спать, — выдохнул Минхо. — Я пытался, правда. Но стоило закрыть глаза — и… Он замолчал. Не мог объяснить. Не мог сказать, что стоит ему закрыть глаза, как он снова чувствует себя падающим в ту самую черноту, из которой не знает, как выбраться. Что он боится не кошмаров — к ним он привык. Он боится проснуться и снова понять, что ничего не изменилось. Что он все такой же разбитый, пустой, ненужный. Что те несколько часов сна были просто отсрочкой, а не спасением. — Не надо, — тихо сказал Джисон. — Не надо объяснять. Я понимаю. — Я не хочу тебя мучить, — слова вырвались сами, и Минхо тут же пожалел о них. Потому что Джисон, услышав их, сделал то, чего Минхо боялся больше всего. Он шагнул вперед и обнял его. — Ты меня не мучаешь, — прошептал Джисон ему в макушку. — Слышишь? Не мучаешь. Никогда. Ты просто… ты просто пытаешься дышать, Минхо. Минхо замер. В груди что-то сжалось, потом расправилось, потом снова сжалось, и он понял, что сейчас заплачет. Понял, что не сможет это остановить. Понял, что, наверное, уже и не хочет. — Я не знаю, что со мной, — выдохнул он, и голос его сорвался. — Я не знаю, почему я не могу просто… взять себя в руки. Почему каждое утро я просыпаюсь и чувствую, что уже устал. Почему я смотрю на снег и думаю, что хочу, чтобы он засыпал меня. Чтобы все это кончилось. Чтобы… — Тш-ш-ш, — Джисон прижал его крепче. Одной рукой обхватил затылок, прижимая лицо Минхо к своей шее. Второй гладил по спине — медленно, тяжело, как успокаивают испуганного зверя. — Не надо. Не надо сейчас об этом. Просто дыши. Минхо вцепился в край его футболки, которая была надета на Минхо. Пальцы свело судорогой, но он не мог разжать их, не мог отпустить, потому что если отпустит — упадет. — Я так устал, — прошептал он, и слезы, наконец, хлынули. Горячие, соленые, они текли по щекам, капали на футболку, на ключицы Джисона, и Минхо не мог их остановить. Он не хотел. — Я так устал, Джисон. Я не могу больше. Я не могу притворяться, что все нормально. Я не могу делать вид, что я сильный. Я не сильный. Я никогда не был сильным. Я просто… я просто боялся, что если покажу слабость — вы все уйдете. Что мама с папой ушли, потому что я был слабым. Что ты уходил, потому что я слишком много требовал. Что Мин-джун… что он… — Замолчи, — голос Джисона стал жестче, но руки не изменили ритма. Все так же гладили по спине, по затылку, по плечам. — Никто от тебя не ушел, потому что ты слабый, Минхо. Слышишь? Никто. Твои родители любили тебя. Я люблю тебя. И этот кусок дерьма… ему плевать, кто ты. Ему просто нужна была добыча. А ты — ты самый сильный человек, которого я знаю. — Я не сильный, — всхлипнул Минхо, чувствуя, как слезы текут все сильнее, как дыхание сбивается, как тело начинает дрожать от напряжения. — Я слабый. Я сломанный. Я не могу даже… — Ты можешь, — перебил Джисон. — Ты просто устал. Имеешь право устать. Имеешь право не держать все в себе. Имеешь право плакать, кричать, падать. Я рядом. Я поймаю. Я всегда буду ловить тебя. Минхо заплакал в голос. Он стоял посреди гостиной, в чужом доме, в тапочках мужа, в его футболке, и рыдал. Не сдерживаясь, не зажимая рот рукой, не пытаясь сделать это тихо, чтобы никто не услышал. Он просто плакал. Выл. Захлебывался слезами и словами, которые не мог вытолкнуть, и Джисон держал его, не отпуская, гладил по спине, по волосам, шептал что-то бессвязное, успокаивающее, и пахло от него кедром и ванилью, и этот запах был единственным, что удерживало Минхо в реальности, не давая провалиться в ту черноту, что ждала за закрытыми глазами. — Я здесь, — шептал Джисон. — Я с тобой. Ты не один. Ты никогда не будешь один. Я не отпущу. Слышишь? Я не отпущу тебя. Минхо кивнул, не разжимая пальцев, вцепившихся в его футболку. Он не мог говорить. Не мог дышать. Он просто стоял и плакал, чувствуя, как Джисон медленно покачивает их обоих, как его ладони скользят по спине, по плечам, по затылку, собирая его по кусочкам, возвращая туда, где можно было дышать. — Пойдем, — наконец сказал Джисон. — Пойдем наверх. Я уложу тебя спать. — Не могу, — прошептал Минхо. — Я не могу спать. Я боюсь. — Я знаю. Я буду рядом. Я не уйду. — Обещаешь? Джисон отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза. В темноте его лицо казалось бледным, уставшим, но глаза — эти чертовы глаза — смотрели так, будто Минхо был единственным, что имело значение в этом мире. — Обещаю, — сказал он. — А теперь давай. Ты замерз. Минхо хотел сказать, что он не замёрз. Что он в порядке. Но Джисон уже подхватил его под бедра, приподнимая, и Минхо, не успев опомниться, обхватил его ногами за талию, прижимаясь всем телом, пряча лицо в его шее. — Я сам могу, — выдохнул он, но спорить не стал. — Знаю, — Джисон понес его к лестнице. — Но я хочу сделать это сам. Он поднимался медленно, осторожно, будто боялся споткнуться. Одна его рука держала Минхо под ягодицами, вторая — прижимала к себе за талию. На каждой ступеньке он замирал на секунду, проверяя, не вырывается ли Минхо, не просит ли опустить. Минхо не вырывался. Он вцепился в шею Джисона, чувствуя под пальцами его пульс — слишком быстрый, слишком нервный для человека, который пытался выглядеть спокойным. — Я тяжелый, — прошептал он, чувствуя, как слезы все еще текут по щекам, капают на плечо Джисона. — Я ем так много и выгляжу как грёбаный кит… — Ты весишь как крохотный котенок, — ответил мягко Джисон. Минхо всхлипнул, пряча лицо в его шее. Запах кедра и ванили был везде — в волосах Джисона, на его коже, на футболке, в которую Минхо уткнулся носом. Этот запах всегда был для него домом. Раньше — в хорошем смысле. Когда они только поженились, когда все было легко, когда Минхо просыпался в его руках и чувствовал, что ничего больше не нужно. Теперь этот запах пах по-другому. Горько. Тревожно. Но все так же был единственным, что удерживало его на этой земле. Джисон занес его в спальню. Здесь было темно, только луна светила в окно, рисуя на кровати длинные серебряные полосы. Он опустил Минхо на матрас, помог стянуть тапочки, укрыл одеялом, а сам лег рядом, прижимая к себе, обхватывая со спины, чтобы Минхо чувствовал его дыхание на затылке, тепло груди, тяжесть руки на талии. — Я здесь, — прошептал Джисон. — Я никуда не уйду. Спи. — Не могу, — выдохнул Минхо, чувствуя, как слезы снова подступают. — Я боюсь, что когда проснусь, тебя не будет. — Буду. Я всегда буду. Даже если ты проснешься сто раз за ночь — я буду здесь. Каждый раз. — А если я проснусь и снова… если я снова… — Если ты снова захочешь смотреть на снег в три часа ночи — мы пойдем смотреть на снег вместе. Я надену на тебя тапочки. И возьму плед. И мы будем сидеть у окна, пока ты не захочешь вернуться. Минхо зажмурился, чувствуя, как тепло разливается по груди, вытесняя ту тяжесть, что жила там последние дни. Не всю. Не до конца. Но достаточно, чтобы сделать следующий вдох. — Джисон? — прошептал он и развернулся в руках Джисона, чтобы посмотреть ему в глаза. — Мхм? — Спасибо за тапочки. Джисон тихо рассмеялся. Совсем тихо, на выдохе, почти беззвучно, но Минхо почувствовал эту вибрацию, а затем осторожный поцелуй в кончик носа. — За тапочки, — повторил он. — Всегда пожалуйста. Минхо медленно выдохнул, чувствуя, как напряжение начинает отпускать. Рука Джисона лежала на его талии, тяжелая, теплая, живая. Дыхание — ровное, спокойное — согревало. В комнате пахло кедром и ванилью Джисона, и этот запах, наконец, перестал быть горьким. Несмотря ни на что, этот запах — это его дом. — Джисон, — снова позвал он, уже проваливаясь в сон. — Мхм? — Я люблю тебя. Рука на талии сжалась чуть сильнее. Губы коснулись макушки — сухие, теплые, родные. — Я люблю тебя, — прошептал Джисон. — Очень сильно люблю тебя. Спи. Минхо проснулся от того, что в комнате посветлело. Не так, как бывает, когда солнце уже высоко и свет бьёт прямо в глаза — мягко, серебристо, предрассветно. Шторы всё так же были задёрнуты неплотно, и сквозь щель пробивался бледный, ещё не жёлтый, а почти белый свет. Снег, наверное, перестал идти. Или нет — Минхо не хотел поворачивать голову, чтобы проверить. Он лежал на боку, свернувшись калачиком, и чувствовал спиной чужое тепло. Джисон не убрал руку — она всё так же лежала на его талии, тяжёлая, расслабленная, пальцы чуть согнуты, будто даже во сне боялись отпустить. Дыхание альфы было глубоким, ровным, иногда сбивалось на тихий, почти неслышный храп, от которого у Минхо всегда теплело в груди. Потому что Джисон храпел только тогда, когда спал по-настоящему. Без контроля, без напряжения, без этой вечной готовности вскочить по первому звонку. Минхо осторожно, стараясь не разбудить, придвинулся ближе. Сначала плечом коснулся его груди, потом спиной — всей, от лопаток до копчика — вжался в тепло. Джисон во сне дёрнулся, что-то пробормотал невнятное, но рука только сильнее прижала Минхо к себе, а нос уткнулся ему в затылок. От этого дыхания по спине побежали мурашки. Минхо закрыл глаза. В комнате было тихо. Часы внизу, в гостиной, уже не били — наверное, давно миновало даже то время, когда они могли кого-то разбудить. За окном молчали птицы, не гудела техника, не шуршали шины по мокрому асфальту. Только их дыхание. Минхо не знал, сколько они так проспали. Час. Два. Может, больше. Ему казалось, что прошла вечность — и всего несколько минут. Он чувствовал, как тело медленно отогревается, как мышцы, которые были зажаты последние дни, начинают отпускать. В груди всё ещё было тяжело, но эта тяжесть больше не душила. Она просто была. Как фон. Как шум за окном, который перестаёшь замечать, если долго не вслушиваться. Он снова придвинулся. Теперь между ними не было почти никакого расстояния — грудь Джисона прижималась к его спине, ноги переплелись под одеялом, рука с талии сползла ниже, на живот. Минхо замер, чувствуя, как ладонь Джисона лежит там, где под кожей, где-то глубоко-глубоко, бьётся ещё одно сердце. Альфа не давил, не гладил, просто держал — тяжело, спокойно, как держат самое ценное, что у тебя есть. — Мхм… — Джисон шевельнулся, нос зарылся в волосы Минхо, губы коснулись затылка. — Ты не спишь. — Не сплю, — прошептал Минхо, чувствуя, как от этого голоса, низкого, сонного, ещё не проснувшегося, в груди разливается что-то тёплое. — Я тебя разбудил? — Не-а, — Джисон сжал пальцы на его животе, совсем легонько, будто проверял, не снится ли ему это. — Я сам проснулся. Ты ворочался во сне. — Я ворочался? — Немного. А потом дёргал рукой, ты всё хватался за что-то. А потом прижался ко мне и перестал ворочаться. Минхо закрыл глаза. Он не помнил. Не помнил, что ему снилось, не помнил, как хватался за воздух, не помнил, как прижимался к Джисону. Только это — утро, предрассветный свет, тёплая ладонь на животе. — Холодно было? — спросил Джисон, и голос его стал чуть яснее, будто он пытался проснуться окончательно, но не мог — или не хотел. — Нет. Ты согревал меня всю ночь. Разве вообще возможно мёрзнуть, когда ты лежишь со мной в одной кровати? — Хорошо. Это хорошо. Джисон поцеловал его в затылок. Просто так, не думая, на автомате — как делал всегда, когда они спали вместе и он просыпался раньше Минхо. Минхо привык к этим поцелуям за годы. Привык к тому, как Джисон обнимает его со спины, утыкается носом в шею и дышит, пока сам не проснётся окончательно. Сейчас этот жест, такой знакомый, такой обычный, почему-то резанул по глазам. Потому что Минхо не знал, сколько ещё таких утр у них будет. Потому что боялся привыкать снова. Потому что внутри всё ещё сидела та чёрная, липкая уверенность, что всё это — временно. Что Джисон устанет. Что Джисон поймёт, насколько Минхо сломан, и уйдёт. Как все. — Минхо, — голос Джисона стал твёрже. Рука на животе сжалась чуть сильнее. — Ты где витаешь? Минхо не ответил. Он просто развернулся в его руках — медленно, осторожно, боясь спугнуть это тепло, этот момент, — и уткнулся лицом в его шею. Носом в яремную ямку, губами в ключицу, лбом — в плечо. Вжался всем телом, насколько мог, сжался, спрятался, будто хотел стать маленьким, невесомым, чтобы поместиться в этих руках целиком. — Ох, — выдохнул Джисон. И обнял. Просто сгрёб в охапку, прижал к себе, обхватив одной рукой за плечи, второй — за талию. Укрыл собой, будто от кого-то защищал. — Иди сюда, хён. Давай. Я здесь. Минхо всхлипнул. Тихо, почти неслышно, но Джисон, конечно, услышал. Он всегда слышал. И ничего не сказал — только гладил по спине, по позвоночнику, по рёбрам, туда-обратно, туда-обратно, пока дыхание Минхо не выровнялось. — Как ты себя чувствуешь? — спросил Джисон, когда прошло уже, наверное, несколько минут. Голос его был тихим, почти сонным, но Минхо чувствовал, как напряжены мышцы под его щекой. Как Джисон ждёт ответа. Боится этого. И не показывает этого. — Я в порядке, — Минхо пошевелился, устраиваясь удобнее. — Немного устал. Но я в порядке. — Голова не болит? — Не-а. — Тошнит? Вопрос повис в воздухе. Минхо знал, что Джисон спрашивает не просто так. Знал, что Джисон знает. Знал, что тот помнит каждое утро последних недель, когда Минхо выбегал в ванную, зажимая рот рукой. Знал, что альфа считает эти приступы, запоминает, в какое время они случаются, что ест Минхо перед ними, что пьёт. Знал, потому что Джисон теперь был рядом. Всегда. Каждую чёртову минуту. — Не тошнит, — ответил Минхо. И это было правдой. — Всё в порядке. — Хорошо. Джисон поцеловал его в макушку. Минхо чувствовал, как шевелятся его губы, когда он говорит. Как вибрирует горло, когда он сглатывает. Как бьётся сердце — ровно, тяжело, успокаивающе. — Можно спросить? — тихо сказал Минхо. — Спрашивай. — Ты… ты не боишься? Джисон замер. Рука на спине остановилась. — Чего я должен бояться? — Всего этого, — Минхо не поднял головы. Он говорил в его шею, в тёплую, пахнущую кедром кожу. — Меня. Такого. Того, что я… что я не могу собраться. Что я плачу каждую ночь. Что я… — Заткнись, — перебил Джисон. — Заткнись, Минхо. Серьёзно. — Но… — Я сказал — заткнись, — Джисон отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза. В предрассветном свете его лицо было бледным, уставшим, но глаза — эти чёртовы глаза — смотрели ясно. — Я боюсь тебя потерять. Я боюсь, что однажды ты не проснёшься. Я боюсь, что ты снова встанешь посреди ночи и пойдёшь к окну, а я не услышу. Я боюсь, что эти страшные мысли будут мешать тебе. Я боюсь, что ты перестанешь есть. Перестанешь пить. Перестанешь дышать. Вот чего я боюсь. А тебя? Тебя я не боюсь. Никогда не боялся. И не буду. Минхо смотрел на него. На эти глаза. На эту челюсть, сжатую так, что желваки ходят. На руки, которые дрожат — совсем чуть-чуть, но Минхо чувствует эту дрожь спиной, боками, каждым дюймом тела, прижатого к Джисону. — Ты дрожишь, — прошептал он. — Потому что замёрз, — соврал Джисон, и Минхо не стал спорить. Он просто снова уткнулся носом в его шею. Вдохнул. Выдохнул. Чувствуя, как мышцы Джисона медленно расслабляются под ним. — Не уходи, — попросил он. — Ещё. Побудь здесь. — Я никуда не ухожу, — ответил Джисон. — Спи. Минхо закрыл глаза. Он чувствовал, как дыхание Джисона снова становится ровным, как рука на спине замедляется, тяжелеет, как пальцы на талии расслабляются. Альфа засыпал. Прямо сейчас, пока Минхо лежал на нём, вжавшись лицом в шею, пока солнце потихоньку поднималось за окном, пока снег, наверное, снова начал падать. Минхо слушал, как бьётся сердце Джисона. Размеренно. Глухо. И думал о том, что, наверное, это и есть счастье. Не когда всё хорошо. Не когда нет проблем. А когда он лежит на человеке, который сказал, что не боится его. Который держит, даже когда спит. Который просыпается каждый раз, когда он ворочается, и говорит, что никуда не уйдёт. Минхо не заметил, как провалился в сон. Он просто закрыл глаза — и открыл их снова, когда в комнате стало светлее. Намного. Шторы пропускали уже не серебристый, а золотистый свет — солнце поднялось выше, пробилось сквозь облака, растопило иней на стёклах. Джисон спал. По-настоящему, глубоко — рот приоткрыт, дыхание тяжёлое, рука всё так же лежит на спине Минхо, но уже не гладит, просто держит. Минхо смотрел на него. На чёлку, упавшую на лоб. На ресницы, отбрасывающие тени на скулы. На губы. Он лежал так долго. Минуту. Пять. Десять. Слушал, как дышит Джисон. Минхо пошевелился. Тело отозвалось привычной тяжестью — спина затекла, ноги онемели, в груди всё ещё давило, но уже не так, как ночью. Не так, как вчера. Может, потому что он выспался. Может, потому что Джисон не отпускал его всю ночь. — Джисон, — позвал он тихо. — Джисон-а… Альфа не проснулся. Минхо потянулся, коснулся губами его скулы. Потом — уголка губ. Потом — яремной впадины, где бился пульс. А затем оседлал его бёдра. — Джисон-а, — громче. — Просыпайся. — Мхм… — Джисон сморщился, не открывая глаз. — Чего? — Встань. — Не хочу. — Джисон. — Ещё пять минут. — Нет. Прямо сейчас. Джисон открыл один глаз. Потом второй. Посмотрел на Минхо — сонный, растрёпанный, с отпечатком подушки на щеке. — Ты чего? — голос сел, хриплый, низкий. — Что случилось? — Ничего, — Минхо упёрся ладонями ему в грудь, приподнимаясь. — Пойдём гулять. Джисон моргнул. — Куда? — Просто гулять. Вдвоём. Прямо сейчас. — Сейчас? — Джисон потянулся к телефону на тумбочке, щурясь от света. — Минхо, сейчас половина восьмого утра. На улице минус десять. Мы только что легли. — Мы легли четыре часа назад, — поправил его Минхо. — Это уже почти утро. И я хочу прогуляться на свежем воздухе. Джисон смотрел на него. Долго. Пристально. Минхо чувствовал этот взгляд — изучающий, осторожный, будто Джисон пытался понять, что стоит за этой просьбой. Каприз? Желание сбежать от того, что было ночью? Или что-то ещё, о чём Минхо не говорил вслух? — Хорошо, — сказал Джисон наконец. — Хорошо. Пойдём гулять. Он сел на кровати, помогая Минхо слезть с его колен обратно на тёплую простынь, потёр лицо ладонями. Минхо блуждал взглядом по его груди. — Ты оденешься или будешь так смотреть? — Джисон поймал его взгляд. — Иди в душ, — Минхо отвернулся, чувствуя, как краснеют щёки. — Ты воняешь. — Я воняю? — Джисон наклонился, сунул нос ему в шею, вдохнул шумно. — А ты пахнешь вкусно… — Джисон! — Минхо толкнул его в плечо, и альфа, не удержав равновесия, повалился на подушки, смеясь — тихо, сонно, но искренне. — Иди в душ, я сказал! — Иду, иду, — Джисон поднялся, потянулся ещё раз, хрустнув позвоночником. На пороге обернулся. — Ты как? Точно нормально? Минхо посмотрел на него. На спутанные волосы, на сонные глаза, на улыбку и почувствовал, как в груди отпускает ещё немного. Не всё. Но достаточно, чтобы кивнуть. — Я в порядке. Иди в душ. Джисон кивнул и скрылся в ванной. Минхо слышал, как зашумела вода. Минхо сидел на кровати, обхватив колени руками. Он вновь посмотрел в сторону окна, но поспешно отвернулся, когда понял, что его снова начинает затягивать в липкую темноту. Он подскочил с кровати и едва не повалился на пол, ведь в глазах от резкого подъёма потемнело. Он схватился за тумбочку и минуту просто стоял, пытаясь сфокусироваться, а после побрёл в ванную, где Джисон принимал душ. Минхо толкнул дверь ванной, даже не постучав. Пар клубился белыми облаками, оседал на зеркалах, стекал по кафелю мелкими каплями. Джисон стоял под душем, прикрыв глаза, и вода хлестала его по лицу, по плечам, по груди. Он выглядел так, будто только что проснулся — и, чёрт возьми, так оно и было. Минхо подошёл к раковине, взял зубную щётку, выдавил пасту. — Личное пространство, хён, — раздалось из-за стеклянной перегородки. Голос Джисона звучал сонно, но в нём уже прорезалась привычная усмешка. — Что такое личное пространство, а? — Я твой муж, — Минхо сунул щётку в рот, начал чистить зубы, глядя в запотевшее зеркало. — Я уже всё там видел за годы нашего брака. Знаю каждую родинку на твоём теле. — Всё? — Джисон приоткрыл дверцу душевой, высунул мокрую голову, с которой капало на кафель. Волосы прилипли ко лбу, ресницы слиплись, и он щурился, как кот, которого облили водой. — Ты уверен? Минхо умылся, плеснул в лицо ледяной воды, надеясь, что это скроет румянец. В зеркале отражался он сам — бледный, с синяками под глазами, в футболке своего мужа, которая всё время сползала с плеча. Он выглядел так, будто его переехал грузовик. Или будто он сам себя переехал. Какая, нахуй, разница. — Я закончил, — Джисон выключил воду, отодвинул стеклянную дверь. Пар хлынул наружу, и Минхо почувствовал запах кедра и ванили, смешанный с горячей водой и мылом. Джисон вытерся наспех, намотал полотенце на бёдра, подошёл к раковине, встал за спиной Минхо. В тесноте ванной они помещались с трудом. Джисон, мокрый, горячий, пахнущий лесом и чем-то сладким, дышал ему в затылок. Минхо смотрел в зеркало, как альфа наклоняется, как его губы касаются плеча, где футболка сползла, открывая ключицу, и этот поцелуй был таким быстрым, почти невесомым, что Минхо мог бы подумать, что ему показалось. Но потом Джисон положил подбородок ему на плечо. — Доброе утро, — сказал он, и его голос, низкий, с хрипотцой, отдавался где-то в позвоночнике. — Доброе, — Минхо смотрел в зеркало. На их отражения. На себя — бледного, замершего, с футболкой, сползшей набок, с руками, вцепившимися в край раковины. На Джисона — сонного, расслабленного, с мокрыми волосами, которые он даже не пытался убрать со лба. А потом рука Джисона легла ему на живот. Тяжелая, горячая ладонь поверх тонкой ткани футболки, и Минхо замер. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле, потом рухнуло вниз, в ту самую точку, которую накрыла рука Джисона. — Что ты… — начал он, но голос сел. — Тш-ш-ш, — Джисон не убрал руку. Наоборот, прижал сильнее. Не причиняя боль, так, будто хотел убедиться, что это не сон. Что Минхо здесь. Что всё это — реально. Минхо смотрел в зеркало. На руку Джисона на его животе. На то, как пальцы чуть сжались, как большой палец медленно, почти неосознанно, гладит ткань футболки там, где под ней скрывался крошечный, едва заметный животик. — Ты знаешь, да? — сказал Минхо. Джисон не ответил сразу. Он просто стоял за его спиной, дышал в затылок, и его рука всё так же лежала на животе Минхо. — В больнице, — Джисон кивнул и наконец произнёс то, что Минхо боялся и одновременно хотел услышать, чтобы не носить это самому. Голос был низким, почти без интонаций, но Минхо чувствовал, как напряглись мышцы у него за спиной. — Когда ты потерял сознание, врачи осматривали тебя в больнице, сделали УЗИ. Сказали, что ты на двенадцатой неделе беременности. Минхо закрыл глаза. Он знал. Конечно, он знал. Как могло быть иначе? После того, как он потеряет сознание в студии, после того, как его увезли на скорой, после того, как он очнулся в палате с капельницей в руке и Джисоном, сидящим на стуле у кровати с лицом мертвеца — не могло быть иначе. — Ты молчал, — тихо сказал Минхо. — Всё это время. Ты знал, и ты молчал. — Я ждал, — поправил Джисон. — Ждал, пока ты сам скажешь. Я не хотел давить на тебя. — Давить? — Минхо открыл глаза, уставился в зеркало. На себя. На Джисона. На его руку, которая всё ещё лежала на его животе, как будто это было самое естественное место в мире. — Ты узнал, что я беременный, и ты не сказал ни слова? Ты просто ждал… неделю? — А что я должен был сделать? — голос Джисона стал резче. — Припереть тебя к стенке и заставить говорить? — Ты мог бы спросить у меня. — Я боялся, что ты почувствуешь, что я слишком давлю. Я боялся, что ты не готов. Боялся, что ты решишь, будто я… — он запнулся, сжал челюсть так, что желваки заходили. — Я не хотел решать за тебя, Минхо. Я столько времени неосознанно… решал за нас двоих, точнее, я не был в твоей жизни и, от этого тоже зависело многое и, возможно, это всё же повлияло, да, конечно, это точно повлияло… Прости. Блять. Я не знаю, что сказать, Минхо. Все эти дни я думал о том, как произойдёт этот разговор. Я прокручивал его в голове миллион раз, но сейчас я просто… я не знаю, Минхо. Я полный мудак. Минхо молчал. В голове было пусто. Не то чтобы мысли не приходили — они приходили, но какими-то обрывочными, злыми, болезненными. О том, что Джисон знал. Что он знал, когда они ехали сюда. Что он знал, когда Минхо плакал у него на руках посреди гостиной. Что он знал, когда надевал на него свои тапочки и нёс наверх, как ребёнка. И молчал. Всё это время — молчал. — Когда ты собирался сказать? — спросил Джисон. Теперь его голос был тише, но в нём появилось что-то, от чего Минхо захотелось обернуться. Посмотреть ему в глаза. Не мог. — Я не спрашиваю у тебя конкретную дату или время, просто… ты собирался сказать мне об этом, да? Или ты собирался уйти, уехать, родить один или, блять, сделать аборт, не сказав мне ни слова? — Аборт? — Минхо резко развернулся к нему. — Ты думаешь, я… — Я не знаю, что думать! — его кулак сжался, побелели костяшки, и он стоял так, тяжело дыша, с мокрыми волосами, в одном полотенце на бёдрах, и не мог контролировать бурю, которая с каждой секундой разрастается внутри него. — Ты не говоришь мне ничего! Ты молчишь неделями! Ты вставал посреди ночи и смотрел на снег, и я не знал, смотришь ли ты на снег или считаешь этажи! Я просыпался каждый раз, когда ты ворочался, и лежал, слушал, дышишь ли ты, жив ли ты ещё, не случилось ли чего, пока я спал? Да, я знал о ребёнке, Минхо! Знал, что внутри тебя растёт ещё одна жизнь! И я не мог сказать тебе, что знаю, потому что боялся, что ты закроешься ещё сильнее! Что ты решишь, что я пытаюсь тобой манипулировать! Что ты возненавидишь меня за то, что я украл у тебя право выбора! А теперь ты спрашиваешь, почему я молчал? Да потому что я не знал, как подойти к тебе с этим! Я не знал, как спросить: «Минхо, ты собираешься оставить ребёнка? Минхо, ты вообще хотел этого ребёнка? Минхо, ты бы хотел, чтобы этот ребёнок родился или ты решил, что я не заслуживаю даже знать о его существовании?» Я нихрена не знал, Минхо. И я не мог снова предать твоё доверие, но, возможно, ты посчитаешь моё молчание — предательством, а не если бы я сказал тебе о том, что знаю о беременности. Но тогда я точно нихрена не знаю, Минхо. Я тоже устал и я, к блядскому сожалению, не умею читать твои мысли. Мне жаль, Минхо, но я тоже человек и меня это тоже очень, блять, расстраивает, что я не могу знать, как поступить лучше, потому что, блять, боюсь ранить тебя снова! Он замолчал. Тяжело дышал. Глаза блестели — не то от воды, не то от чего-то другого. Минхо смотрел на него, вцепившись в край раковины, и чувствовал, как подступает что-то горячее, солёное, невыносимое. — Ты дурашка, — прошептал он. — Ты дурашка, Джисон. — Знаю, — Джисон усмехнулся, но усмешка вышла кривой, дрожащей. — Я мудила, который даже не знает, как спросить своего омегу, хочет ли он сохранить ребёнка. Мудила, который боится, что если спросит, то услышит «нет». Мудила, который… — Я хочу сохранить нашего малыша, — перебил Минхо. Джисон замолчал. Просто смотрел на него, открыв рот, с глазами, которые вдруг стали огромными и беззащитными. — Что? — выдохнул он. — Я хочу сохранить нашего малыша, — повторил Минхо. Голос его дрожал, но он не мог остановиться. — Я хотел сохранить нашего малыша с того момента, как увидел две полоски на тесте на беременность. Я хотел сохранить нашего малыша, когда меня рвало каждое утро. Я хотел сохранить нашего малыша, когда упал в обморок в студии. Я хотел сохранить нашего малыша, когда думал, что схожу с ума. Я хотел сохранить нашего малыша даже тогда, когда не знал, сможем ли мы быть вместе. Я не сделал аборт, Джисон. Я не собирался делать аборт. Я собирался сказать тебе. Просто… не знал, как. — Ты… — Джисон сглотнул. — Да. — И ты хотел… хочешь? — Да, — Минхо чувствовал, как слезы текут по щекам, но не вытирал их. — Я хочу сохранить нашего малыша. Я хочу, чтобы у нас был малыш. Я хочу, чтобы этот малыш родился и жил. И я хочу, чтобы ты был рядом. Я всегда хотел, чтобы ты был рядом. Просто я боялся, что если скажу, ты решишь, что это… что я пытаюсь тебя удержать. Что я нарочно забеременел чтобы ты не ушёл. Что я использую эту беременность, чтобы привязать тебя к себе. Я не хотел звучать так. Я не хотел, чтобы ты думал, что я… — Заткнись, — Джисон схватил его за плечи, прижал к себе так сильно, что Минхо врезался грудью в его грудную клетку, лбом в ключицу, носом в яремную ямку. — Заткнись, Минхо. Ты слышишь меня? Заткнись. — Но я… — Я сказал — заткнись, — Джисон обхватил его голову руками, прижал к своей шее, и Минхо чувствовал, как бьётся его пульс. Слишком быстро. Слишком громко. — Ты — дурашка. Ты самый большой дурашка из всех, кого я знаю. Ты думал, что я подумаю, что ты пытаешься меня удержать? Серьёзно? После всего, что было? После того, как я чуть не потерял тебя? После того, как ты лежал в больнице, а я сидел рядом и думал, что если ты не очнёшься, я… Голос сорвался. Джисон замолчал, только дышал тяжело, с хрипом, и Минхо чувствовал, как его плечи дрожат. — Ты думал, я решу, что это ловушка? — Джисон отстранился, заглянул ему в глаза. — Ты думал, я буду злиться? Думал, я скажу, что ты специально забеременел? Минхо, я знаю, откуда берутся дети и я беру ответственность за наш секс. Когда мы пьяные или трезвые, после работы или во время моего гона или твоей течки. Я беру ответственность за незащищённый секс и то, что мы зачали малыша. — Я не знал, — прошептал Минхо. — Я не знал, что ты подумаешь. Ты был таким далёким. Ты уходил каждое утро и возвращался глубокой ночью. Ты почти не смотрел на меня. А потом… потом мы помирились, но я всё равно боялся. Боялся, что если скажу, ты решишь, что я давлю. Что я использую ребёнка, чтобы ты не уходил. Что ты останешься только из-за него. А я не хотел, чтобы ты оставался из-за ребёнка. Я хотел, чтобы ты оставался, потому что хочешь быть со мной. — Дурашка, — выдохнул Джисон. — Ты просто дурашка, Минхо. Я остаюсь с тобой, потому что я люблю тебя. Потому что без тебя я не могу дышать. Потому что эти несколько месяцев, когда мы жили как соседи по комнате, я чуть не свихнулся. Потому что каждый раз, когда я смотрел на тебя и видел твои глаза, я хотел провалиться сквозь землю. Потому что я люблю тебя, понял? Люблю. Малыш тут не при чём. Малыш — это просто… это… блять… Джисон замолчал. Стоял, сжимая плечи Минхо, и смотрел на него так, будто забыл все слова. Рот открывался и закрывался, брови сошлись к переносице, а в глазах плескалось что-то огромное, невнятное, что никак не могло сложиться в предложения. Он выглядел так, будто его ударили током, и теперь он пытался вспомнить, как работают голосовые связки. — Это… — начал он, запнулся, сглотнул. — Это просто… ну. То есть, я хотел сказать… Блять. Блять, Минхо. Я… — он отпустил его плечи, запустил пальцы в мокрые волосы, взъерошил их так, что они встали дыбом, и выдохнул шумно, сквозь зубы. — Ты понимаешь, что это… что это значит, да? Ты понимаешь? Что мы… что у нас… что ты… — Джисон, — перебил Минхо, чувствуя, как в груди что-то расслабляется. Не до конца, не полностью, но достаточно, чтобы на губах появилась слабая, кривая улыбка. — Ты сейчас похож на рыбу. — Я серьёзно! — голос Джисона сорвался на полтона выше, и он замахал руками, будто пытался поймать разбегающиеся мысли. — Ты понимаешь, что я сейчас чувствую? Нет, ты не понимаешь, потому что я сам не понимаю, я… У нас будет малыш. Малыш, Минхо. Крохотный. Наш. Который будет бегать по этой квартире и орать по ночам, и разрисовывать красками мебель, и… и у малыша будут твои глаза. Или мои. Или, блять, глаза твоей мамы, или моей, я не знаю. У меня сейчас сердце выпрыгнет, ты чувствуешь? Оно… Он схватил руку Минхо, прижал к своей груди, и под ладонью действительно колотилось что-то бешеное, неритмичное, готовое сломать рёбра. — Ты чувствуешь? — выдохнул Джисон. — Это оно. Оно с ума сходит. Оно не знает, что делать. Я не знаю, что делать. Я не умею быть папой, Минхо. Я не умею. Я даже мужем нормальным забыл как быть, я… — Джисон, — Минхо выдернул руку, схватил его за лицо, обхватил ладонями щёки, заставил замолчать. — Слушай меня. Внимательно. Ты меня слушаешь? Джисон кивнул. Глаза у него были огромные, влажные, и он смотрел на Минхо так, будто тот был единственным, что удерживало его на этой земле. Минхо шмыгнул носом, улыбнулся — криво, по-детски, чувствуя, как слёзы снова текут по щекам, но теперь это были другие слёзы. Он провёл большими пальцами по скулам Джисона, стирая влагу, которую тот, кажется, даже не замечал. — Хан Джисон, — сказал он, глядя ему прямо в глаза. — Ты станешь папой. Слова повисли в воздухе. Джисон замер. Вдохнул. Выдохнул. А потом его лицо изменилось — разгладились морщины на лбу, расслабилась челюсть, и в глазах, в этих чёртовых глазах, которые Минхо знал наизусть, появилось что-то такое, от чего у самого Минхо перехватило дыхание. Там не было паники. Не было страха. Там было что-то огромное, что-то невероятное, что-то, для чего не было слов. — Я стану папой, — повторил Джисон, и голос его сел до хрипоты. — Я стану папой, Минхо? — Станешь. — И ты… ты станешь аппой. — Я стану аппой. — И у нас будет малыш. — Будет. — Маленький. — Крохотный. — Наш малыш. — Наш, Джисон. Джисон всхлипнул и Минхо почувствовал, как его ладони, всё ещё лежащие на щеках альфы, намокают от новых слёз. Он хотел сказать что-то ещё, но не успел — Джисон вдруг схватил его за талию, приподнял, прижал к себе так сильно, что Минхо охнул, и уткнулся лицом ему в живот. Прямо в то место, где под футболкой, под кожей, под мышцами билось ещё одно сердце. Минхо замер, чувствуя, как горячее дыхание пробивается сквозь ткань, как дрожат плечи Джисона, как он шепчет что-то невнятное, бессвязное, похожее на молитву. — Я не знаю, что делать, — бормотал Джисон. — Я не умею. Я буду учиться. Я обещаю. Я научусь. Я не облажаюсь. Я не буду, как мой отец. Я буду рядом. Я буду каждый день. Я буду менять подгузники, я буду готовить смеси, я буду… я буду всё. Я буду всем. Только не отнимай. Только не передумай. Только не… — Джисон, — Минхо запустил пальцы в его мокрые волосы, погладил, распутывая спутанные пряди. — Джисон-а. Я никуда не ухожу. — Обещаешь? — Джисон поднял голову. Лицо у него было мокрое, красное, глаза опухли, но он улыбался — широко, по-дурацки, так, как умел только он, когда был по-настоящему счастлив. — Обещаешь, Минхо? — Обещаю. — И я обещаю. Я обещаю, что всё будет хорошо. Я обещаю, что ты больше никогда не будешь плакать по ночам. Я обещаю, что я буду рядом. Я обещаю, что я… — Джисон, — Минхо наклонился, коснулся губами его лба, потом переносицы, потом щёк, солёных, горячих. — Хватит обещать. Просто будь рядом со мной, пожалуйста. Этого достаточно. — Я здесь, — кивнул Джисон, прижимаясь лбом к его животу. — Я здесь. Я никуда не уйду. Минхо не ответил. Он просто продолжал гладить его по голове, и смотреть на то, как вздрагивают плечи альфы. И думал о том, что, наверное, это и есть тот самый момент — не когда всё хорошо, не когда всё правильно, а когда он стоит посреди разрушенной, разбитой, растерзанной жизни и вдруг понимает, что она всё ещё имеет значение. Что он всё ещё имеешь значение. Что маленькое сердце, бьющееся под его собственным, не даст ему сдаться. Каким бы этот конец ни был. — Минхо, — голос Джисона звучал глухо, приглушённо, потому что он всё ещё не поднимал головы. — Мхм? — Я люблю тебя. — Я знаю. — Я люблю тебя, — повторил Джисон, и в голосе его снова задрожали слезы. — Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю… — И я тебя люблю, — перебил Минхо, чувствуя, как его собственные глаза снова начинают щипать. — А теперь вставай. Ты простудишься. Пол холодный. — Не хочу. — Джисон. — Я только что впервые познакомился с нашим малышом, Минхо! Минхо вздохнул. Потом взял Джисона за плечи, отодрал от себя, заставил подняться. Альфа стоял перед ним — мокрый, растрёпанный, в одном полотенце, с опухшими глазами и красным носом — и смотрел так, будто Минхо собирался исчезнуть, раствориться в воздухе, если он отведёт взгляд. — Как ты мог познакомиться с нашим малышом, если наш малыш ещё не умеет разговаривать? — Малыш говорил со мной! — Малыш ещё даже не пинается, Джисон. — И что? У нас с малышом уже очень крепкая связь! Минхо смотрел на него. На этого взрослого мужчину — генерального директора, который пару недель назад убеждал совет директоров, что компания не развалится без его круглосуточного присутствия. Который забивал встречи и срывал дедлайны, потому что его омега перестал выходить из спальни. Который ночами сидел у кровати, слушая, дышит ли Минхо, или снова забыл, как это делать. Сейчас этот мужчина стоял перед ним с мокрыми волосами, в одном полотенце, с носом, который предательски покраснел, и доказывал, что их будущий малыш, размером с ёбаный лимон, только что с ним поговорил. — У нас с малышом очень крепкая связь, — повторил Джисон, и в его голосе не было ни капли сомнения. Только эта дурацкая, детская уверенность, от которой у Минхо сжималось сердце. — Я чувствую. Малыш сказал, что я хороший папа. — Ты не можешь быть хорошим папой прямо сейчас, — сказал Минхо, чувствуя, как уголки губ предательски дергаются вверх. — Ты ещё даже не папа. — Могу. Я уже папа. Малыш сказал. — Малыш — это скопление клеток размером с мандарин. — Не смей так говорить о нашем малыше! — Джисон схватился за грудь, изображая сердечный приступ. — Ты жестокий человек, Ли Минхо. Ты издеваешься над папой своего будущего потомства. Это преступление. — Папа моего будущего потомства стоит передо мной в полотенце с мокрой башкой и доказывает, что разговаривал с эмбрионом. Я имею право издеваться. Джисон надул губы. Серьёзно. Генеральный директор крупнейшей корпорации, который вчера наверняка утверждал годовой бюджет, сейчас надул губы, как обиженный пятилетка, потому что его муж отказался верить в телепатическую связь с будущим малышом. — Ты злой, — заявил он. — Я буду жаловаться малышу. — Жалуйся, — Минхо развернулся, взял с полки сухое полотенце, швырнул ему в лицо. — И вытри голову, пока не замерз. Джисон поймал полотенце, но вытираться не стал. Вместо этого он намотал его на шею, как шарф, и продолжил смотреть на Минхо. Тем же взглядом — тяжелым, жадным, будто боялся, что если моргнет, Минхо исчезнет. Растворится в воздухе. Окажется плодом его больного воображения. — Иди сюда, — сказал он вдруг. Минхо не двинулся с места. Прислонился бедром к раковине, скрестил руки на груди, смотрел, как Джисон делает шаг, потом второй. Как подходит вплотную. Как его руки ложатся на талию — тяжелые, горячие, пальцы чуть дрожат. Минхо смотрел на него. На руки, обхватившие его талию. На пальцы, которые чуть дрожали — будто Джисон боялся, что если ослабит хватку, Минхо выскользнет, растворится, исчезнет. На губы — приоткрытые, влажные, ещё хранящие вкус слёз и той бесконечной, выматывающей нежности, которой была пропитана вся эта ночь. — Ты меня обнимешь? — спросил он. Голос сел, хрипел, но Минхо было плевать. — Или так и будешь стоять? — Не знаю, — честно ответил Джисон. — Я боюсь, что если обниму — ты рассыплешься. Минхо усмехнулся. Усмешка вышла кривой, вымученной, но настоящей. Он знал, как сейчас выглядит — опухшие глаза, следы от слёз на щеках, губы потрескались, наверное, ещё и нос покраснел. Джисон смотрел на него так, будто это было самое красивое зрелище в его жизни. Идиот. Слепой, преданный, любящий идиот. — Иди сюда, — сказал Минхо. И поднял руку, поманил его указательным пальцем. Жест получился медленным, ленивым, почти вызывающим. Джисон шагнул. Не раздумывая, будто его дёрнули за ниточку, притянули к этому пальцу, к этой руке, к этому телу, которое он, кажется, боялся трогать лишний раз, чтобы не сломать. Минхо поймал его за шею, когда тот оказался достаточно близко, и обхватил лицо ладонями. Кожа под пальцами была горячей, влажной после душа, пахла мылом и Джисоном — тем самым, которым Минхо дышал каждую ночь, зарываясь носом в его подушку, когда тот ещё не вернулся с работы. Сейчас этот запах был везде — в ладонях, в ванной, в воздухе, которым Минхо дышал, — и от него кружилась голова. Или это от недосыпа. Или от всего сразу. — Ты… — начал Джисон, но не закончил. Минхо закрыл ему рот поцелуем. Поцелуй получился не таким, как он планировал. Не нежным, не осторожным — он вышел голодным, жадным, отчаянным. Минхо вцепился в лицо Джисона, притянул к себе, прижался губами к его губам, и на секунду забыл, как дышать. Джисон издал какой-то сдавленный звук — то ли стон, то ли всхлип, — и его руки на талии сжались. Крепко. До боли. До синяков, которые наверняка останутся на коже, и Минхо будет их рассматривать потом, ворочаясь без сна, и чувствовать, что он всё ещё здесь. Что он живой. Что его держат. Минхо кусал его губы — зло, требовательно, — и Джисон отвечал тем же. Зубы царапали кожу, языки сталкивались, сплетались, и во рту у Минхо появился привкус крови. Своей или Джисона — он не знал. Ему было плевать. Он хотел чувствовать. Хотел забыть. Хотел, чтобы этот человек, который стоял перед ним на коленях минуту назад и целовал его живот, не отпускал его никогда. Джисон застонал — низко, гортанно, — и его пальцы впились в бока Минхо, приподняли, прижали к себе, будто он хотел, чтобы они стали одним целым. Минхо чувствовал, как бьётся его сердце — бешено, неритмично, — и это было единственное, что удерживало его в реальности. Он не знал, сколько они так простояли. Минуту. Пять. Десять. Поцелуй медленно, мучительно перетекал из жадного в глубокий, из глубокого — в медленный, почти ленивый. Джисон больше не кусался, он просто гладил языком его губы, обводил, дразнил, заставлял Минхо открываться шире, чтобы залезть глубже. Его пальцы скользнули под футболку, коснулись голой кожи на пояснице, и Минхо выгнулся дугой, прижимаясь к нему всем телом, чувствуя, как по позвоночнику разливается жар. Когда они отстранились, чтобы вдохнуть, Минхо не мог открыть глаза. Он стоял, тяжело дыша, уткнувшись лбом в плечо Джисона, и чувствовал, как его собственные губы горят, распухшие, искусанные, живые. — Ты… чистил? — выдохнул он, не поднимая головы. Джисон замер. — Что? — Зубы, — Минхо поднял взгляд. — Ты чистил зубы перед душем? Джисон смотрел на него. Секунду. Две. Потом его лицо начало меняться — медленно, будто он не верил своим ушам. Глаза расширились, брови поползли вверх, рот приоткрылся. — Ты сейчас… — начал он, и голос его сел до хрипоты. — Ты сейчас, после того, как мы тут полчаса выли друг другу в плечо, ты мне сказал, что хочешь сохранить нашего ребёнка, я тебе сказал, что люблю тебя, мы поцеловались так, что у меня колени ослабели, и ты спрашиваешь, чистил ли я перед этим зубы? — Это важно, — Минхо чувствовал, как уголки губ дергаются вверх, как в груди разливается что-то тёплое, невесомое, то, чего он не чувствовал так давно, что уже забыл, как оно называется. — Если ты не чистил, я не буду тебя целовать. — Ты только что меня целовал! — Это было до того, как я вспомнил и спросил. — Минхо! — Что «Минхо», а? — он не мог сдержать улыбку. Не ту, вымученную, через силу, которую носил последние недели, как маску, а настоящую — широкую, глупую, от которой щёки начинают болеть. — Ты не ответил на вопрос. Джисон смотрел на него. Смотрел, как улыбка расползается по лицу, как глаза щурятся, как на щеках появляются ямочки, которые он так любил целовать по утрам. И в его взгляде не было ничего, кроме этого — Минхо, улыбающегося, живого, стоящего в его руках в дурацкой футболке, которая всё время сползает с плеча. — Чистил, — сказал Джисон. Голос сорвался, но он не стал его сдерживать. — Я всегда чищу зубы перед душем. Ты же знаешь. — Знаю, — кивнул Минхо. — Просто хотел убедиться. — Убедился? — Убедился. — И что теперь? — Теперь, — Минхо поднял руку, провёл пальцами по его губам — распухшим, красным, искусанным, — и почувствовал, как Джисон вздрагивает от этого прикосновения, как его зрачки расширяются, как по телу проходит дрожь. — Теперь поцелуй меня ещё раз. Джисон не заставил себя просить. Этот поцелуй был другим. Не жадным, не отчаянным. Медленным, глубоким. Джисон целовал его так, будто у них была вечность впереди. Будто за окном всё ещё падал снег, а за дверью всё ещё спали родители, а они стояли в этой тесной, пропитанной паром ванной, и время остановилось. Его руки скользнули под футболку — выше, выше, до рёбер, до позвоночника, — и Минхо чувствовал каждую подушечку пальцев, каждое прикосновение, каждую чёртову секунду, когда эти пальцы гладили его кожу. Футболка сбилась, открывая живот. Джисон отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть вниз, туда, где под бледной, чуть округлившейся кожей билось их будущее. Его ладонь легла туда, где недавно лежала его голова, и Минхо почувствовал, как пальцы Джисона дрожат. — Минхо, — выдохнул Джисон. — Ты пахнешь… — Знаю, — Минхо накрыл его руку своей, прижал сильнее, чувствуя, как под ладонями бьётся два сердца. — Молочные феромоны, да? Появились недавно. Врач сказал, это нормально. — Ты пахнешь домом, — прошептал Джисон. — Не так, как раньше. Раньше ты пах жасмином и ванилью. Сладко. Нежно. Как цветы. А теперь… теперь ты пахнешь так, будто я пришёл домой после долгой дороги. Будто я скинул с ног ботинки, и кто-то налил мне чай, и на столе стоят твои пирожные, которые ты печёшь только по воскресеньям, когда у тебя выходной в студии, и за окном идёт дождь, и я знаю, что никуда больше не нужно идти. Никогда. Ты пахнешь местом, где я хочу остаться навсегда. — Ты хочешь, чтобы я снова потерял сознание? — фыркнул Минхо, утирая слёзы со щёк. — Тебе плохо? Минхо, что болит? Где болит? Вызвать скорую? Минхо застывает, а потом начинает тихо хихикать. — Почему ты смеёшься? — Потому что ты дурашка, Джисон. Я в порядке. Просто из-за слёз у меня начинает болеть голова. И я хочу кофе, а мне его нельзя. И я всё ещё хочу прогуляться с тобой. Джисон не ответил. Просто сгрёб его в охапку — одной рукой под лопатки, второй под колени, — и выдернул из ванной, даже не дав договорить. — Ты с ума сошёл? — Минхо вцепился ему в шею, чувствуя, как мокрое полотенце сползает с бёдер Джисона, оставляя того голым. — Джисон! Мы разбудим твоих родителей! — Не разбудим, — Джисон ногой толкнул дверь спальни, занёс его внутрь, даже не запыхавшись. — У них спальня на первом этаже. Мы на втором. И стены тут толстые, хён. Очень толстые. Он опустил Минхо на кровать, но не дал отползти — навис сверху, упёршись ладонями по обе стороны от его головы, и скалился, как довольный хищник, который только что загнал добычу в угол. — Ты… — начал Минхо, но договорить не успел. Джисон напал. Сначала губы — жадные, горячие, сминающие его рот в поцелуе, от которого у Минхо вышибло мысли. Потом пальцы — скользнули под футболку, к рёбрам, к животу, к бокам, и Минхо дёрнулся, потому что эти пальцы оказались там, где он был особенно чувствителен. — Джисон! — выдохнул он в поцелуй, пытаясь перехватить его руки. — Не… смей! — Не сметь что? — Джисон отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. Взгляд был тягучим, опасным. — Это? — он провёл пальцами по его рёбрам — легко, почти невесомо, и Минхо зашипел сквозь зубы, выгибаясь дугой. — Блять! Хан Джисон, я сейчас… — Что ты сейчас сделаешь, хён? — Джисон наклонился, поцеловал его в шею — туда, где под челюстью бился пульс. — Ударишь меня? Пожалуешься своей свекрови? Скажешь, что я плохой альфа? — Ты — мудак, — выдохнул Минхо, чувствуя, как уши начинают гореть. Он знал, что краснеет. Знал, что шея уже залилась краской, и Джисон, сука, видел это, потому что его улыбка стала ещё шире, а пальцы — ещё наглее. — А ты — красный, — прошептал Джисон ему прямо в ухо, и Минхо вздрогнул, потому что голос был низким, хриплым, от которого у него всегда подкашивались колени. — Весь красный. Уши, шея, даже грудь. Ты всегда так краснеешь, когда я тебя трогаю. Помнишь нашу первую ночь? Ты был красный, как помидор, и дрожал, и говорил, что я делаю что-то не так, а потом кончил, даже не дав мне войти. — Заткнись! — Минхо толкнул его в плечо, но Джисон даже не пошатнулся. Только прижался ближе, и Минхо чувствовал теперь его дыхание на своей шее, на ключицах, на груди, и от этого дыхания по всему телу разбегались мурашки. — Не хочу, — Джисон опустился ниже, носом провёл по ключице, вдохнул глубоко, шумно, и Минхо услышал, как он застонал — низко, гортанно, вибрацией отдаваясь в его позвоночнике. — Ты так хорошо пахнешь, Минхо. Так чертовски хорошо. Я чувствую тебя сквозь одежду, сквозь кожу, сквозь стены. Ты пахнешь домом, помнишь? Я говорил. Домом. Молоком и чем-то сладким. И собой. Ты мой. Только мой. — Джисон, — голос Минхо сорвался, когда Джисон прикусил кожу на ключице — не больно, но чувствительно, оставляя след. — Твои родители… — Спят, — Джисон лизнул укус, успокаивая, и Минхо вцепился в простыни, потому что это было слишком. Слишком много. Слишком хорошо. — Им плевать. Они ждали внуков от нас очень долго. И теперь, наконец-то… — Не «наконец-то»! — Минхо зашипел, когда Джисон спустился ниже, к животу, и его губы коснулись того места, где под кожей билось ещё одно сердце. — Мы не будем заниматься сексом в доме твоих родителей, Хан Джисон! — А кто говорит про секс? — Джисон поднял голову, и в его глазах горело что-то такое, от чего у Минхо перехватило дыхание. — Я просто целую тебя. Просто трогаю. — Иди сюда, — сказал он, протягивая руки. Джисон не заставил себя просить. Он упал на него, прижался всем телом, уткнулся носом в шею, вдохнул — глубоко, жадно, — и Минхо почувствовал, как дрожат его плечи. Или свои. Или их обоих. — Ты дурашка, — прошептал Минхо, обхватывая его голову руками, запуская пальцы в мокрые, спутанные волосы. — Ты самый большой дурашка из всех, кого я знаю. — Знаю, — голос Джисона был глухим, срывающимся. — Подожди… Минхо, ты… ты в порядке? Я… прости, блять, я не должен был трогать тебя… ты… прости, Минхо… Джисон поднял голову. Глаза у него были красные, опухшие, на щеках — мокрые дорожки. Он выглядел разбитым. Сломленным. И самым прекрасным, что Минхо когда-либо видел. — Эй, я в порядке, — Минхо мягко чмокнул Джисона в щёку. — Ты плачешь, — сказал он. — Я не плачу, — Джисон шмыгнул носом. — У меня аллергия. — На что? — На тебя. Ты слишком красивый. У меня глаза слезятся, когда я на тебя смотрю. Минхо рассмеялся. Громко, взахлёб, чувствуя, как смех вырывается из груди, как живот трясётся, как по щекам текут слёзы — уже не горькие, не тяжёлые, а лёгкие, как этот снег за окном. Он смеялся, и Джисон смотрел на него, и в его глазах не было ничего, кроме этого — Минхо, смеющегося, живого, настоящего. — Я люблю тебя, — сказал Джисон. — Минхо, ты правда в порядке? Твой бывший, он ведь… а теперь я… и ты просил, чтобы я перестал… — Заткнись, — перебил Минхо, обхватывая его лицо ладонями. — Заткнись и поцелуй меня, пока я не передумал. — Ты уверен, Минхо? — Джисон, не заставляй меня передумать. Джисон заткнулся. И поцеловал. Этот поцелуй был не таким, как раньше. Не жадным, не отчаянным, не торопливым. Он был долгим. Медленным. Смакующим. Джисон целовал его так, будто пробовал на вкус, запоминал, впитывал. Его губы скользили по губам Минхо, языки сплетались, расплетались, снова сплетались, и в этом танце не было спешки. Было только они. Только этот момент. Только это утро, когда за окном всё ещё падал снег, а в доме было тихо, и они лежали, обнявшись, на смятой постели, и дышали друг другом. — У меня уши горят, — прошептал Минхо, когда Джисон отстранился, чтобы перевести дыхание. — Сильно? — Ты как спелая клубничка, — честно сказал Джисон, и Минхо толкнул его локтем в бок. — Ай! За что? — За то, что ты мудак. И за то, что я тебя люблю. И за то, что ты заставил меня плакать рано утром несколько раз. — Я заставил тебя плакать? — бровь Джисона поползла вверх. — Это я заставил тебя плакать? Кто устроил истерику в гостиной, а? — Я устроил истерику, потому что ты спросил, не хочу ли я умереть! — возмутился Минхо, чувствуя, как щёки снова заливает краской. — Я не спрашивал, хочешь ли ты умереть! Я спросил, смотришь ли ты на снег! — Это одно и то же! — Это абсолютно разные вещи, Ли Минхо! — Не ори на меня, Хан Джисон! — Я не ору! Это ты орёшь! — Я не ору, я разговариваю громко, потому что у меня уши заложило после того, как ты меня полчаса целовал в ванной! — О, так ты признаёшь, что тебе понравилось? — Я не… — Признаёшь, хён? — Джисон навис над ним, опираясь на локти, и в его глазах горел тот самый огонь, от которого у Минхо всегда сносило крышу. — Скажи, что тебе понравилось. Скажи, и я поцелую тебя снова. — Шантажист, — выдохнул Минхо. Минхо смотрел на него. На этого мудака, который недавно стоял на коленях и просил его остаться. Который надел на него свои тапочки, потому что у Минхо замёрзли ноги. Который сказал, что он пахнет домом. Который сейчас смотрел на него так, будто Минхо был единственным, что имело значение в этом мире. — Понравилось, — прошептал он. — Очень. Мне всегда нравится, когда ты меня целуешь. Даже когда я злюсь на тебя. Даже когда я боюсь. Даже когда я думаю, что ты меня больше не любишь. Мне всё равно нравится. Потому что это ты. Только ты. Всегда ты. Джисон замер. Его лицо изменилось — исчезла игривость, исчезла насмешка, осталось только что-то огромное, невыносимое, что не помещалось в груди. — Минхо, — сказал он, и голос его сорвался. — Минхо, я… — Заткнись, — перебил Минхо, обхватывая его шею руками, притягивая к себе. — Заткнись и поцелуй меня, пока я не передумал. И не смей останавливаться, пока я не скажу. Джисон не стал останавливаться. Он целовал его снова и снова — губы, щёки, веки, нос, подбородок, шею, ключицы, — и Минхо чувствовал каждое прикосновение, каждое дыхание, каждый вздох. Он чувствовал, как пальцы Джисона скользят по его рёбрам, по животу, по бёдрам, и это не было сексом — это было чем-то большим. — Джисон, — выдохнул Минхо, когда Джисон снова припал к его животу, целуя то место, где под кожей билось ещё одно сердце. — Джисон, если ты не перестанешь, я кончу прямо сейчас, без всего. — И что? — Джисон поднял голову, и его улыбка была порочной, довольной, как у кота, который добрался до сметаны. — Я хочу посмотреть. Я хочу видеть, как ты кончаешь от моих поцелуев. Я хочу чувствовать, как ты дрожишь. Я хочу слышать, как ты стонешь. Я хочу… — Ты хочешь, чтобы твоя мама услышала, как я стону в восемь утра? — прошипел Минхо, чувствуя, как шея заливается краской. — Ты хочешь объяснять ей, почему её зять красный, как рак, и не может смотреть ей в глаза за завтраком? — Моя мама будет слишком занята, обсуждая с отцом, куда им лучше съездить в отпуск, когда отец окончательно отдаст все свои права и акции в компании мне, — Джисон наклонился, поцеловал его в уголок губ. — Но у нас нет презервативов, Минхо. — Почему? Ты не взял? — Я привёз тебя после больницы, Минхо, после обморока и истощения, а ещё ты беременный. И я не собирался заниматься с тобой сексом в доме моих родителей. Поэтому, да, очевидно, при сборе вещей, я не подумал о презервативах. — Если так подумать… Они нам больше не нужны. Так ведь, чаги-я? Минхо провёл кончиком пальца по плечу Джисона — от шеи до ключицы, лениво, почти небрежно. Его губы изогнулись в улыбке, которая у Джисона всегда вызывала мурашки. Той самой — опасной, тягучей, от которой хотелось забыть про всё на свете. Джисон замер. Рука Минхо скользнула ниже — по груди, по животу, туда, где под тонкой тканью полотенца уже всё давно пришло в полную готовность. Альфа перехватил его запястье, когда пальцы омеги коснулись края махровой ткани. — Минхо. — Мхм? — Ты сейчас серьёзно? В голосе Джисона не было злости. Только хриплая, сбитая нервозность — как у человека, который балансирует на грани и не понимает, в какую сторону упадёт. Минхо поднял на него глаза. Влажные после недавних слёз, с припухшими веками и длинными ресницами, которые всё ещё слипались от влаги. Он выглядел разбитым, опухшим, слишком бледным и слишком красным одновременно. И Джисон хотел его так, что у него темнело в глазах. — Ты слышал, что я сказал, — Минхо не убрал руку. Оставил ладонь там, на низу его живота, чувствуя, как под кожей пульсирует кровь. — Ты ведь тоже хочешь. — Хочу, — выдохнул Джисон. — Конечно, я хочу, Минхо. Но я не буду. — Потому что твои родители внизу? — Минхо наклонил голову, и улыбка его стала шире. — Потому что ты только что очнулся после недели, когда почти не ел и не спал, — Джисон выдернул его руку, но не отпустил — переплёл их пальцы, сжал так, что Минхо поморщился. — Потому что ты, блять, потерял сознание в студии. Ты весишь как пушинка. И я не собираюсь трахать тебя, пока ты не начнёшь нормально есть и спать хотя бы шесть часов подряд. — Секс помогает расслабиться, — Минхо попытался высвободить пальцы, но Джисон не пускал. — Секс — это физическая нагрузка, хён. А твой организм сейчас еле справляется с базовыми функциями. Ты не представляешь, как я хочу просто разложить тебя на этой кровати и делать с тобой всё, что мне в голову взбредёт, — его голос упал до шёпота, и в этом шёпоте не было ничего нежного. Только голод. — Но я не буду. Минхо замолчал. Смотрел в глаза Джисона — тёмные, расширенные зрачки, влажный блеск на ресницах, скулы, обтянутые кожей так, что казалось, ещё немного — и прорежут её изнутри. — Ты боишься, — сказал он не вопросом, а утверждением. — А ты нет? — Джисон усмехнулся, но усмешка вышла кривой, почти болезненной. — Ты боишься, что я сделал тебе больно. Что я уже делал. Что я снова облажаюсь, потому что не умею иначе. А я боюсь, что ты снова закроешься в себе, что ты врёшь мне, говоря, что в порядке. Боюсь, что ты просто пытаешься меня отвлечь. Отвлечь от того, что происходит у тебя в голове. От тех мыслей, которые ты не высказываешь вслух. — Ты слишком много думаешь, — Минхо отвернулся к окну. Снег всё ещё падал — крупный, медленный, он засыпал подоконник, таял на тёплом стекле, оставляя мокрые дорожки. — А ты слишком мало говоришь, — парировал Джисон. — Мы оба ублюдки. Он отпустил его руку, отодвинулся, сел на край кровати, спиной к Минхо. Полотенце всё ещё держалось на бёдрах, но сбилось так, что оголяло бедро и часть ягодицы. Минхо смотрел на его спину — широкие плечи, позвоночник, который проступал под кожей, когда Джисон наклонял голову, сутулясь. Он выглядел уставшим. Вымотанным. Таким же разбитым, как чувствовал себя Минхо. — Во что ты хочешь одеться? — спросил Джисон, не оборачиваясь. — Что? — На прогулку, — он кивнул в сторону окна. — Ты хотел гулять. Снег идёт. Надо одеваться по погоде. Минхо моргнул. Переключение было таким резким, что мозг не успевал обработать информацию. Только что они обсуждали секс, которого не будет, страхи его и Джисона, а теперь — какой-то дурацкий выбор одежды. — Ты серьёзно? — Абсолютно, — Джисон встал, потянулся, и хруст позвоночника прозвучал в тишине спальни неестественно громко. — Ты хотел гулять — пойдём гулять. Давай, поднимай свою пятую точку. Сам справишься или помощь нужна? — Пошёл ты, — Минхо сел, чувствуя, как от резкого движения кружится голова. Он сделал вид, что не заметил, и уставился в стену. Джисон открыл шкаф, который стоял в их спальне специально для них, когда они приезжали в гости. — Тёплая кофта? Или лучше свитер? Я термобельё взял? Я вроде положил в сумку, когда собирался, но не помню, потому что психовал из-за того, что ты снова не ешь. — Взял, — Минхо спустил ноги с кровати, нашарил ступнями свои тапочки. — В боковом кармане, кажется. Ты всегда их туда кладёшь. — Кажется, — передразнил Джисон, выуживая из шкафа белую шерстяную кофту с высоким воротом. — Эта? Ты в ней похож на уютного котёнка. — Я похож на уютного котёнка? — Ага, — Джисон кинул кофту на кровать, достал чёрные джинсы, мягкие, с эластичным поясом — Джисон купил их несколько дней назад, когда Минхо бурчал что-то о том, что его обычные джинсы перестали сходиться на животе. — И штаны эти. Носки шерстяные. Шарф я найду. И шапку. На улице ветер, снег. Не хватало, чтобы ты ещё и простудился. — Ты сейчас звучишь как моя мама, — сказал Минхо, и слова вырвались раньше, чем он успел их остановить. Джисон замер. Рука с джинсами застыла в воздухе. Он посмотрел на Минхо — долгим, тяжёлым взглядом, в котором не было ни жалости, ни неловкости. — Значит, я всё делаю правильно, — тихо сказал он. — Одевайся. Я пока пойду умоюсь. И не вздумай снова смотреть в окно. Он вышел, оставив дверь приоткрытой, и Минхо слышал, как зашумела вода в ванной — альфа решил ополоснуться ещё раз, смыть с себя остатки ночной испарины и утренних слёз. Минхо сидел на кровати, сжимая в руках белую кофту. Ткань была мягкой, пушистой, пахла лавандой — свекровь, наверное, положила саше в шкаф. Он вдруг подумал о том, как странно устроена жизнь. Неделю назад он не мог заставить себя встать с кровати, а сейчас собирался идти гулять в снег с Джисоном. Он медленно, воровато оглянулся на дверь ванной, из-за которой доносился шум воды и приглушённое мычание — Джисон что-то напевал себе под нос, какой-то старый поп-трек, который они слушали в университете. Минхо улыбнулся, сам не заметив как. Он стянул с себя футболку, в которой спал — ту самую, Джисона, огромную, до колен, — и натянул термобельё. Тонкое, шерстяное, оно облегало тело, и Минхо увидел в зеркале на дверце шкафа свой силуэт. Живот уже не был плоским. Совсем чуть-чуть, но округлился — так, что Минхо замечал, только когда раздевался до белья. Он провёл ладонью по животу, чувствуя под пальцами гладкую ткань и тепло собственной кожи. — Эй, — голос Джисона раздался из ванной, перекрывая шум воды. — Ты оделся или снова в окно смотришь? — Одеваюсь! — Не ври мне. Я слышу твой голос. Ты не одеваешься, ты стоишь и смотришь на себя в зеркало. — Откуда ты, блять, знаешь? — Потому что я знаю тебя, Минхо. Иди одевайся, я сказал! Минхо фыркнул, но послушно натянул джинсы. Эластичный пояс мягко облегал живот, не давил, не жал — врач в больнице посоветовала купить такие, чтобы не сдавливать растущий животик. Минхо тогда кивнул, даже не слушая, а Джисон, который сидел рядом и держал его за руку, записал всё на диктофон в телефоне. Минхо совсем забыл об этом разговоре, но сейчас он понимает, что Джисон не мог не знать о его беременности, просто мозг Минхо заблокировал любые воспоминания с больницей. Белая кофта села идеально — мягкая, тёплая, она скрывала живот, плечи, даже шею почти до подбородка. Минхо посмотрел на себя в зеркало. Незнакомец в белом, с бледным лицом и тёмными кругами под глазами, смотрел на него в ответ. Но в этом незнакомце что-то изменилось. Минхо не мог понять, что именно. — Красиво, — Джисон стоял в дверях ванной, вытирая волосы полотенцем. Он успел надеть джинсы и белую футболку, но свитер всё ещё держал в руке. — Ты в этом цвете всегда нравился мне. Как зимнее небо. — Белое зимнее небо? — заметил Минхо, отворачиваясь от зеркала. — Именно, — Джисон подошёл ближе, остановился в шаге, протянул руку и поправил воротник кофты, который заломился с одной стороны. — Белое, тихое, спокойное. И красивое. Как ты. Минхо хотел съязвить, но слова застряли в горле, потому что Джисон смотрел на него так, будто он и правда был зимним небом. Тихим. Спокойным. Красивым. — Одевайся, — сказал он вместо этого, отступая назад. — Я сейчас. Джисон натянул тёмно-синий свитер — тот самый, который Минхо купил ему на прошлый Новый год, — и Минхо снова поймал себя на мысли, что альфа выглядит в нём чертовски хорошо. Свитер облегал плечи, грудь, сужался к талии, и ткань, казалось, плавилась на его теле. — Хватит пялиться, — Джисон поймал его взгляд в зеркале, и уголок его губ дёрнулся вверх. — Не дразни. — Я не дразню, — Минхо отвернулся, нашаривая на кровати носки. Шерстяные, тёмно-серые, мягкие — он сунул ноги в них, натянул до середины икры, заправил под джинсы. — Я просто констатирую факт. — Какой? — Что ты выглядишь как модель с обложки. Свитер тебе идёт. Я хорошо выбираю подарки, — Минхо взял с тумбочки крем для рук, выдавил немного на ладони, растёр. Запах — нейтральный, аптечный, без духов — заполнил пространство, и это было правильно. Никаких лишних запахов. — Иди сюда, — Джисон подошёл сзади, обхватил его запястья, развернул к себе. — Дай я. Он взял крем, выдавил себе на ладони, растёр, согревая, и начал втирать в кожу Минхо — медленно, методично, разминая каждый палец, каждую костяшку. Его руки были горячими, шершавыми, с мозолями на ладонях — след от турника, на котором он так и не научился заниматься без перчаток. Минхо смотрел на эти руки, на то, как большие пальцы Джисона скользят по его запястьям, как смыкаются в кольцо, проверяя пульс. Слишком частый. Слишком нервный. — Успокойся, — сказал Джисон, не поднимая глаз. — Ты колотишься как загнанный зверь. — Я не нервничаю. — Нервничаешь. Я чую тебя за версту. Твои феромоны сейчас бьют в нос так, будто я нюхаю цветы в оранжерее. Жасмин, ваниль и… — он замолчал, пальцы на запястьях замерли. — И молоко. Ты всегда теперь так пахнешь по утрам? — Это малыш, — Минхо забрал свои руки из рук Джисона, отошёл к окну. — Врач сказал, что во время беременности феромоны меняются. Добавляется молочная нота. Чтобы альфа чувствовал… ну… — Чтобы я чувствовал, что ты носишь в себе моего щенка? — Джисон поднялся, шагнул к нему, снова оказался слишком близко, дыша в затылок. — Что вы оба — мои? Что я должен вас защищать, кормить, греть? — Что-то вроде того, — Минхо упёрся ладонями в подоконник, чувствуя под пальцами холод стекла. За окном снег всё падал, укрывая дорожки, ветки сосен, крышу беседки в дальнем углу сада. Мир за стеклом был белым, неподвижным, застывшим. Как фотография. Как воспоминание, которое не хочешь отпускать. — Тогда это работает, — голос Джисона был низким, почти грудным, и Минхо чувствовал его спиной, позвоночником, каждой чёртовой клеткой, которая предательски тянулась к этому теплу. — Потому что я хочу зарыться носом тебе в шею и не вылезать оттуда до конца жизни. — Романтик. Джисон отступил, и Минхо сразу стало холодно. Альфа шагнул к шкафу, выудил оттуда свой пуховик — чёрный, длинный, до колен, и Минхо заметил, что рядом висит такой же, только на размер меньше. Парные пуховики. Свекровь купила их на прошлое Рождество, когда они приезжали сюда ещё… когда всё было иначе. Минхо смотрел на два чёрных силуэта, висящих рядом, и чувствовал, как в груди что-то сжимается. — Твой, — Джисон снял пуховик поменьше, протянул Минхо. — Примерь. Мне кажется, он всё ещё по размеру. Минхо взял куртку. Ткань была мягкой, приятной на ощупь, подкладка — тёплая, пуховая. Он сунул руки в рукава, натянул на плечи. Пуховик сел идеально — не слишком свободно, не слишком тесно, как раз впору. Джисон подошёл сзади, застегнул молнию на спине, и Минхо почувствовал, как его пальцы задержались на воротнике, поправляя капюшон. — Не жмёт? — спросил Джисон. — Нет, — Минхо провёл ладонью по животу, чувствуя, как пуховик мягко облегает тело, не сковывая движений. — Нормально. Ещё есть запас. — Хорошо, — Джисон развернул его к себе, затянул потуже пояс на талии, завязал бантом. — Шарф, — он оглянулся на кровать, где уже лежал длинный, серый, связанный крупной вязкой. — Твой любимый. — Ты его нашёл? — Минхо взял шарф, провёл пальцами по вязке. Свекровь связала его на прошлый день рождения, когда Минхо жаловался, что не может найти нормальный, тёплый. Она тогда засмеялась и сказала: «Я тебе свяжу, сынок. Моя мама научила меня, а я научу тебя, если захочешь». Минхо не научился. Шарф носил каждую зиму. — Он лежал в комоде, в нижнем ящике, — Джисон забрал шарф из его рук, накинул на шею, обернул один раз, потом второй, оставляя концы длинными, свободными. Он намотал шарф на шею Минхо — длинный, серый, кашемировый, — укутал так, что из всего лица остались только глаза и кончик носа. — Ты в прошлый раз забыл его здесь. Мама сказала, что специально не отдавала его, когда приезжала к нам в гости, просто чтобы ты приехал сюда ещё. Минхо уткнулся подбородком в мягкую шерсть, чувствуя, как от шарфа пахнет лавандой. — Твоя шапка в кармане куртки, — Джисон отступил на шаг, оглядел его с головы до ног. Взгляд был тяжёлым, изучающим — таким, каким он смотрел на Минхо всегда, когда они собирались куда-то вместе. Но сейчас в этом взгляде было что-то ещё. Что-то, от чего у Минхо перехватило дыхание. — Ну что? Готов? Минхо кивнул, чувствуя, как ком в горле медленно рассасывается. Джисон протянул руку — ладонью вверх, пальцы чуть растопырены, ждут. Минхо смотрел на эту руку. На шрамы на костяшках — от работы, от тренировок, от того, что Джисон никогда не пользовался перчатками, когда что-то чинил в их квартире. На обручальное кольцо, которое он надел пять лет назад и никогда не снимал. Даже когда они жили как соседи по комнате, даже когда Минхо думал, что всё кончено, это кольцо всё ещё было на его пальце. Минхо вложил свою ладонь в его. Пальцы сжались — крепко, уверенно, так, что Минхо почувствовал, как бьётся пульс на запястье Джисона. Или свой. Он не знал. — Пошли, — сказал Джисон, и они вышли в коридор. Дом встретил их тишиной. На первом этаже было темно — родители Джисона, наверное, ещё спали, или уже ушли по своим делам, оставив их вдвоём. Минхо знал, что свекровь в последние дни намеренно не вставала рано, чтобы не смущать их своим присутствием. Она вообще была слишком тактичной. Слишком понимающей. Слишком хорошей для того, чтобы Минхо чувствовал себя нормально рядом с ней. — Здесь тихо, — прошептал он, спускаясь по лестнице. — Они уехали, — Джисон не стал шептать. — Я видел, машины нет на улице. Мама оставила записку на кухне. Он потянул Минхо за руку, и они свернули на кухню. На столе стояла корзинка, накрытая льняным полотенцем, рядом — термос и записка, сложенная треугольником. Джисон взял её, прочитал вслух:

«Любимые сыновья, мы уехали к тёте в Инчхон, вернёмся завтра вечером. В корзинке — сэндвичи с курицей и овощами, термос с травяным чаем, печенье, которое ты любишь, Минхо. Гуляйте, отдыхайте, ни о чём не переживайте. Люблю вас. Ваша мама».

Минхо стоял, глядя на корзинку, и чувствовал, как к горлу подступает что-то горячее, солёное. Свекровь знала. Знала, что они не спали ночью. Знала, что Минхо плакал. Знала, что им нужно побыть вдвоём, наедине, без лишних глаз и вопросов. И она просто уехала. Не спрашивая, не предлагая помощи, не пытаясь лезть в душу. — Она хорошая, — сказал Джисон, складывая записку и пряча в карман куртки. — Моя мама. Иногда слишком хорошая. — Она знает? — Минхо не уточнил, о чём именно. О беременности. О том, что они чуть не развелись. О том, что он хотел умереть. — Она знает, что её сын — мудак, который чуть не потерял лучшего, что с ним случалось, — Джисон взял корзинку, перекинул через руку, взял термос. — А ещё она знает, что ты любишь печенье с шоколадной крошкой. И что гулять лучше всего до обеда, пока солнце не слишком яркое, а снег не начал таять. Они вышли на крыльцо. Холод ударил в лицо. Снег скрипел под ногами, воздух был сухим, колючим, и Минхо втянул его полной грудью, чувствуя, как лёгкие наполняются этой белой тишиной. Джисон запер дверь, сунул ключи в карман и пошёл рядом — плечом к плечу, не касаясь, но так близко, что Минхо чувствовал его тепло даже сквозь несколько слоёв одежды. Снег всё ещё падал — крупный, медленный, он ложился на перила, на ступеньки, на кусты, которые свекровь укрывала на зиму мешковиной. Всё вокруг было белым, тихим, почти нереальным. Минхо натянул шапку, поправил шарф, чувствуя, как холод касается щёк, носа, губ. — Я похож на снеговика, — пробормотал Минхо в шарф. — Самый красивый снеговик в Сеуле. Джисон спустился первым, протянул руку, помогая ему ступить на скользкую дорожку. — Куда пойдём? — спросил он, когда Минхо оказался рядом. — Не знаю, — Минхо посмотрел на лес, который начинался сразу за калиткой. Сосны стояли молчаливые, засыпанные снегом, их ветви клонились к земле под тяжестью снега. — В лес? — Холодно будет. — Я тепло одет. — Твои ноги? Не замёрзнут? — Я в кроссовках, чаги-я. — Кроссовки — это не зимняя обувь. — Тогда понеси меня на руках, — Минхо улыбнулся, чувствуя, как уголки губ сами собой ползут вверх. — Ты же сильный альфа, справишься. — Справлюсь, — Джисон прищурился, и в его глазах мелькнуло что-то опасное, хищное. — Но тогда мы не дойдём до леса. Потому что я утащу тебя в сарай и буду там тискать, пока ты не передумаешь шутить. — Ты не посмеешь. — Посмею, — Джисон шагнул к нему, и Минхо, не удержавшись, отступил на шаг назад, чуть не поскользнувшись на крыльце. Альфа поймал его за талию, притянул к себе, и Минхо оказался в ловушке — между его рук, между его дыханием, между этим чёртовым взглядом, от которого у него всегда подкашивались колени. — Что, испугался? — Нет, — соврал Минхо, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Врёшь, — Джисон наклонился, коснулся губами его лба — быстро, почти невесомо, и отстранился, подхватывая корзинку и термос. — Пошли. В лес так в лес. Они пошли по тропинке, которая вела от дома к лесу. Снег скрипел под ногами, воздух был холодным, сухим, и Минхо дышал им полной грудью, чувствуя, как лёгкие наполняются чистотой, как голова становится яснее, как напряжение, которое жило в плечах последние дни, начинает потихоньку отпускать. Джисон шёл рядом, иногда поглядывая на него, иногда — под ноги, проверяя, нет ли льда, не споткнётся ли Минхо, не поскользнётся ли. Он нёс корзинку и термос в одной руке, второй — держал Минхо за локоть, поддерживая, направляя. Минхо не возражал. Ему нравилось это — чувствовать его руку, его присутствие, его дыхание рядом. — Ты говорил с Хёнджином? — спросил Джисон, когда они вошли в лес. Тропинка стала уже, деревья — выше, и снег здесь был глубже, нетронутый, лежал ровным слоем, скрывая корни, камни, старые пни. — Нет, — Минхо прибавил шаг, чтобы идти в ногу с Джисоном. — Он звонил. Несколько раз. Я не отвечал. И отправлял мне сообщения. — Почему? — Не знаю, — он посмотрел наверх, где сквозь ветви сосен пробивался бледный, почти белый свет. — Стыдно было. Он столько для меня сделал, а я… я просто взял и исчез. Не отвечал на сообщения, не брал трубку. Он, наверное, волнуется. — Он волнуется, — кивнул Джисон. — Я ему написал вчера вечером, сказал, что ты в порядке. — Ты написал Хёнджину? — Минхо удивлённо посмотрел на него. — Ага. Он ответил, что если я снова сделаю тебе больно, он приедет и набьёт мне морду. И что Сынмин найдёт способ засадить меня за решётку за доведение до самоубийства, — Джисон усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой. — Твой друг — страшный человек. — Сынмин адвокат, — сказал Минхо, и в его голосе, помимо воли, проскользнула гордость. — Он знает, что делает. — Знаю, — Джисон сжал его локоть чуть сильнее. — Я рад, что у тебя есть такие друзья. Которые ради тебя сделают всё. Даже нарушат закон. Минхо не ответил. Он просто отвернулся и пошёл дальше, чувствуя, как Джисон догоняет его, как его рука снова ложится на локоть, как он дышит — ровно, спокойно, и от этого дыхания становится легче. — Хёнджин звал нас в гости, — сказал Джисон, когда они вышли на небольшую поляну. Здесь было светлее — деревья расступались, открывая небо, серое, низкое, затянутое облаками. — Когда вернёмся в город. Сказал, что Ынсо по тебе скучает. И что если мы не приедем в ближайшую неделю, он приедет сам и притащит дочку, чтобы ты на неё посмотрел. — Ынсо… — Минхо улыбнулся, вспомнив маленькую девочку на руках Хёнджина. — Она, наверное, уже выросла. Я видел её недавно, но дети, они так быстро растут… — Выросла, — Джисон кивнул, ставя корзинку на поваленное дерево, которое служило здесь скамейкой. Минхо сел на дерево, чувствуя, как холод пробирается сквозь пуховик. Джисон сел рядом, открыл корзинку, достал термос, налил в крышку чай. Джисон протянул ему крышку с чаем, и Минхо взял её, чувствуя, как тепло разливается по ладоням. — Хёнджин понимает. Он сказал, что когда ты будешь готов, вы встретитесь. И что он никуда не денется. Минхо сделал глоток. Чай был травяным, с мятой и ромашкой — таким, который свекровь заваривала, когда у кого-то болела голова или просто было тяжело на душе. Тёплый, успокаивающий, он разливался по горлу, по груди, по животу, и Минхо почувствовал, как расслабляются плечи, как пальцы перестают дрожать. Джисон выдохнул. Дрожащими руками поправил ему шапку, стряхнул снег с ресниц, провёл большим пальцем по мокрой щеке. Его собственные глаза были красными, опухшими, но он улыбался. Криво, вымученно, но улыбался. Затем они пошли вдоль набережной. Снег всё падал, и Минхо ловил его языком, как в детстве, и Джисон смотрел на это и смеялся — тихо, с хрипотцой, запрокидывая голову, и снежинки таяли у него на губах. Руки в кармане переплелись пальцами, и Минхо чувствовал, как Джисон сжимает его ладонь — крепко, будто боится отпустить. — Смотри, — Джисон остановился у парапета, кивнул куда-то в сторону реки. — Видишь? Минхо присмотрелся. На другом берегу, среди деревьев, виднелась крыша небольшой беседки. Она была вся белая от снега, и казалось, что кто-то накрыл её пушистым одеялом. — Мы туда ходили, когда ещё встречались, — сказал Джисон. — Помнишь? Ты сказал, что это самое романтичное место в Сеуле. — А потом я замёрз, и ты нёс меня на руках полкилометра до дома, — вспомнил Минхо. — И сам чуть не свалился с обрыва, потому что снег скрыл край тропинки. — Я просто поскользнулся. — Ты летел вниз головой, Джисон. Я до сих пор помню твой крик. — Я не кричал. — Ты не кричал, ты прав. Ты пищал. — Ли Минхо, ты сейчас станешь трупом, — Джисон попытался вытащить руку из кармана, но Минхо не пустил. Они замерли, сопя друг на друга, как два барана, и в конце концов оба рассмеялись — громко, до слёз, до боли в животе. Минхо смеялся, уткнувшись в плечо Джисона, и чувствовал, как его собственное тело трясётся от этого смеха, как где-то глубоко внутри отзывается что-то тёплое, живое, что он считал давно умершим. — Дурашка, — выдохнул он, вытирая слёзы. — Ты дурашка, Джисон. Джисон чмокнул его в макушку, поправил съехавшую шапку. — Пойдём в беседку. Хочу посмотреть, не развалилась ли она. Тропинка к беседке была узкой, скользкой, и они шли медленно, держась за руки, как слепые котята. Джисон шёл первым, протаптывая снег, а Минхо следом, ступая в его следы. Беседка оказалась целой — дерево почернело от времени, но крыша держалась, а скамейки внутри были сухими, если отряхнуть снег. — Садись, — Джисон смахнул снег со скамейки, сел на неё и усадил Минхо на свои колени. — Нравится? — Тут было лучше, когда мы были молодыми, — сказал Минхо, глядя на реку. — Мы и сейчас молодые. — Мне кажется, я постарел на сто лет за этот год. Джисон молчал. Смотрел на реку, на снег, на руки, которые держал в своих. Его пальцы гладили костяшки Минхо — те самые, разбитые, зажившие. Кожа на них была розовой, новой, и Джисон трогал её бережно, как будто она могла раскрошиться от грубого прикосновения. — Время прошло так незаметно… — мягко выдохнул Минхо, наваливаясь на Джисона всем телом. Они не знали, сколько по времени сидели в беседке. Снег всё падал и падал, крупный, ленивый, укрывая их плечи. Джисон давно перестал его стряхивать — только сидел, прижимая Минхо к себе, уткнувшись носом ему в макушку, и дышал. Просто дышал. Как будто боялся, что если сделает лишнее движение, этот момент рассыплется. Минхо смотрел на реку. Тёмная вода едва угадывалась сквозь снежную пелену — тяжёлая, холодная, равнодушная. Где-то на другом берегу мигали огни новостроек, но отсюда, из беседки, они казались далёкими, почти ненастоящими. Как звёзды, которые забыли зажечь. — Знаешь, — тихо сказал Минхо, не отрывая взгляда от воды. — Я каждый раз, когда приезжаю сюда, чувствую себя… не знаю. Другим. Не тем, кто просыпается в нашей квартире в Каннаме и не может заставить себя встать с кровати. — Здесь спокойнее, — Джисон поцеловал его в макушку. Губы были сухими, тёплыми, и Минхо на секунду прикрыл глаза, позволяя себе просто чувствовать. — Ты здесь улыбаешься чаще. И ешь лучше. Мама говорит, что ты даже разговаривать стал громче, чем дома. — Потому что здесь не нужно притворяться, — Минхо повернул голову, посмотрел на Джисона. Вблизи его лицо казалось уставшим — тени под глазами, складка между бровями, губы потрескались от холода. Но глаза… глаза смотрели ясно. Живо. Без той пустоты, которая пугала Минхо последние месяцы. — Здесь я могу быть слабым. Могу не улыбаться, когда хочется выть. Могу проспать до обеда, и никто не спросит, почему я такой ленивый. Могу выйти на крыльцо в тапочках на босые ноги, и твоя мама просто накинет мне плед на плечи, не читая нотаций. — Она тебя обожает, — усмехнулся Джисон. — Иногда мне кажется, что она любит тебя больше, чем меня. — Потому что я идеальный зять, — Минхо слабо улыбнулся, но улыбка быстро погасла. Он снова посмотрел на реку, на снег, на белые верхушки сосен. — Я люблю гостить здесь. Очень. Этот дом... он пахнет безопасностью и теплом. Тем, что я никогда не умел создавать сам. Джисон молчал. Просто гладил его по спине — медленно, тяжело, от лопаток до поясницы. — Но я не могу вечно убегать, — сказал Минхо, и голос его стал твёрже. — Проблемы не решаются тем, что я прячусь в доме твоих родителей, Джисон. Они не исчезают от того, что я перестаю отвечать на звонки и смотрю на снег по ночам. — Никто не говорит, что ты должен решать их прямо сейчас, — осторожно ответил Джисон. — У тебя есть время. У нас есть время. — Сколько? — Минхо развернулся на его коленях, сел лицом к нему, заглянул в глаза. — Неделя? Две? Месяц? А потом что? Я вернусь в ту же квартиру, где каждый угол кричит о том, как мне было больно. Где я просыпался по ночам и слушал, вернулся ли ты. Где я перестал готовить, потому что не видел смысла накрывать на стол для одного. Джисон дёрнулся, будто от пощёчины. Его руки на спине Минхо замерли. — Это не твоя вина, — быстро сказал Минхо, перехватывая его взгляд. — Не смотри так. Я не для того это говорю, чтобы ты снова начал извиняться. Я просто… мне нужно, чтобы ты понимал. Я не могу притворяться, что ничего не было. Не могу сделать вид, что вернусь домой, и всё вдруг станет идеальным, потому что мы поговорили и обнялись под снегом. — Я и не жду, что ты будешь притворяться, — голос Джисона был низким, хриплым. Он сжал пальцы на пояснице Минхо, притягивая чуть ближе. — Я просто хочу, чтобы ты знал: ты можешь оставаться здесь сколько захочешь. Неделю. Месяц. Год. Я переведу работу в удалёнку. Или вообще уволюсь нахуй, мне насрать на эту компанию, если честно. — Не увольняйся, — Минхо покачал головой. — Не увольняйся, Джисон. Ты эту компанию как свою задницу защищал, когда мы ссорились, помнишь? Ты говорил, что это твоё наследие, твой отец, твоя ответственность. Ты не можешь просто взять и выкинуть это в мусорку. — Могу, — Джисон усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Для тебя — могу. — А я не хочу, — твёрдо сказал Минхо. — Я не хочу, чтобы ты жертвовал собой ради меня. Мы уже проходили это дерьмо. Ты жертвовал нашим временем ради работы — и мы чуть не развелись. Теперь ты хочешь жертвовать работой ради меня — и что дальше? Ты возненавидишь меня через полгода, потому что будешь сидеть в четырёх стенах и чувствовать себя никчёмным. А я не вынесу этого снова. — Ты меня недооцениваешь, — Джисон стиснул зубы так, что желваки заходили. — А ты переоцениваешь себя, — парировал Минхо. — И это нормально, Джисон. Мы оба учимся. Я учусь не сбегать в свою раковину при первых признаках боли. Ты учишься не зарываться в работу с головой, когда страшно. Это не происходит за один день. И не за одну неделю в доме твоих родителей. Джисон молчал. Смотрел куда-то мимо Минхо, в снег, в деревья, в пустоту. Его челюсть была сжата так, что казалось, зубы сейчас треснут. — Я останусь здесь ещё на несколько дней, — сказал Минхо, и голос его стал мягче. — Мне нужно… не знаю, подышать, понимаешь? Привыкнуть к тому, что мы теперь… по-другому. Что я не один. Что ты знаешь про малыша и не смотришь на меня как на бомбу замедленного действия. — Я и не смотрел, — буркнул Джисон. — Смотрел. Как на хрустальную вазу, которую боишься разбить, — Минхо коснулся пальцами его скулы, заставил повернуть голову, посмотреть в глаза. — И это тоже пройдёт. Со временем. Когда ты привыкнешь, что я не рассыплюсь от одного твоего прикосновения. — А я рассыплюсь, — выдохнул Джисон. — Блять, Минхо, я каждый раз, когда ты отворачиваюсь в темноте, думаю: а что, если сейчас? Что, если он не проснётся? Что, если я сделал что-то не так, и ты просто… уйдёшь? Не из квартиры — из жизни. В прямом, ебаном смысле. Минхо закрыл ему рот ладонью. — Не надо, — сказал он. — Не надо сейчас об этом. Я здесь. Я живой. Я дышу, видишь? — он взял руку Джисона, прижал к своей груди, туда, где под рёбрами билось сердце. — Чувствуешь? Оно бьётся. Я не умер, Джисон. Я просто… тонул. Но я не утонул. — Потому что я тебя вытащил, — прошептал Джисон, и в его глазах блеснуло что-то мокрое. — В тот раз. Я вытащил тебя. — Да, — кивнул Минхо. — Ты вытащил меня. А теперь мне нужно научиться плавать самому. Чтобы в следующий раз, если я начну тонуть, я мог позвать тебя, а не ждать, пока ты заметишь, что меня уже нет на поверхности. — Не будет следующего раза, — Джисон сжал его руку, прижатую к своей груди. — Я не допущу. — Не обещай, — Минхо покачал головой. — Ты не можешь это контролировать. Ни ты, ни я. Единственное, что мы можем — это быть честными. С собой и друг с другом. Не врать, что всё хорошо, когда внутри пиздец. Не закрываться в ванной, когда хочется выть. Не убегать на работу, когда страшно смотреть в глаза тому, кого любишь. Джисон кивнул. Опустил голову, уткнулся лбом в плечо Минхо, и они сидели так долго — слушали снег, ветер, тишину. Минхо гладил его по затылку, перебирал мокрые волосы, чувствовал, как под пальцами постепенно расслабляются мышцы. — Я не хочу возвращаться, — сказал он, когда молчание стало слишком тяжёлым. — Если честно. Я хочу остаться здесь навсегда. Чтобы никогда больше не видеть ту квартиру, где мы убивали друг друга молчанием. Чтобы не заходить в спальню, где я плакал в подушку, пока ты спал на диване. Чтобы не смотреть на кухню, где я перестал готовить, потому что ты перестал приходить домой есть. — Мы можем продать её, — тихо сказал Джисон, не поднимая головы. — Купить дом. Где-нибудь за городом. С садом. Чтобы малыш бегал по траве босиком. Чтобы ты мог танцевать на веранде, когда захочется. Чтобы мы… — Нет, — перебил Минхо. — Не надо. Не принимай решений за нас двоих, Джисон. Я не хочу убегать. Я хочу вернуться. В нашу квартиру, где мне было больно. В нашу спальню, где я плакал. В нашу кухню, где я перестал готовить. — Зачем? — Джисон поднял голову, и в его глазах была такая растерянность, что у Минхо сжалось сердце. — Зачем тебе это? — Потому что я не хочу, чтобы эта боль владела мной, — твёрдо сказал Минхо. — Я не хочу бояться собственной квартиры, Джисон. Я не хочу, чтобы ребёнок рос в месте, которое я ассоциирую со страхом и одиночеством. Я хочу вернуться туда и… переписать нашу историю. Сделать так, чтобы эти стены запомнили нас счастливыми. Не притворно-счастливыми, а настоящими. — А если не получится? — Джисон сглотнул. — Если ты вернёшься и снова… не сможешь вставать по утрам? — Значит, будем пробовать ещё, — Минхо пожал плечами. — И ещё. И ещё. Столько, сколько понадобится. Но я не хочу больше убегать. Я устал, Джисон. Устал прятаться в твоём доме, устал смотреть на снег по ночам, устал чувствовать себя сломанным. Я хочу… я хочу жить. Не выживать — жить. Джисон смотрел на него долго. Так долго, что снег успел покрыть их плечи новым слоем, а Минхо начал ёрзать от холода. — Ты знаешь, — сказал Джисон, и в его голосе появилась странная, почти надломленная усмешка. — Ты мог бы вообще больше никогда не работать. Если не захочешь. Я имею в виду… у меня дохрена денег, Минхо. Реально дохрена. И связи. Я по щелчку пальцев устрою тебе лучшую жизнь где угодно. Хочешь открыть свою студию? Пожалуйста. Хочешь путешествовать? Билеты первого класса, отели с видом на океан. Хочешь просто сидеть дома и растить нашего малыша? Пожалуйста. Тебе не нужно будет ни о чём беспокоиться. Никогда. Минхо слушал. Не перебивал, не качал головой. Просто смотрел на Джисона — на его горящие глаза, на его сжатые кулаки, на то, как он пытается упаковать свою любовь в золотую обёртку денег и связей. — Золотая клетка, — сказал Минхо, когда Джисон замолчал. — Это называется золотая клетка, Джисон. — Я знаю, — выдохнул Джисон. — Блять, я знал, что ты это скажешь. — Тогда зачем предлагаешь? — Потому что я хочу, чтобы у тебя был выбор, — Джисон схватил его за плечи, притянул к себе, заглянул в глаза. — Я хочу, чтобы ты знал: тебе не нужно ничего доказывать. Никому. Ни себе, ни мне, ни этим ёбаным людям, которые сомневаются в тебе или в твоих профессиональных навыках. Ты можешь быть слабым. Можешь не работать. Можешь просто… быть. Я обеспечу нас. Я справлюсь. Я уничтожу любого, кто встанет на твоём пути. — А я не хочу просто быть, — Минхо мягко, но твёрдо высвободился из его хватки. — Я не для того учился танцевать, чтобы сидеть дома и смотреть в потолок, Джисон. Я не для того собирал свои группы, вытаскивал детей из раковин, учил их чувствовать музыку, чтобы всё это бросить, потому что мой муж, блять, богатый. — Я не говорю бросать, — Джисон провёл рукой по лицу, взъерошил волосы. — Я говорю… дай мне позаботиться о тебе. Хотя бы первое время. Пока ты не встанешь на ноги. Пока… — Пока я не научусь плавать? — Минхо усмехнулся, и в усмешке не было злости. Только усталое, тёплое понимание. — Ты не можешь научить меня плавать, держа на руках, Джисон. Рано или поздно тебе придётся отпустить. И я могу упасть. Могу наглотаться воды. Могу запаниковать. Но это мой путь. Мой. Не твой. Ты можешь быть рядом. Можешь поддерживать, когда я буду выныривать. Но ты не можешь прожить эту жизнь за меня. — Я и не хочу, — голос Джисона сорвался. — Я просто… блять, Минхо, я просто боюсь. Что ты упадёшь, а я не успею подхватить. Что ты наглотаешься воды, а я буду слишком далеко. Что ты… — Тогда будь ближе, — перебил Минхо. — Не вместо меня. Просто будь рядом, Джисон. Это всё, что мне нужно. Джисон замолчал. Смотрел на него — на бледное лицо, на тени под глазами, на растрёпанные ветром волосы. На губы, которые чуть подрагивали от холода. На руки, которые лежали на его груди — лёгкие, почти невесомые, но такие тёплые. — Знаешь, — сказал он, и голос его стал тише, спокойнее. — Я знал, что ты так ответишь. Про то, что это золотая клетка. — Откуда? — Потому что ты всегда был упрямым мудаком, — Джисон улыбнулся — криво, но искренне. — Ты никогда не брал от меня деньги, даже когда я предлагал. Ты всегда хотел сам. Свою студию, своих учеников, свою жизнь. Ты сам нашёл себе работу, сам сдавал все экзамены, хотя я с лёгкостью мог обеспечить тебе любой диплом, если бы ты попросил меня. Ты ведь даже не позволял мне платить за нашу квартиру, всё время дулся на меня, когда я сам платил за всё и покупал продукты. Когда я дарил тебе дорогие подарки, а ты смотрел на милый подарочный пакет, а не на сам подарок. Я люблю тебя за это, знаешь? За то, что ты не продаёшься. — Продаюсь, — Минхо фыркнул. — Просто цена высокая. — Какая? — Вся твоя жизнь, — Минхо придвинулся ближе, прижался лбом к его лбу. — Вся. С головой. С прошлым, настоящим, будущим. Со всеми твоими косяками и загонами. С работой, от которой ты не можешь отказаться. С твоими родителями, которые меня обожают. С нашим малышом, который ещё даже не родился, а уже сводит меня с ума своим существованием. — Дорого, — прошептал Джисон. — Поэтому я и не продаюсь в дешёвых магазинах по скидке, — Минхо чмокнул его в губы — быстро, почти невесомо. — Только оптом. Всё или ничего. — Я согласен, — выдохнул Джисон, и его руки снова обхватили Минхо — крепко, до треска в рёбрах, до хруста позвоночника. — На всё. На любые условия. Только не уходи. Не закрывайся. Не исчезай. — Не исчезну, — пообещал Минхо, утыкаясь носом в его шею, вдыхая знакомый запах кедра и ванили, который теперь всегда будет пахнуть домом. — Но нам придётся вернуться, Джисон. В нашу квартиру. Я не хочу, чтобы наш ребёнок родился где-то в бегах. — Знаю, — Джисон поцеловал его в макушку, прижимая крепче. — Я просто… дай мне ещё пару дней здесь. С тобой. Чтобы привыкнуть. Чтобы поверить, что ты не исчезнешь, как только мы переступим порог. — Дам, — кивнул Минхо, чувствуя, как снег тает на его щеках, смешиваясь со слезами, которых он даже не заметил. — Несколько дней. А потом — едем домой. Взрослые не убегают, Джисон. Даже когда очень страшно. — Я не убегаю, — прошептал Джисон ему в волосы. — И я нет, — ответил Минхо. — Больше нет. — Нам пора, — голос Джисона прозвучал глухо, приглушённо, потому что он говорил прямо в макушку Минхо, не разжимая объятий. — Иначе мы превратимся в две льдинки и будем сидеть здесь до весны. — Мне не холодно, — соврал Минхо, даже не поднимая головы. Нос у него замёрз окончательно, щёки горели, а пальцы в карманах пуховика давно потеряли чувствительность. — Ты дрожишь так, что у меня зубы стучат, — Джисон отстранился, заглянул ему в лицо. Минхо насупился, готовясь спорить дальше, но альфа не дал ему рта раскрыть. Он просто наклонился и поцеловал его — сначала в кончик носа, ледяной, красный. Потом в щёку, правую, потом левую. В уголок губ, в переносицу, в подбородок, который предательски дрожал. В лоб, где под шапкой выбилась мокрая прядь. В закрытое веко, потом в другое. Быстро, коротко, обжигающе горячо. — Прекрати, — выдохнул Минхо, но не отстранился. Джисон целовал его лицо, не пропуская ни миллиметра, и от каждого прикосновения по коже разбегались мурашки, не имеющие никакого отношения к холоду. — Не замёрз, говоришь? — Джисон отстранился, и его губы были влажными, припухшими, а в глазах плясало что-то опасное, довольное. — Но лицо у тебя красное. И нос холодный. И губы. Бедный мой хён, совсем замёрз. — Я не замёрз, я… Джисон! — Минхо не успел договорить, потому что альфа вдруг подхватил его под ягодицы, приподнял, заставляя обхватить ногами талию. — Ты с ума сошёл! Поставь меня на землю! — Не поставлю, — Джисон поправил его, усаживая удобнее, одной рукой прижимая к себе, второй нашаривая на скамейке корзинку и термос. — Ты замёрз, хён. Я чувствую, как трясутся твои коленки. Хватит геройствовать. — Я не геройствую! — Минхо вцепился ему в шею, чувствуя, как снег с волос Джисона падает ему за воротник. — И коленки у меня не трясутся! Просто… снег скользкий, я… поставь меня, я сам пойду! — Ага, — Джисон сделал первый шаг, потом второй, и Минхо понял, что спорить бесполезно. — Сейчас, конечно. Ты поскользнёшься через три шага, и мы оба улетим в сугроб. Вместе с корзиной и термосом. И мамиными сэндвичами, между прочим. — Я не поскользнусь, я… — Ты поскользнулся на ровном месте у крыльца, когда мы только вышли, — напомнил Джисон, перешагивая через поваленное дерево. — Я держал тебя, и то ты чуть не улетел. — Это было не на ровном месте, там был лёд! — Здесь тоже лёд, хён. Под снегом. Везде лёд. Поэтому сиди смирно и не дёргайся. Минхо возмущённо засопел, но спорить перестал. Джисон нёс его уверенно, не сбавляя шага, и от этого ритмичного покачивания, от тепла его тела, от запаха кедра и ванили, который перебивал даже холодный снежный воздух, Минхо постепенно расслаблялся. Он положил голову на плечо альфы, чувствуя, как под щекой напрягаются мышцы, как бьётся пульс на шее — ровно, спокойно, надёжно. — Я тяжёлый, — буркнул он в воротник куртки Джисона. — Ты весишь как котёнок, — отозвался Джисон. — Который неделю не ел. — Я ем за двоих, вообще-то. Скоро ты меня вообще на руках таскать не сможешь. Буду как тюлень по квартире перекатываться. — Будешь, — серьёзно кивнул Джисон. — Будем вместе перекатываться. Два тюленьчика. Круглые, тёплые, счастливые. Будем лежать на диване и жрать чипсы. Ты, я и наш малыш. Семейство тюленей. Минхо хотел возмутиться, но вместо этого уткнулся носом в его шею и засмеялся. Тихо, сквозь шарф, чувствуя, как вибрирует горло Джисона в ответ. — Ты дурашка, — прошептал он. — Твой заботливый муж, — поправил Джисон, перехватывая его удобнее. Рука под ягодицей сжалась — крепко, собственнически, но бережно, будто он действительно нёс самое ценное, что у него было. — Всю жизнь буду твоим дурашкой. Они вышли из леса и небо начало светлеть. Снег почти перестал, только редкие хлопья кружились в воздухе, тая на лицах, на ресницах, на губах. Дом показался из-за сосен неожиданно — тёплый, уютный. Джисон поднялся на крыльцо, поставил корзину и термос на перила, но Минхо опускать не стал. Просто прижал к себе крепче, придерживая одной рукой под ягодицу, второй нашаривая в кармане ключи. — Достань, — сказал он, кивая на задний карман своих джинсов. — В правом кармане. — Сам доставай, — Минхо надул губы, но руку всё же запустил в указанный карман. Ключи оказались где-то глубоко, и чтобы их нащупать, пришлось просунуть ладонь почти целиком. Минхо шарил в кармане, якобы пытаясь ухватить связку, но пальцы предательски скользили по тёплой, обтянутой джинсовой тканью ягодице, задерживались дольше, чем нужно, ощупывали каждый миллиметр, и он чувствовал, как под его ладонью напрягаются мышцы. — Минхо, — голос Джисона сел до хрипоты. — Что? — Минхо поднял на него невинные глаза, продолжая водить пальцами по его заднице. — Ты сказал в правом кармане, я ищу. — Я знаю, что ты ищешь, — выдохнул Джисон, и в его взгляде зажглось что-то тёмное, голодное. — И это точно не ключи. — А что же? — Минхо наклонил голову, и его губы сами собой сложились в улыбку — ту самую, от которой у Джисона всегда сносило крышу. — Мою задницу, — прямо сказал Джисон. — Ты лапаешь мою задницу, хён. Прямо на крыльце родительского дома. В десять утра. — Ну, — Минхо наконец ухватил ключи, вытащил их из кармана, сверкнув металлом перед носом Джисона. — Мне нужно было найти ключи. А ты сам виноват, что положил их так глубоко. — В следующий раз буду носить их на шее, — пообещал Джисон, перехватывая его удобнее, чтобы освободить руку для замка. — Как медаль. — Ты и так носишь меня на руках. Медаль тебе не нужна. Джисон замер. Посмотрел на него — долго, пристально, так, что у Минхо перехватило дыхание. А потом усмехнулся, покачал головой и открыл дверь. В доме было тепло. Не так, как в городе, где отопление включали на полную, чтобы заглушить вечную сырость, — здесь пахло деревом, сушёными травами, чем-то домашним, уютным, что не продаётся в магазинах. Джисон захлопнул дверь ногой, опустил Минхо на пол и тут же начал стягивать с него пуховик, не спрашивая, не торгуясь. — Я сам, — попытался возразить Минхо, но руки не слушались, пальцы скользили по мокрым пуговицам, и Джисон просто отодвинул его ладони в сторону, ловко расстёгивая, стягивая куртку с плеч, вешая на вешалку. — Шарф, — скомандовал он, и Минхо послушно поднял подбородок, позволяя размотать длинный серый вязаный шарф. Джисон снимал с него верхнюю одежду медленно, сосредоточенно, будто это был какой-то важный ритуал. Пуховик, шарф, шапка, варежки, которые Минхо даже не заметил, как надел. Минхо стоял, чувствуя, как тёплый воздух дома обволакивает его, как отогреваются щёки, уши, кончик носа, и смотрел на Джисона — на его руки, которые двигались так уверенно и бережно, на его лицо, сосредоточенное, спокойное, на его ресницы, на которых всё ещё таяли снежинки. — Я сам сниму джинсы, — сказал Минхо, когда Джисон потянулся к его поясу. — Снимешь, — кивнул тот, но руки не убрал. Просто стоял, глядя на него сверху вниз, и ждал. — Отвернись. — Зачем? — Потому что я… — Минхо замолчал, чувствуя, как к щекам приливает жар. — Потому что я хочу сам. Джисон посмотрел на него — долго, пристально, так, что Минхо захотелось провалиться сквозь землю. А потом отвернулся. Просто взял корзину с сэндвичами, термос и пошёл на кухню, оставляя Минхо одного в прихожей. Минхо выдохнул, прислонившись спиной к стене. Он стянул джинсы, оставшись в тёплом термобелье в виде лосин, которые надел под них утром, и почувствовал, как напряжение в плечах начинает отпускать. В зеркале, что висело в прихожей, отражался он сам — растрёпанный, с красным носом. Он провёл ладонью по животу, чувствуя под пальцами мягкую ткань. И тут же отдёрнул руку, когда на кухне загремела посуда. — Я наверх, в душ! — крикнул он, подхватывая с вешалки мягкий халат, который свекровь всегда оставляла для него в шкафу. — Я с тобой! — голос Джисона донёсся из кухни, полный надежды. — Нет! — Минхо взбежал по лестнице, чувствуя, как колотится сердце. — Ты... разогрей мне еду! Я хочу есть! — Я быстро! — Джисон уже стоял в дверях кухни, и в его глазах горел тот самый огонь, от которого у Минхо всегда подкашивались колени. — Минхо, давай я с тобой? Я просто… — Нет, — Минхо остановился на верхней ступеньке, глядя на него сверху вниз. — Джисон. Пожалуйста. Я хочу побыть один. Пять минут. Просто… дай мне пять минут. Джисон посмотрел на него. Долго. Пристально. А потом кивнул. — Пять минут, — повторил он. — Если через пять минут ты не выйдешь, я войду. И не важно, голый ты будешь или в халате. — Шантажист, — фыркнул Минхо, скрываясь в ванной. Он закрыл дверь на щеколду, прислонился к ней спиной и выдохнул. Сердце колотилось где-то в горле, в висках пульсировала кровь. Он подошёл к зеркалу, посмотрел на себя — на бледное лицо, на тёмные круги под глазами, на свитер, который облегал тело, не скрывая уже едва заметного округления. Минхо стянул свитер через голову, бросил его на стиральную машину. Остался в одних лосинах, которые сидели на бёдрах, подчёркивая выступающий живот. В зеркале отражалось чужое тело — не то, к которому он привык. Кожа бледная, на рёбрах проступают тени, но живот — круглый, твёрдый, живой. Минхо провёл по нему ладонью, чувствуя под пальцами гладкую кожу. Он отвернулся от зеркала, включил воду. Пар быстро заполнил ванную, оседая на зеркалах, на кафеле, на стёклах душевой кабины. Минхо стянул лосины, бросил их в корзину для белья и залез под горячие струи. Вода была обжигающей, почти до боли, но Минхо не убавлял температуру. Он стоял под душем, чувствуя, как тепло разливается по телу, как отогреваются замёрзшие пальцы, как расслабляются мышцы, которые были зажаты последние несколько часов. Пар клубился вокруг, и Минхо закрыл глаза, позволяя себе просто дышать. Не думать. Не бояться. Просто быть. Он не знал, сколько простоял так. Минуту. Пять. Десять. Вода лилась на лицо, на плечи, на грудь, на живот, и Минхо стоял, прижимая ладони к стеклу душевой кабины, и чувствовал, как смывается с него напряжение последних дней. — Минхо! — голос Джисона донёсся из-за двери. — Пять минут прошли! — Иду! — крикнул Минхо, выключая воду. Он быстро вытерся, натянул халат — мягкий, махровый, пахнущий лавандой, — и, не глядя в зеркало, выскользнул в спальню. Здесь было темно — шторы задёрнуты, только узкая полоска света пробивается из-под двери. Минхо нашарил на кровати пижаму — мягкие штаны с эластичным поясом и длинную футболку и быстро натянул их, чувствуя, как ткань мягко облегает тело, скрывая всё, что не хотелось показывать. Он забрался под одеяло, свернулся калачиком, чувствуя, как холодные простыни отогреваются под ним, и замер. В комнате было тихо. Только где-то внизу гремел Джисон, разогревая еду, и Минхо слушал этот звук — шаги, звон посуды, приглушённое мычание — и чувствовал, как на душе становится спокойно. — Минхо? — Джисон появился в дверях, держа в руках поднос. — Ты почему без света? — Не хочу, — Минхо натянул одеяло до подбородка, чувствуя, как щёки снова начинают гореть. — Зачем свет? Я спать хочу. Джисон поставил поднос на тумбочку, щёлкнул выключателем, и мягкий свет ночника разлился по комнате, выхватывая из темноты их кровать, подушки, одеяло, лицо Минхо, которое он тут же спрятал в сгиб локтя. — Ты чего прячешься? — голос Джисона был мягким, осторожным, как будто он говорил с испуганным зверьком. — Ничего я не прячусь, — буркнул Минхо из-под одеяла. — Просто устал. Давай спать. — Ты не ел. — Я не хочу есть. — Врёшь, — Джисон сел на край кровати, и матрас прогнулся под его весом. — Ты в лесу сказал, что хочешь есть. И я разогрел сэндвичи. С курицей и овощами. И чай налил. Твой любимый, с мятой. Минхо молчал, чувствуя, как запах еды щекочет ноздри, как желудок предательски урчит, выдавая его с головой. — Видишь, — в голосе Джисона прорезалась усмешка. — Твой живот говорит, что ты врёшь. Давай, хён. Поешь немного. Для малыша. При упоминании малыша Минхо дёрнулся, натягивая одеяло выше, скрываясь почти с головой. — Я потом поем. — Ты поешь сейчас, Минхо. Давай, немного поешь и ляжешь на дневной сон. Сопротивляться было бесполезно — Джисон смотрел на него этим своим взглядом, от которого у Минхо всегда сносило крышу, и пододвигал тарелку всё ближе, пока та не оказалась буквально под носом. Сэндвичи были тёплыми, хлеб мягким, курица таяла на языке, и Минхо, сам не заметив как, умял два с половиной, запивая их мятным чаем из термоса, который Джисон предусмотрительно забрал с собой. — Хорошо, — сказал Джисон, когда Минхо отодвинул пустую тарелку. — Теперь можно спать. Он убрал поднос на тумбочку, стянул с себя свитер, оставшись в одной футболке, и скользнул под одеяло, притягивая Минхо к себе. Минхо не сопротивлялся. Он был вымотан — не только прогулкой, а всем: этой ночью, этим утром, этими разговорами, которые вытянули из него больше сил, чем он готов был признать. Тело ныло, веки тяжелели, и когда Джисон обнял его со спины, прижимая к себе, утыкаясь носом в затылок, Минхо почувствовал, как напряжение, которое держало его последние часы, начинает отпускать. — Поспи, — прошептал Джисон ему в волосы. — Я здесь. Минхо хотел сказать что-то ещё — что он не устал, что ему не холодно, что он просто прикроет глаза на минуту. Но слова застряли в горле, и он провалился в темноту, даже не заметив этого. Ему снилась больница. Минхо плыл в темноте. Это было странное состояние — вязкое и тягучее, как патока. Он слышал звуки, но не мог их идентифицировать: далёкие голоса, ритмичные писки приборов, чьи-то шаги. Чувствовал запахи — стерильную чистоту больничных простыней, лёгкую горечь лекарств и ещё что-то родное, тёплое, знакомое до боли. Кедр и ваниль. Он пытался открыть глаза, но веки были тяжёлыми, словно к ним привязали грузила. Пытался пошевелиться — тело не слушалось, откликаясь только тупой, разлитой болью где-то глубоко внутри. И тогда он просто лежал, прислушиваясь к тому, что происходит снаружи, и ждал, когда темнота отпустит. Палата была светлой и просторной — из тех, что в обычной жизни кажутся вырезанными из страниц глянцевого журнала о жизни богатых. Высокие потолки, мягкий приглушённый свет от встроенных светильников, панорамное окно во всю стену, за которым медленно кружился снег, укрывая Сеул белым покрывалом. У окна стоял удобный диван, обитый тканью цвета слоновой кости, пара кресел, журнальный столик с глянцевыми журналами. На подоконнике — ваза с живыми хризантемами, которые кто-то принёс совсем недавно, потому что вода в вазе ещё не замутилась, а лепестки хранили утреннюю свежесть. Телевизор на стене был выключен, но его чёрный экран отражал всё происходящее в палате, как мрачное зеркало. Здесь было тихо. Слишком тихо для того ада, который бушевал в душе человека, сидящего у кровати. Джисон не помнил, как они сюда добрались. Воспоминания о предыдущих часах были рваными, как старая киноплёнка. Потом была скорая. Вой сирен, мелькание огней, быстрые, отрывистые команды врачей. Он держал Минхо за руку всю дорогу, сжимая её так, будто мог передать ему часть своей силы, часть своего тепла, часть своей жизни. Минхо не приходил в сознание. Только тихо стонал, когда машину встряхивало на кочках, и Джисон ненавидел каждую кочку, каждую секунду этого ада, каждую молекулу воздуха, которая делала его омеге больно. В больнице его не пускали. Долго, бесконечно долго он сидел в коридоре, глядя на закрытую дверь процедурной, и считал секунды. Тысячи секунд. Десятки тысяч. Кто-то принёс ему воды, но он не помнил, выпил ли. Кто-то спрашивал, нужно ли позвонить ещё каким-то родственникам, и он тупо кивнул, продиктовав номер Хёнджина, потому что знал: если этот омега узнает о случившемся от кого-то другого, он не просто разнесёт больницу — он сровняет с землёй пол-Сеула. Наконец дверь открылась, и вышел врач — уставший, но спокойный. Джисон вскочил, чувствуя, как сердце проваливается куда-то в район желудка. — Ваш супруг в стабильном состоянии, — сказал врач, и Джисон впервые за несколько часов смог вдохнуть полной грудью. — Сильное истощение, обезвоживание, критический уровень стресса. Плюс… — он замялся, глядя в историю болезни. — Плюс беременность. Около одиннадцати недель. Вы знали? Джисон знал. Он кивнул, не в силах говорить. — Что касается здоровья плода… — добавил врач. — Мы поставили капельницы с питательным раствором и витаминами, дали успокоительное. Сейчас ваш муж спит. Мы перевели его в отдельную палату. Можете пройти к нему, но постарайтесь не шуметь и не волновать его. Ему нужен полный покой. А малыш… мне жаль. Джисон не слушал дальше. Он уже шёл по коридору, не видя ни санитаров, ни медсестёр, ни табличек на дверях. Он нашёл палату по номеру, толкнул дверь и замер на пороге. Минхо не понимал, что происходит. Это всё было в точности как в день, когда его привезли на скорой в больницу. Но он не мог говорить сейчас, а просто наблюдал. А затем он оказался в больничной палате, проснувшийся. — Минхо-сси, — голос врача звучал глухо, будто из-под воды. — Нам нужно поговорить. Минхо хотел спросить, о чём. Хотел сказать, что он не готов, что ему нужно позвать Джисона, что он не может один. Но рот не открывался. Он просто сидел и смотрел, как врач переворачивает планшет, как на экране появляется что-то тёмное, неразборчивое, как пальцы доктора скользят по сенсорному экрану, увеличивая изображение. — Сердцебиение очень слабое, — сказал врач. — Мы не можем гарантировать… Он не договорил. Потому что в этот момент Минхо услышал это. Тонкий, едва уловимый писк, который становился всё тише, всё реже, пока не затих совсем. — Нет, — Минхо наконец смог говорить. Голос был чужим, хриплым, срывающимся. — Нет, пожалуйста. Ещё раз. Проверьте ещё раз. — Мне жаль, — врач покачал головой. — Мы сделали всё, что могли. Но организм был слишком истощён. Стресс, недоедание, недостаток сна... Вы не берегли себя, Минхо-сси. И малыш не выдержал. — Нет, — Минхо вскочил со стула, схватил врача за рукав халата. — Вы ошибаетесь. Я чувствую моего малыша. Мой малыш здесь. Мой малыш… Он опустил руку на живот. И замер. Живот был плоским. Пустым. Там, где ещё минуту назад чувствовалась тяжесть, где под кожей билось ещё одно сердце, теперь была только пустота. Холодная, звенящая пустота, от которой у Минхо подкосились ноги. — Нет, — прошептал он, опускаясь на колени. — Нет, пожалуйста. Не забирайте моего малыша. Я буду есть. Я буду спать. Я перестану нервничать. Я всё сделаю. Только… пожалуйста… Он проснулся от собственного крика. Сердце колотилось где-то в горле, в висках пульсировала кровь, по лицу тек холодный пот. Минхо вцепился в одеяло, пытаясь понять, где он, что происходит, почему в комнате так темно, почему он один. Джисона не было. Подушка рядом была пуста, простыни остыли, и Минхо, не успев ничего сообразить, уже тянулся к тумбочке, где лежал телефон. Пальцы дрожали так, что он с трудом разблокировал экран. Время — 13:23. Он проспал около четырёх часов. На экране высветилось уведомление. Непрочитанное сообщение. С неизвестного номера. Минхо открыл его, и кровь в его жилах превратилась в лёд. «Ты выглядел так, будто умер, когда падал в обморок в студии. Жалкое зрелище. Твой альфа, наверное, сам чуть кони не двинул от страха. Надеюсь, ты не убил малыша своей истерикой. Было бы жалко. Я так хотел посмотреть, на кого он будет похож. На тебя или на твоего ничтожного мужа. Хотя какая разница? В любом случае, я найду способ его забрать. Следи за спиной, Минхо. Я всегда рядом». Минхо смотрел на экран, и буквы расплывались перед глазами. Он читал сообщение раз, второй, третий, но смысл не укладывался в голове. Только одно слово билось в висках, заглушая всё остальное. Малыш. Он написал про малыша. Откуда он знает про малыша? В груди сжалось что-то липкое, холодное, и Минхо, не помня себя, скинул одеяло, босиком кинулся к двери, вылетел в коридор, рухнул на перила, перегнулся через них, выкрикивая: — Джисон! Голос сорвался, эхо разнеслось по дому, ударилось о стены, затихло где-то на первом этаже. Тишина. Ни шагов, ни голоса в ответ. Только его собственное дыхание — слишком частое, слишком громкое. Минхо рванул вниз по лестнице, перескакивая через ступеньки, и чуть не упал, поскользнувшись на ковровой дорожке. Влетел в гостиную — пусто. На кухню — пусто. В столовую, в кабинет, в прачечную, в гостевую спальню — нигде. Джисона не было в доме.