Silliness

Джисон вспомнил вдруг с пугающей ясностью все последние недели: бледность Минхо, его постоянную усталость, которую тот списывал на работу, раздражительность, то, как он морщился от запахов на кухне, как отказался от шампанского на банкете, как его рука то и дело инстинктивно ложилась на живот, скрытый просторной одеждой. Как он сам, Джисон, спрашивал, не похудел ли Минхо, а тот ответил, что наоборот — набрал. Идиот. Слепой, эгоистичный идиот. Он был так занят собственным стыдом, собственными попытками искупить вину, что не видел самого главного. Минхо носил под сердцем их ребёнка. Один. Всё это время — один. Со своим страхом, со своей тошнотой, со своей усталостью, с ужасом от мысли, что ему придется растить этого ребёнка одному, потому что его муж — никчёмный, вечно отсутствующий альфа — мог просто «не захотеть его держать». Глаза защипало. Джисон моргнул, и влага смочила ресницы. Слезы. Он не плакал… он не мог вспомнить, когда плакал навзрыд в последний раз. Наверное, в детстве, когда разбил коленку, а мама дула на ранку и говорила, что всё пройдёт. Но сейчас боль была не в коленке. Она разрывала грудь изнутри. Минхо признался ему в любви прошлой ночью. Минхо дал ему шанс. Минхо лежал с ним в одной постели, позволял обнимать себя, целовал первым… И всё это время хранил секрет, который мог раздавить их обоих. Потому что боялся. Боялся его, Джисона, Хан Джисона, который клялся когда-то у алтаря любить и защищать его вечно. Он медленно, очень медленно выдохнул, стараясь унять дрожь в руках. Ладонь непроизвольно сжала простыню там, где только что лежала голова Минхо. Ткань ещё хранила его тепло, его запах — жасмин и ваниль, смешанный с чем-то новым, едва уловимо сладким и тёплым. Молочным. Пожалуйста, не давай мне поводов умолчать о нашем будущем малыше. Джисон резко сел на кровати, запустив пальцы в взлохмаченные волосы. Голова шла кругом. Нужно было встать, пойти к нему, сказать что-то. Но что? Что он мог сказать? «Я слышал»? «Я знаю»? Разрушить тот хрупкий, только-только начинающий восстанавливаться мир, снова ворваться в личное пространство Минхо без спроса, лишить его права выбора — права сказать самому, когда будет готов. Если он сейчас ворвется на кухню и выпалит всё, что узнал, он снова станет тем, кто переступает границы, кто решает за Минхо, кто не умеет ждать. Он снова предаст его доверие. Но как молчать? Как смотреть в эти уставшие глаза и делать вид, что не знаешь, что внутри Минхо сейчас бьётся крошечное сердечко — их общее сердце? Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Физическая боль помогла немного отрезвить мысли. Нет. Не сейчас. Он не имеет права. Минхо сам скажет ему. Когда будет готов. Когда поймёт, что Джисон достоин того, чтобы знать. Но молча сидеть в спальне и ждать он тоже не мог. Нужно было встать. Нужно было увидеть его. Джисон бесшумно поднялся, натянул пижамные штаны, и так же бесшумно, стараясь ступать неслышно, вышел в коридор. Свет на кухне уже горел, оттуда доносился тихий звук льющейся воды и звяканье чашки. Он остановился в дверях, прислонившись плечом к косяку, и просто смотрел. Минхо стоял у барной стойки спиной к нему. На нём была та самая огромная футболка Джисона, в которой он спал, и мягкие домашние штаны. Волосы немного растрепались после сна. Он наливал воду в стакан из графина, движения были медленными, как у человека, который всё ещё не до конца проснулся или очень устал. Рядом на стойке уже лежала открытая упаковка витаминов — Джисон разглядел коробочку, которую видел в аптечке, лежащей в тумбочке у кровати, но не придавал значения. Минхо положил в рот таблетку, запил водой, запрокинув голову. А потом его рука снова, словно сама собой, опустилась на живот. Совсем легкое, мимолетное движение. Погладил ткань футболки там, где под ней скрывался пока ещё плоский живот, и замер, глядя в окно на просыпающийся Сеул. — Доброе утро, — хрипловато сказал он, стараясь, чтобы голос звучал обычно. Минхо вздрогнул, рука молниеносно упала с живота, словно её коснулось огнём. Он резко обернулся, и в его глазах на секунду мелькнула паника — не слышал ли? Но Джисон уже натянул на лицо самое безмятежное выражение, на которое только был способен. — Доброе, — ответил Минхо, быстро пряча панику за маской спокойствия. — Ты рано. Я думал, ты проспишь до обеда. — Не смог, — Джисон шагнул на кухню, направляясь к кофемашине, делая вид, что ничего не замечает. — Организм, видимо, отвык от выходных. Сам не свой без графика встреч и ранних подъёмов. Он чувствовал спиной взгляд Минхо, чувствовал его напряжение. Нужно было снять его. — Кофе будешь? — спросил он, заправляя кофемашину. — Нет, я уже выпил чай, — Минхо сел за барную стойку, поджав под себя ноги. — И витамины принял. — Витамины? — Джисон обернулся, старательно изображая легкое любопытство. — Какие? Ты раньше никогда не пил никаких витаминов, разве не так? Минхо замер на долю секунды. Но Джисон уже понял — вопрос был правильным. Обычным. Таким, который мог задать любой муж, заметивший изменения. — Комплекс, — Минхо пожал плечами, стараясь говорить небрежно. — Врачи сказали, что из-за стресса организм истощился, нужно поддержать иммунитет. Весна всё-таки, вокруг все чихают и болеют. — Умно, — кивнул Джисон, поворачиваясь обратно к кофемашине, чтобы Минхо не видел его лица. — Я горжусь тобой, что ты заботишься о себе. Я последние месяцы вообще ни о чём таком не думал. — Ты вообще ни о чём, кроме работы, не думал, — в голосе Минхо скользнула привычная горечь, но без прежней ярости. — Знаю, — Джисон вздохнул, доставая кружку. — Исправляюсь. Медленно, но исправляюсь. Кофеварка зашипела, наполняя кухню ароматом свежезаваренного кофе. Джисон прислонился бедром к столешнице, повернувшись лицом к Минхо, и сделал глоток, обжигаясь. — Я подумал… — начал он, глядя в кружку. — Насчёт обеда сегодня. Тот ресторан с зелёной вывеской… Он вообще ещё работает? — Работает, — тихо ответил Минхо. — Я проезжал мимо на прошлой неделе. — Отлично. Тогда давай съездим. Только… — Джисон запнулся, делая вид, что размышляет. — Может, не на обед, а на ужин? Если ты не против. Я хочу, чтобы мы никуда не спешили. Чтобы посидели столько, сколько захотим. И ещё… Он поставил кружку и подошёл ближе к стойке, останавливаясь напротив Минхо, разделённый только столешницей. — Я хочу, чтобы этот день был твоим. Полностью. Ты выбираешь, куда идти, что есть, когда возвращаться. И если захочешь домой через час — мы поедем домой. Если захочешь гулять по городу всю ночь — будем гулять. Хорошо? Минхо посмотрел на него с недоверием. — Ты серьёзно? — Абсолютно. — Джисон позволил себе легкую, чуть виноватую улыбку. — Я много чего должен тебе. И не только обещаниями, но и временем. Вниманием. Я хочу начать отдавать долги. Если ты позволишь. Минхо молчал. Потом медленно кивнул. — Хорошо. Ужин так ужин. — Тогда договорились, — Джисон отодвинулся, давая ему пространство, и вернулся к своему кофе. — Я пока посмотрю, может, получится забронировать наш любимый столик у окна. Помнишь, там был вид на ту маленькую улочку с фонариками? — Помню, — в голосе Минхо проскользнуло что-то тёплое. — Ты тогда сказал, что это самое романтичное место в Сеуле. — Я и сейчас так думаю, — просто ответил Джисон. Минхо допил свой чай и поднялся. — Пойду приму душ. А ты бронируй. — Договорились. Я сделаю омлет с сыром и зеленью, хорошо? Минхо кивнул и прошёл мимо него, и на секунду Джисон ощутил рядом его запах — свежий, утренний, с той самой тёплой, сладковатой ноткой, которой раньше не было. Молочная нота. Сердце сжалось. Он проводил его взглядом, и только когда шаги стихли в глубине коридора, позволил себе выдохнуть. Минхо стоял под горячими струями душа, прижимая ладони к животу. Сердце колотилось где-то в горле. Этот разговор на кухне… Джисон вёл себя странно. Слишком спокойно. Слишком… обычно. Он спросил про витамины таким ровным, ничего не значащим тоном, что у Минхо внутри всё перевернулось. Но паника быстро отступила — Джисон не мог знать. Он спал. Он не слышал. Он просто… заботился. Минхо закрыл глаза, подставляя лицо воде. Ему нужно было успокоиться. Этот вечер — их вечер — не должен быть испорчен его паранойей. — Ты справишься, — прошептал он себе под нос, обращаясь и к себе, и к крошечному существу внутри. — Мы справимся. Когда он вышел из ванной, завернувшись в халат и вытирая волосы полотенцем, квартира уже наполнилась запахом яиц, сыра и свежей зелени. Джисон стоял у плиты, ловко орудуя лопаткой. На нём были только домашние штаны, и Минхо замер на пороге кухни, позволив себе секунду слабости — просто смотреть. Свет с утра падал на кухню мягко, и Джисон в этом свете казался… моложе. Таким, каким Минхо помнил его в начале их отношений. Расслабленные плечи, сосредоточенный взгляд, лёгкая улыбка, когда он переворачивал омлет. — Подглядывать некрасиво, — сказал Джисон, не оборачиваясь. — Я не подглядываю, я контролирую качество приготовления завтрака, — парировал Минхо, проходя к столу. Джисон усмехнулся, снимая сковороду с плиты. Он ловко переложил пышный омлет на тарелку, украсил веточками петрушки и поставил перед Минхо. — Прошу. Контролируй. Минхо посмотрел на тарелку. Омлет был идеальным — золотистым, воздушным, с расплавленным сыром внутри. Именно таким, каким Джисон готовил его в те времена, когда они ещё учились в университете. — Ты помнишь, — тихо сказал Минхо, беря вилку. — Я много чего помню, — Джисон сел напротив со своей чашкой кофе. — И многое хочу вспомнить заново. Сделать заново. Правильно. Они завтракали в тишине. Кухня была наполнена  звоном вилок и утренним светом, падающим на их руки. — У тебя волосы мокрые, — заметил Джисон, глядя, как капля скатывается по виску Минхо. — Простынешь. — У нас пол с подогревом и хорошие батареи. — Всё равно, — Джисон встал, сходил в ванную и вернулся с чистым полотенцем. Он остановился за спиной Минхо, и прежде чем тот успел возразить, осторожно накинул полотенце ему на голову и начал мягко вытирать волосы. Минхо замер. Вилка застыла в воздухе. — Что ты делаешь? — Вытираю тебе голову, — спокойно ответил Джисон, продолжая движения. — Ты всегда плохо вытираешь, потом ходишь с мокрой шеей и удивляешься, почему продуло. — Я… — Сиди смирно. Минхо закрыл глаза. Это было так знакомо. Так… правильно. Пальцы Джисона, осторожно массирующие кожу головы через полотенце, тепло его тела за спиной, запах кофе и кедра. — Ты мурлычешь, — заметил Джисон с лёгкой усмешкой. — Ничего я не мурлычу. — Мурлычешь. Как большой довольный кот. Минхо хотел огрызнуться, но вместо этого только сильнее прикрыл глаза, позволяя Джисону закончить. Когда полотенце убрали, он чувствовал себя странно… умиротворённым. — Спасибо, — тихо сказал он. Джисон наклонился и поцеловал его в макушку. Быстро, легко, будто невзначай. — Пожалуйста. Он вернулся на своё место, делая вид, что ничего особенного не произошло. Но Минхо видел, как подрагивают его пальцы, сжимающие кружку. — Чем планируешь заняться днём? — спросил Джисон, отпивая кофе. — Работаю в студии. Готовлю младшую группу к показу, — буркнул Минхо, прожевывая кусочек омлета. — В субботу? — У детей фестиваль через две недели. Мы репетируем почти каждый день. Родители платят за результат, Джисон, не за красивые глаза. Джисон поднял руки в примирительном жесте. — Я ничего не говорю. Просто… ты тоже выглядишь уставшим. Может, стоит иногда отдыхать? Минхо посмотрел на него поверх тарелки. — Отдыхать? — переспросил Минхо с легкой усмешкой. — Это ты мне говоришь? Тот самый Хан Джисон, который работает по восемнадцать часов в сутки и считает, что восьмичасовой сон — для слабаков? Джисон виновато улыбнулся. — Я — плохой пример. Поэтому и говорю. Не будь как я. — Поздно, — Минхо отправил в рот последний кусочек омлета. — Я уже вот сколько лет за тобой замужем. Частичка тебя во мне уже есть. Он сказал это просто, без подтекста, но Джисон вдруг замер. Частичка тебя во мне уже есть. Если бы он только знал, насколько эти слова были буквальными. — Что? — Минхо заметил его замешательство. — Ничего, — быстро ответил Джисон, отводя взгляд. — Просто задумался. Отвезу тебя в студию? — Я могу на такси. — Знаю. Но я хочу отвезти тебя. Минхо допил чай и встал, унося тарелку в раковину. — Ладно. Только быстро. У меня урок через час. Дорога до студии заняла всего пятнадцать минут. Джисон вёл машину аккуратно, то и дело поглядывая на Минхо, словно проверяя, всё ли с ним в порядке. Минхо смотрел в окно на просыпающийся Каннам — магазины открывались, офисные работники спешили на работу, бариста в уличных кофейнях взбивали молоко для первых посетителей. — Останови вон там, — показал Минхо. — У входа в студию. Джисон припарковался, заглушил двигатель и повернулся к нему. — Я заеду за тобой после работы? — Я могу на такси. — Я знаю. Но я хочу заехать. Минхо посмотрел на него. Джисон ждал ответа, не настаивая. — Хорошо, — кивнул Минхо. — Часов в шесть я освобожусь. — Буду без пятнадцати шесть. Минхо открыл дверь, но замер, так и не выйдя из машины. — Джисон? — Да? — Спасибо. За завтрак. И за… — он не договорил, просто наклонился к нему и быстро чмокнул альфу в губы. Джисон улыбнулся. — Это тебе спасибо. За то, что даёшь шанс. Минхо вышел из машины, чувствуя, как эти слова греют его даже в прохладное утро. Он шёл к стеклянным дверям студии и знал, что Джисон смотрит ему вслед. И впервые за долгое время это знание не давило, а успокаивало. В холле его встретила Рюджин. — Ого, кто-то сегодня с комфортом! — она подмигнула, выглядывая в окно на отъезжающую машину Джисона. — Муж подвозит? Это что-то новенькое. — Не начинай, — беззлобно отмахнулся Минхо, но улыбнулся. — Да я только за! Выглядишь посвежевшим, — она окинула его внимательным взглядом. — И что-то в тебе изменилось. Не могу понять, что... Минхо внутренне сжался, но постарался сохранить спокойное лицо. — Просто выспался. — Ага, — протянула Рюджин, но расспрашивать не стала. — Твоя группа уже собирается в зале. Беги, звёздный преподаватель. Минхо прошёл в раздевалку, переоделся в удобную одежду для занятий — свободные чёрные штаны, мягкую футболку. В зеркале он мельком глянул на своё отражение. Живот пока ещё не выдавал тайны, но Минхо знал, что скоро это изменится. Скоро ему придётся что-то решать с тем, как и когда сообщить своему коллективу о том, что скоро Минхо перестанет работать. — Ты справишься, — прошептал он своему отражению. — Мы справимся. День в студии тянулся бесконечно. Минхо провел три урока подряд, и к третьему часу его ныла спина, а в глазах начало двоиться от усталости. Дети были милыми, но невероятно энергичными, и попытки поставить танец для фестиваля напоминали попытки собрать пазл, где все детали постоянно норовят разбежаться в разные стороны. Занятие с младшей группой пролетело быстро, в отличие от занятия со средней группой. Дети, как всегда, заряжали энергией — их смех, их старания, их маленькие победы. Соми сегодня впервые чисто сделала поддержку с Хэджуном, и Минхо захлопал громче всех. — Молодцы! — похвалил он. — Вы растёте прямо на глазах. — Учитель Ли, — позвала Соми, когда занятие закончилось и дети собирали вещи. — А вы замужем? Минхо замер, складывая маты. — Да, замужем. А что? — Просто, — девочка застегнула рюкзак. — Вы сегодня всё время улыбаетесь. Сильнее, чем обычно. Мама говорит, что так улыбаются, когда кто-то кого-то любит. Минхо не нашёлся, что ответить. Он только погладил Соми по голове и сказал: — Беги, мама ждёт. — Учитель Ли, — позвал его маленький Хэджун, теребя край своей футболки. — А вы придете на наш фестиваль? — Конечно, — улыбнулся Минхо, присаживаясь на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. — Я же ваш учитель. Я буду сидеть в первом ряду и болеть за вас громче всех. — А ваш муж? — Хэджун захлопал глазами. — Моя мама сказала, что у вас есть муж. Он тоже придет? Он красивый? Минхо замер. Джисон на детском фестивале? Он даже представить не мог эту картину. Джисон, окружённый орущими детьми, в этом зале, где так легко испачкать дорогой костюм… — Я не знаю, Хэджун, — честно ответил он. — У него очень много работы. — Жалко, — вздохнул мальчик. — Моя мама говорит, что работа — это не повод пропускать важные события. Она всегда приходит на мои выступления, даже когда у неё много дел. Он убежал к остальным детям, оставив Минхо стоять посреди зала с комом в горле. Ребёнок сказал это так просто, так естественно. Работа — не повод пропускать важные события. Он вспомнил все важные события, которые Джисон пропустил за последний год. Его день рождения. Годовщина свадьбы. Презентация его учеников в студии. Ужины, фильмы, простые вечера на диване. Дети разошлись, и Минхо остался один в большом, залитом светом зале. Он подошёл к окну, глядя на улицу, и его рука снова легла на живот. — Минхо? — Феликс заглянул в зал. — Ты чего застыл? Всё нормально? — Да, — Минхо встряхнулся, прогоняя мрачные мысли. — Устал просто. Дети сегодня особенно активные. — Это точно, — Феликс прошел внутрь и плюхнулся на скамейку. — Мои подростки вообще с ума сошли. Один мальчик решил, что он уже готов к мировому турне, и чуть не разбил зеркало, пытаясь встать на руки. Благо, я успел его подстраховать. Он посмотрел на Минхо внимательнее. — Ты бледный. Точно всё хорошо? Может, тебе стоит отпроситься пораньше? Я могу прикрыть твою вечернюю группу. — Нет, я справлюсь. У меня ещё одна группа через час. Феликс хотел возразить, но Минхо уже отвернулся к зеркалу, делая вид, что проверяет осанку. Его рука снова непроизвольно легла на живот, и он резко одернул её, заметив взгляд Феликса в отражении. Феликс ничего не сказал. Только кивнул и вышел. Но в коридоре, оставшись один, он нахмурился. Что-то было не так. Минхо в последнее время вёл себя странно — уставал быстрее обычного, постоянно держался за поясницу, отказывался от кофе, который раньше пил литрами. И эта привычка гладить живот… Феликс покачал головой, отгоняя подозрения. Нет, это не его дело. Если Минхо захочет, он сам расскажет. Последний урок закончился в шесть вечера. Минхо с трудом доплелся до раздевалки, чувствуя, как гудит каждая мышца. Он быстро переоделся из танцевальной формы в повседневную одежду — свободные джинсы и мягкий свитер, который не сдавливал живот. В зеркале он заметил, что тени под глазами стали ещё темнее, а кожа приобрела нездоровый сероватый оттенок. — Вали отсюда, — буркнул он своему отражению. Мысль о муже, ждущем его в машине, согревала. Несмотря на усталость, несмотря на все сомнения, Минхо поймал себя на том, что хочет его увидеть. Хочет услышать его голос. Хочет сесть в тёплую машину и позволить альфе везти его туда, где вкусно пахнет едой и где они когда-то были счастливы. Он вышел на улицу и сразу увидел знакомую чёрную машину. Джисон стоял, прислонившись к капоту, с букетом белых лилий в руках. На нём было то же пальто, что и утром, и Минхо внезапно осознал — он мёрзнет. На улице было минус пять, а пальто явно не грело. — Ты с ума сошел? — выдохнул Минхо, подходя ближе. — Ты сколько здесь стоишь? — Пятнадцать минут, — Джисон улыбнулся, протягивая цветы. — Это тебе. Минхо принял букет, чувствуя, как лилии пахнут свежестью и чем-то неуловимо сладким. — Ты зачем на улице стоял? В машине бы сидел, — Минхо осторожно чмокнул его в щёку, беря его руку в свою. — Хотел тебя встретить, — просто ответил Джисон. — Чтобы ты сразу меня увидел. Пойдём, я кондиционер в машине включил, там тепло. Он открыл пассажирскую дверь, и Минхо забрался внутрь, прижимая букет к груди. Джисон обошёл машину, сел за руль, и они тронулись. — Ты стучишь зубами, — заметил Минхо, глядя, как Джисон трёт озябшие руки, прежде чем взяться за руль. — Отогреюсь. Минхо вздохнул, положил букет на заднее сиденье и, не говоря ни слова, взял руку Джисона в свои. Сжал, пытаясь передать ему своё тепло. — Сумасшедший альфа, — буркнул он. — В следующий раз жди в машине. Я не маленький, сам дойду. Джисон посмотрел на их переплетённые пальцы, на то, как Минхо старательно растирает его ледяную кожу, и в груди разлилось такое тепло, что никакой холод был не страшен. — Договорились, — тихо сказал он. Минхо медленно растирал сначала одну руку Джисона в своих двух, а потом другую. Согревал их своим дыханием, а затем снова растирал. Джисон откинул голову на подголовник и наблюдал за тем, как хмурятся брови Минхо, как он вытягивает губы, чтобы подуть на его ладони тёплым воздухом. Аромат лилий заполнял салон, перемешиваясь со сладостью феромонов Минхо. Его феромоны всегда гармонировали с ароматом цветов, но сегодня они были особенно сладкими. — Ты греешь мои руки, но горит моё сердце, — улыбнулся Джисон. Минхо поднял на него взгляд и фыркнул, выпуская его руки из своих. Он не злился на него, просто он отвык от этой лёгкости в их отношениях, когда они флиртовали и шутили каждую свободную секунду, когда они целовались и обнимались каждую свободную минуту. — Пристегнись, — сказал Джисон и, вместо того, чтобы дождаться две секунды, чтобы Минхо сделал это, он потянулся и пристегнул его сам, быстро чмокая его в щёку. Минхо моргнул, чувствуя, как начинают гореть щёки от этого осторожного прикосновения губ Джисона к его щеке. Это ощущалось таким интимным… Они ехали молча. Джисон то и дело бросал взгляды на Минхо, проверяя, не устал ли он, не замёрз ли, всё ли в порядке. А Минхо смотрел в окно на зажигающиеся огни вечернего Сеула и чувствовал, как напряжение дня понемногу отпускает. Ресторан с зелёной вывеской находился в старом районе, где узкие улочки были увешаны гирляндами, а фонари горели тёплым жёлтым светом. Джисон припарковался у входа, и они вышли. — Ничего не изменилось, — прошептал Минхо, глядя на знакомую вывеску. Внутри было так же уютно, как и десять лет назад. Деревянные столы, свечи в стеклянных подсвечниках, приглушённый свет и запах соевого соуса и кунжутного масла. Их столик у окна ждал их — тот самый, с видом на улочку с фонариками. — Вы не представляете, как я рада вас видеть, — всплеснула руками пожилая хозяйка, выходя к ним. — Джисон-сси, Минхо-сси! Сколько лет прошло! Я уж думала, вы забыли дорогу в наш скромный ресторанчик. — Ни за что, хальмони, — тепло улыбнулся Джисон. — Мы просто… были заняты. Но обещаем исправиться. — Ох уж эти молодые, вечно занятые, — покачала головой хозяйка, усаживая их. — Сейчас я принесу вам всё самое лучшее. Удон с креветками, как вы любите? — Да, пожалуйста, — ответил Минхо, чувствуя, как от одного только упоминания еды во рту собирается слюна. — И побольше зелени. — И чай, — добавил Джисон. — Ваш фирменный. Хозяйка ушла, а они остались вдвоём за маленьким столиком, глядя друг на друга через мерцающий огонёк свечи. — Я хотел прийти сюда столько раз, но в душе считал это неправильным, ну, я имею ввиду, быть здесь без тебя. Всё-таки ты был тем, кто привёл меня в это место в первый раз. — Ты мог приходить. Это часть наших воспоминаний. Тебе было необязательно отказывать себе в таком простом желании, Минхо, — Джисон осторожно сжал его руку в своей, поглаживая костяшки пальцев. — Именно, это наши воспоминания, а не только мои. Мы должны наполнять места нами, а не себя местами. И я всё равно не смог бы прийти сюда один. Хозяйка вернулась с огромным подносом, уставленным тарелками. Помимо удона с креветками здесь были кимчи ручной засолки, которое Минхо обожал, ттокпокки в остром соусе и целая тарелка с разными закусками, которые они когда-то перепробовали все за один вечер. — Это вам от заведения, — улыбнулась она, расставляя тарелки. — За то, что вспомнили старуху. И за вашу красивую пару. Минхо почувствовал, как краснеют щеки. Он поднял взгляд на Джисона и встретил его тёплый, чуть влажный взгляд. Хозяйка, которую они оба звали хальмони, хотя она и не была им родной бабушкой, носилась вокруг них как наседка. Она принесла не только удон с креветками, но и целую гору закусок — кимчи собственного посола, маринованные ростки сои, острые рисовые лепёшки ттокпокки, которые Минхо обожал, и какой-то секретный суп «по рецепту моей матери», как она шепнула, подмигивая. — Ешьте, ешьте! — командовала она, подкладывая Минхо добавку. — Вы оба такие худые! Минхо-сси, ты вообще на ветру улетишь. А ты, Джисон-сси, — она окинула его внимательным взглядом, — выглядишь уставшим. Беречь себя надо! Минхо смущённо улыбнулся, принимая очередную тарелку. Есть хотелось неимоверно — беременность давала о себе знать зверским аппетитом, который включался внезапно и требовал немедленного удовлетворения. К счастью, удон с креветками был именно тем, чего хотел организм. — Хальмони, вы выглядите моложе, чем я! — хихикнул Джисон, улыбаясь женщине. — Спасибо, хальмони, — ответил Джисон за двоих. — Вы нас балуете. — Льстец! Могу понять, почему Минхо-сси согласился выйти за тебя замуж. Всё, всё, не отвлекаю! Кушайте, молодые, — она подмигнула и исчезла, оставив их наедине с дымящейся едой и мерцанием свечи. Минхо взял палочки, но замер, глядя на удон. Запах кунжутного масла и морепродуктов, такой аппетитный обычно, сегодня почему-то показался слишком резким. Он сглотнул, стараясь унять лёгкую волну тошноты. — Вкусно пахнет, — сказал он, скорее убеждая себя, чем делясь впечатлением с Джисоном. — Ты как? — Джисон внимательно смотрел на него. — Нормально? — Да, просто устал. И проголодался, — Минхо заставил себя опустить палочки в миску и подцепить немного лапши. Первый кусочек прошёл нормально. Второй — тоже. К третьему кусочку он поймал себя на том, что действительно хочет есть. Голод, который последние недели приходил волнами, сегодня был особенно настойчивым. — Это безумно вкусно, — выдохнул он, отправляя в рот креветку. — Я и забыл, насколько. Джисон улыбнулся, глядя, как Минхо уплетает удон с таким энтузиазмом, будто не ел неделю. Он сам почти не прикасался к еде — только пил чай и смотрел. Смотрел, как Минхо хмурится, пробуя кимчи, как довольно жмурится от ттокпокки, как аккуратно вылавливает палочками грибы из супа. — Ты будешь? — спросил Минхо, заметив его полную тарелку. — Я смотрю на тебя, — просто ответил Джисон. — И мне этого достаточно. Минхо замер с палочками в руке. Потом фыркнул и продолжил есть, но по тому, как дрогнули его ресницы, Джисон понял — его слова произвели нужный эффект. — Ты такой… — прошептал Минхо. — Какой? — Невозможный. — Это плохо? — Это сводит меня с ума. — Хорошо, — мягко улыбнулся Джисон. — Значит, я всё делаю правильно. — Ты невозможный, — снова буркнул Минхо, не поднимая глаз. — Ешь давай. А то остынет. Джисон послушно взял палочки, но всё равно то и дело отвлекался, чтобы подложить Минхо ещё зелени или подвинуть ближе понравившуюся закуску. К середине ужина Минхо почувствовал, как накатывает знакомая тяжесть. Желудок, который так благосклонно принял первые порции, вдруг дал сбой. Тошнота подкатила резко, горячей волной, и Минхо замер, боясь сделать лишнее движение. — Минхо? — Джисон мгновенно насторожился. — Что с тобой? — Ничего, — выдавил Минхо, чувствуя, как выступает холодный пот. — Просто… кажется, я объелся. Хальмони так вкусно готовит, что я не рассчитал силы. Он отложил палочки и сделал глоток чая, надеясь, что тепло успокоит желудок. Не помогло. Тошнота только усилилась. — Ты зелёный, — Джисон уже поднялся, обходя стол. — Дыши глубже. Хочешь воды? Может, выйдем на воздух? — Да, — Минхо кивнул, чувствуя, как к горлу подступает новая волна. — На воздух… пожалуйста. Джисон помог ему подняться, поддерживая за талию. Хозяйка всполошилась, увидев их, но Джисон успокоил её. — Всё хорошо, хальмони. Мы просто погуляем немного. Спасибо за ужин, всё было невероятно вкусно. Минхо кивнул, чувствуя благодарность за то, что Джисон не задаёт вопросов. Не лезет в душу. Просто принимает и предлагает выход. — Ох, вы уж берегите себя! — запричитала она. — Приходите ещё! Я всегда вам рада! Они расплатились, оставив щедрые чаевые, и вышли на улицу. Снег всё ещё падал — крупными, ленивыми хлопьями, кружась в свете фонарей. — Холодно? — спросил Джисон, поправляя шарф на шее Минхо. — Нет, — соврал Минхо, но зубы предательски стучали. На улице морозный воздух обжёг лёгкие. Минхо сделал глубокий вдох, потом ещё один. Тошнота медленно отступала, сменяясь лёгкой слабостью. — Легче? — Джисон не убирал руку с его талии, поддерживая, готовый в любой момент подхватить. — Да, — выдохнул Минхо. — Спасибо. Прости, что испортил ужин. — Ты ничего не испортил, — твёрдо сказал Джисон. — Идём, пройдёмся немного. Снег идёт. И правда, снег — первый настоящий снег в этом году — падал крупными, пушистыми хлопьями. Фонари на узкой улочке горели тёплым жёлтым светом, и снежинки кружились в этом свете, создавая сказочную, почти нереальную атмосферу. Они пошли медленно, не разнимая рук. Минхо чувствовал, как тепло ладони Джисона проникает сквозь перчатку, и это было… правильно. — Помнишь? — тихо спросил Джисон. — Нашу первую годовщину? — Минхо улыбнулся. — Конечно, помню. Мы тогда гуляли под таким же снегом. В тот год, когда они только поженились, тоже шёл снег. Они гуляли по такой же улице, целовались под фонарями, обнимались, не чувствуя холода, и дурачились как дети. А потом оба слегли с температурой и провалялись в постели три дня, но ни разу не пожалели. — Мы тогда заболели, — улыбнулся Минхо. — И это были лучшие три дня, — подхватил Джисон. — Потому что мы просто лежали, обнимались, смотрели фильмы и ели куриный бульон, который нам приносила твоя мама. При упоминании матери Минхо споткнулся, но Джисон вовремя подхватил его под локоть. — Прости, — быстро сказал он. — Я не хотел… — Всё хорошо, — перебил Минхо, и, к его удивлению, это было правдой. Было больно, но не так, как раньше. Воспоминания о матери больше не жгли калёным железом, а грели его. Спустя время боль немного утихает, но никогда не исчезает. Шрамы чешутся и порой кровоточат, но Минхо сильный. — Она бы хотела, чтобы мы были счастливы. — Я очень надеюсь, что мы делаем её счастливой, — серьёзно сказал Джисон. Он поднял руку и осторожно, кончиками пальцев, стряхнул снежинки с волос Минхо. — Можно? Минхо не понял вопроса. А Джисон просто наклонился и поцеловал его. Этот поцелуй не был похож на те, которыми они обменивались в последние дни — осторожными, проверяющими границы. Это был настоящий поцелуй. Этот поцелуй был таким, какими раньше были все их поцелуи. Тёплый, глубокий, полный всего того, что они не могли выразить словами. Губы Джисона пахли чаем и мандаринами — десертом, которым их угостила хальмони. Его руки обхватили лицо Минхо, большие пальцы гладили скулы. Минхо зажмурился и позволил себе раствориться в этом моменте. Снег падал на них, таял на щеках, смешивался со слезами, которые вдруг потекли из глаз. Он не грустил. Просто эмоции — слишком много эмоций за один день, за одну неделю, за один год — наконец нашли выход. Джисон отстранился первым, заметив влагу на его лице. — Минхо? Я сделал что-то не так? Прости, я… — Нет, — Минхо покачал головой, улыбаясь сквозь слёзы. — Нет, всё так. Всё так. Я просто… я счастлив. Впервые за долгое время я правда счастлив. Джисон прижал его к себе, укутывая полами своего пальто. Минхо уткнулся носом в его шею, вдыхая знакомый запах кедра и ванили, смешанный с холодом и снегом. — Я так сильно тебя люблю, — прошептал Джисон ему в макушку. — Прости, что заставил тебя страдать. Прости, что был слепым идиотом. Я обещаю, что больше никогда… — Тш-ш-ш, — Минхо мягко коснулся пальцами его губ. — Не надо обещаний. Просто будь со мной. — Буду, — выдохнул Джисон. — Обещаю быть. Они стояли так посреди заснеженной улочки, обнявшись, и снег падал на них, укрывая белым покрывалом. Прохожие обходили их, кто-то улыбался, кто-то отводил взгляд, но им было всё равно. Существовали только они двое. И маленькая жизнь, которая тихо росла под сердцем Минхо, согретая их теплом. — Поехали к реке, — предложил Минхо, когда слёзы наконец высохли, а дыхание выровнялось. — Сейчас? — удивился Джисон. — Не замёрзнешь? — С тобой — нет, — Минхо улыбнулся, и в этой улыбке не было ни грамма сомнения. — Помнишь, мы всегда хотели посмотреть на реку Хан в снегопад? Люди говорили, что это самое романтичное зрелище. — Помню, — кивнул Джисон. — Но так и не собрались. — Так давай соберёмся. Сейчас. Они сели в машину, и Джисон включил кондиционер на полную. Минхо протянул руки к тёплому воздуху, всё ещё чувствуя на губах вкус снега и поцелуев. Дорога до реки Хан заняла минут двадцать. Джисон припарковался у набережной, и они вышли. Река Хан ночью была прекрасна. Ночной Сеул отражался в чёрной воде миллионами огней. Мосты сияли гирляндами, высотки перемигивались разноцветными окнами. Снег падал в воду и исчезал, не долетая до поверхности. Они шли вдоль парапета, держась за руки. Минхо то и дело подставлял ладонь под снежинки, ловил их языком, как в детстве, и смеялся — звонко, легко, заразительно. Джисон смотрел на него и не мог насмотреться. — Красиво, — выдохнул Минхо. — Очень, — согласился Джисон. Но смотрел он не на город, а на Минхо. Они пошли вдоль набережной, держась за руки. Под ногами поскрипывал свежий снег, дыхание вырывалось белыми облачками. — Ты такой красивый, — не выдержал Джисон, глядя на него. — Ты уже говорил. — И ещё сто раз скажу. Минхо закатил глаза, но щёки его порозовели — то ли от мороза, то ли от смущения. — Идём дальше, — потянул он Джисона за руку. Они дошли до смотровой площадки, откуда открывался лучший вид. Город простирался перед ними — огромный, шумный, но сейчас, в снегопаде, казавшийся сказочным и тихим. — Знаешь, — Минхо смотрел на огни. — Я думал, мы больше никогда сюда не вернёмся. Что «нам» пришёл конец. — Почему? — Потому что здесь было слишком хорошо. А потом стало слишком плохо. И я боялся, что хорошее воспоминание испортится. Джисон обнял его со спины, прижимая к себе, положил подбородок ему на плечо. — Не испортилось? — Нет, — Минхо прикрыл глаза, чувствуя тепло его тела. — Даже наоборот. Они стояли так долго, глядя на город. Снег ложился на их волосы, плечи, руки, но им не хотелось уходить. — Ой, — вдруг сказал Минхо. — Что? — Я вспомнил. Тот ларек с пуноппаном, который мы любили. Он же здесь рядом, да? На той улице, за поворотом? — Да, — Джисон оживился. — Хочешь? — Ну… — Минхо замялся. — Я же сказал, что больше никогда не буду есть. — Ты всегда так говоришь, — рассмеялся Джисон, отпуская его. — Сиди здесь, я быстро. Замёрзнешь — сразу в машину, понял? — Джисон быстро проверил наличие у Минхо телефона, кошелька, а после отдал ему ключи от машины. — Понял, понял. Джисон убежал в сторону поворота, где светилась вывеска с пуноппаном. Минхо проводил его взглядом и улыбнулся. Он сел на скамейку у набережной, закутался в шарф и подставил лицо снегу. Тишина, только снег шуршит, падая, и где-то далеко шумят машины. Хорошо. Спокойно. Он не заметил, как кто-то подошёл к скамейке, пока тень не упала на него. — Простите, это место… — начал Минхо, поднимая голову, и замер. Перед ним стоял альфа. Высокий, широкоплечий, с тёмными волосами, чуть тронутыми сединой на висках, и знакомыми до боли карими глазами. — Минхо? — голос альфы дрогнул. — Это правда ты? Минхо смотрел на него и не мог поверить своим глазам. Снег падал между ними, таял на ресницах. — Мин-джун? — выдохнул он. Ким Мин-джун. Его первый альфа. Тот, с кем он встречался до Джисона. Тот, кто разбил ему сердце своей нерешительностью и боязнью серьёзных отношений. Тот, после кого Минхо поклялся, что никогда больше не позволит себя ранить. — Боже мой, — Мин-джун шагнул ближе, и Минхо автоматически поджал ноги, инстинктивно закрывая живот руками. — Сколько лет прошло? Ты… ты совсем не изменился. — Мин-джун, — повторил Минхо, чувствуя, как сердце пропускает удар. — Ты… что ты здесь делаешь? — Гуляю. Живу теперь здесь, недалеко, — Мин-джун кивнул в сторону новостроек на противоположном берегу. — Перевёлся в сеульский офис. А ты? — Я… тоже гуляю. Они смотрели друг на друга, и время словно остановилось. Минхо лихорадочно соображал, что делать. Мин-джун выглядел… хорошо. Дорогое пальто, ухоженное лицо, уверенная осанка. Альфа, о котором он когда-то мечтал, чтобы тот стал его парой. — Можно присесть? — спросил Мин-джун, указывая на скамейку. Минхо хотел сказать «нет». Хотел встать и уйти. Хотел, чтобы Джисон уже вернулся. Но ноги не слушались, а язык прилип к нёбу. — Да, — услышал он собственный голос. Мин-джун сел рядом, оставив приличное расстояние, но всё равно слишком близко. — Я так долго искал тебя, — тихо сказал он. — После того, как мы расстались, я… я понял, какую ошибку совершил. Я был дураком, Минхо. Молодым, напуганным дураком. Я боялся ответственности, боялся, что не справлюсь, боялся… всего. А когда понял, что люблю тебя, было уже поздно. Ты исчез. Минхо смотрел на свои руки, сжимающие край скамейки. — Ты меня искал? — Да. Не сразу. Сначала пытался забыть, работал, встречался с другими. Но ни один омега не… никто не мог сравниться с тобой, — Мин-джун повернулся к нему. — Я знаю, что не имею права. Знаю, что прошло слишком много лет. Но я должен был сказать тебе это. Я прошу прощения. За всё. За то, как поступил с тобой. За то, что заставил страдать. Минхо молчал, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Он ждал этих слов десять лет назад, когда этот альфа бросил его и сказал, что не готов к серьёзным отношениям. Когда Минхо судорожно сжимал свой телефон в руке, глядя на фотографии, которые ему прислал незнакомый номер, на которых Мин-джун целовался с другим омегой. И что это было не один раз. Но сейчас, сидя на заснеженной скамейке у реки Хан, он чувствовал только пустоту. И лёгкое раздражение. — Мин-джун, — Минхо поднял на него взгляд. — Всё это было очень давно. Я… — Я знаю, — перебил Мин-джун, его глаза заблестели. — Знаю, что не имею права. Но я должен был сказать. Я изменился, Минхо. У меня теперь стабильная работа, своя квартира, я готов к семье. К детям. Ко всему, чего ты заслуживаешь. Он подвинулся ближе, сокращая расстояние между ними. — Я помню каждую минуту, проведённую с тобой. Твою улыбку. Твой смех. То, как ты пахнешь жасмином, — он глубоко вдохнул, и на его лице мелькнуло что-то похотливое. — Ты всё так же пахнешь, Минхо. Сладко. Чертовски сладко. Минхо внутренне содрогнулся от этого тона. От того, как Мин-джун смотрел на него — как на добычу. — Послушай, — Минхо выпрямился, стараясь говорить твёрдо. — Я ценю твои извинения. Правда. Но я давно уже не тот наивный омега, который ждал твоего звонка по ночам. — Я знаю, — Мин-джун улыбнулся, и в этой улыбке сквозила самоуверенность. — Ты стал сильнее. Ещё красивее. Я смотрю на тебя и понимаю, что не ошибался — ты тот самый. Моя пара. — Я не твоя пара, — отрезал Минхо. — Я замужем, Мин-джун. Лицо альфы на мгновение исказилось, но он быстро взял себя в руки. — Замужем? — переспросил он с лёгкой усмешкой. — И кто же этот счастливчик? Тот мальчишка, с которым ты крутил, после того, как мы расстались? Хан Джисон, кажется? — Не смей так о нём говорить, — голос Минхо похолодел. — И да, это Джисон. Мой муж. Альфа, который не побоялся ответственности. Который не сбежал, когда стало трудно. Мин-джун поморщился, словно от зубной боли. — Не побоялся ответственности? — повторил он с сарказмом. — Я слышал о вашей семейной жизни, Минхо. Слышал, что этот мальчик только и делает, что пропадает на работе. Что ты практически живёшь один. Это называется «не побоялся ответственности»? — Это называется «не твоё собачье дело», — Минхо сжал кулаки. — Не моё дело? — Мин-джун рассмеялся — противно, снисходительно. — Серьёзно? Он оставил тебя, своего омегу, одного на ночной набережной? — он покачал головой. — Минхо, милый, ты заслуживаешь большего, чем мальчишку, который бегает за уличной едой, пока его омега мёрзнет на скамейке. — Не называй меня «милым», — Минхо встал, чувствуя, как закипает гнев. — Ты потерял право называть меня так много лет назад. Я не твой. Я замужем, и меня не интересуют другие альфы, кроме моего мужа. Понял? Он развернулся, собираясь уйти, но Мин-джун схватил его за запястье. Резко, больно. — Отпусти, — Минхо дёрнул руку, но хватка альфы была стальной. — Не будь таким недотрогой, Минхо, — голос Мин-джун стал тише, но от этого ещё более угрожающим. — Я пришёл к тебе с открытым сердцем. Признал свои ошибки. Предложил всё, о чём ты когда-то мечтал. А ты мне тычешь в лицо своим браком с каким-то щенком, который даже защитить тебя не может? — Он защитит меня лучше, чем ты когда-либо мог, — Минхо снова дёрнулся, пытаясь вырваться. — Отпусти, или я закричу. — Кричи, — Мин-джун плотоядно улыбнулся, приближаясь к нему вплотную. — Здесь никого нет. Все нормальные люди сидят по домам в такой снегопад. А те, кто есть, подумают, что мы просто ссорящиеся любовники. Им будет плевать. Свободной рукой он скользнул по талии Минхо поверх пальто, сжал ткань, притягивая омегу ближе. Минхо замер, чувствуя, как по спине пробегает холодный пот. — Отпусти, — прошипел он, пытаясь оттолкнуть альфу свободной рукой. — Ты охренел? — Я просто хочу понять, — Мин-джун прижался к нему бедром, и Минхо с отвращением почувствовал, как тот возбуждён. — Хочу понять, почему ты выбрал его. Что в нём такого, чего нет во мне? Он трахает тебя лучше? Сильнее? Или просто первый попался под руку, когда я тебя бросил? — Заткнись! — Минхо ударил его свободной рукой в грудь, но Мин-джун даже не пошатнулся. — Как ты смеешь, ублюдок! Я замужем и я люблю своего мужа. — Любишь? — Мин-джун расхохотался, но смех был злым, надтреснутым. — Ты даже не знаешь, что такое любовь, малыш. Ты просто боишься одиночества. Боишься, что если уйдёшь от него, останешься ни с чем. Но ты ошибаешься. У тебя есть я. Всегда был я. Его рука скользнула ниже, сжимая ягодицу Минхо поверх брюк. Минхо дёрнулся, как от удара током. — Убери свои грязные руки! — заорал он, пытаясь вырваться с удвоенной силой. — Я сказал — нет! — Какой же ты горячий, — Мин-джун прижал его к себе, одной рукой удерживая за запястье, второй обхватывая за талию. Его дыхание обжигало шею Минхо. — Помнишь, как хорошо нам было вместе? Как я заставлял тебя стонать? Как ты любил мой член? Как ты просил ещё? Я могу дать тебе это снова. Могу дать тебе всё, что захочешь. Дом, деньги, детей. Этого твоего щенка даже рядом не будет, когда я... Он резко замолчал, потому что Минхо извернулся и со всей силы врезал ему коленом между ног. Мин-джун взвыл, согнувшись пополам, и выпустил его запястье. Минхо отскочил назад, тяжело дыша, чувствуя, как колотится сердце, готовое выпрыгнуть из груди. — Ты… сука… — прохрипел Мин-джун, держась за пах. — Ты за это заплатишь, понял? Ты ещё приползёшь ко мне. Сам. На коленях. — Пошёл ты на хуй, — выплюнул Минхо, пятясь к дороге. — Если ты ещё раз ко мне приблизишься, я вызову полицию. И мой муж тебя убьёт. — Твой муж? — Мин-джун выпрямился, всё ещё морщась от боли, но в глазах горела такая злоба, что Минхо на мгновение стало страшно. — Твой муж — ничтожество. Я навёл справки, Минхо. — Ты следил за мной? — Следил? Нет, — Мин-джун усмехнулся. — Просто интересовался. Знаешь, как это бывает — услышишь знакомое имя в разговоре, захочешь узнать, как у человека дела. Чистое любопытство. — Любопытство, — эхом повторил Минхо, чувствуя, как внутри закипает ярость. — Что ж, теперь ты знаешь. У меня всё хорошо. У меня есть муж, работа, жизнь. И в этой жизни нет места для тебя. Мин-джун склонил голову набок, и в его глазах мелькнуло что-то опасное. Он шагнул к нему, и Минхо вжал голову в плечи, готовясь к новой схватке. Но Мин-джун остановился, вытащил из кармана пальто визитку и, подойдя вплотную, грубо засунул её в карман пальто Минхо. Его пальцы задержались на ткани, почти касаясь груди. — Вот мой номер, — прошептал он, наклоняясь к самому уху Минхо. — Когда этот щенок тебя бросит — а он бросит, они все бросают таких, как ты, — ты позвонишь мне. И я приду. И тогда, сучка, я выебу тебя так, что ты забудешь своё имя. Я трахну тебя во все дыры, и ты будешь благодарить меня за это. Потому что никто, слышишь, никто не даст тебе того, что могу дать я. Ни один альфа не захочет возиться с разведёнкой с проблемами. А я захочу. За определенную плату, конечно. Будешь моей личной игрушкой, когда мне вздумается. Минхо смотрел на него, чувствуя, как к горлу подступает тошнота — настоящая, не связанная с беременностью. От его слов, от его запаха, от его близости хотелось блевать. — Ты больной ублюдок, — выдохнул он. — Я никогда… — Посмотрим, на сколько тебя и твоего жалкого альфы хватит. Помни, что везде есть глаза и уши, ты никогда не будешь один, — перебил Мин-джун, отстраняясь. — Увидимся, Минхо. Я умею ждать. Он развернулся и, чуть прихрамывая, пошёл в сторону новостроек. Снег падал на его широкие плечи, таял на дорогом пальто, и Минхо смотрел ему вслед, чувствуя, как дрожат колени. Когда альфа скрылся за поворотом, Минхо рухнул на скамейку. Его трясло. Руки, ноги, даже челюсть — всё ходило ходуном. Он вытащил визитку из кармана, глядя на золотое тиснение: «Ким Мин-джун, старший партнёр, юридическая фирма «Сэчжон». С комком отвращения он разорвал визитку пополам, потом ещё раз, ещё, пока мелкие клочки не посыпались на снег, смешиваясь с белыми хлопьями. — Минхо! Голос Джисона донёсся откуда-то со стороны поворота. Минхо поднял голову и увидел его — идущего к нему, с двумя бумажными стаканчиками в одной руке и пакетом с пуноппаном в другой. Джисон запыхался, волосы растрепались, на ресницах таяли снежинки. — Ты чего на скамейке? Замёрз? Я чуть не упал, там гололёд… — он запнулся, увидев лицо Минхо. — Что случилось? Ты бледный. Трясёшься весь. Минхо смотрел на него и не мог произнести ни слова. Джисон тут же поставил стаканчики и пакет на скамейку, сел рядом и обнял его, прижимая к себе. — Всё хорошо, я здесь, — забормотал он, гладя Минхо по спине. — Я здесь. Что бы ни случилось, я здесь. Минхо уткнулся лицом в его шею, вдыхая знакомый запах кедра и ванили, и только тогда позволил себе выдохнуть. Слёзы, которые он сдерживал всё это время, хлынули наружу. — Там был… — прошептал он, давясь рыданиями. — Мин-джун. Мой бывший. Он… он подошёл… говорил ужасные вещи… трогал меня… Тело Джисона напряглось, превратившись в камень. Минхо почувствовал, как под пальцами заходили желваки на его скулах. — Где он? — голос альфы стал низким, опасным. — Где этот ублюдок? — Ушёл, — Минхо сильнее прижался к нему, боясь, что Джисон сейчас сорвётся и побежит искать его. — Не надо, Джисон. Пожалуйста. Не надо. Я в порядке. Ты здесь. Всё хорошо. — Всё хорошо? — Джисон отстранился, заглядывая ему в глаза. В его взгляде было столько боли и ярости одновременно, что Минхо на мгновение испугался. — Он трогал тебя? Говорил ужасные вещи? И ты говоришь, что всё хорошо? — Он ушёл. Я дал ему по яйцам, — Минхо попытался улыбнуться, но улыбка вышла жалкой. — Думаю, теперь у него долго не будет стоять, ты же знаешь, я классно дерусь. И мои удары оставляют следы. Джисон выдохнул, прижимая его к себе ещё крепче. — Я знаю, что ты классно дерёшься, — голос Джисона дрогнул. — Я бы очень хотел сейчас быть на твоём месте и набить ему морду. Собственноручно. Чтобы он запомнил этот день на всю свою оставшуюся короткую жизнь. Минхо всхлипнул, и этот звук словно прорвал плотину. Слёзы хлынули с новой силой — беззвучные, солёные, бесконечные. Он пытался их сдерживать, утирал щёки дрожащими ладонями, но они всё текли и текли, смешиваясь с тающим на лице снегом. — Т-ш-ш, тише, тише, — Джисон обхватил его лицо ладонями, большими пальцами стирая влагу с покрасневших щёк. — Ты в безопасности. Я рядом. Слышишь? Я никуда не уйду. — О-он… — Минхо заикался, слова вырывались вместе с судорожными вздохами. — Он сказал… сказал, что я… что ты меня бросишь. Что все альфы бросают таких, как я. Что я буду… буду его личной… Он не смог договорить. Отвращение и страх скрутили желудок тугим узлом. — Что ты будешь его кем, Минхо? — Джисон побелел. Голос понизился до шёпота, но то, как сужены были его зрачки можно было увидеть, что он держится из последних сил. — Минхо, что именно он сказал? — Личной… игрушкой, — выплюнул Минхо это слово, как яд. — Когда ему вздумается. Сказал, что никто не захочет возиться с разведёнкой с проблемами. И что я сам приползу к нему на коленях. Джисон закрыл глаза. На секунду ему показалось, что он ослышался. Но нет — каждое слово Минхо врезалось в его сознание раскалённым тавром. Руки, сжимающие лицо омеги, задрожали — не от холода, от едва сдерживаемой ярости. — Он трогал тебя? — спросил Джисон, открывая глаза. В них больше не было нежности — только ледяная, смертоносная ярость. — Где именно? — За… за запястье. Схватил и не отпускал. А потом… — Минхо сглотнул, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. — Потом за талию. И ниже. Сзади. Я ударил его коленом, и он отпустил. — За талию, — эхом повторил Джисон. Его взгляд скользнул вниз, туда, где под пальто Минхо, под свитером, под тонкой тканью футболки билось два сердца. — Он трогал тебя за...? — Джисон, — Минхо схватил его за отвороты пальто, притягивая к себе. — Не надо. Пожалуйста. Не ищи его. Я не хочу, чтобы ты… чтобы из-за этого урода с тобой что-то случилось. Он того не стоит. Ты слышишь? Не стоит. — Он посмел прикоснуться к моему омеге, — голос Джисона был тихим, но в нём клокотала такая ненависть, что Минхо невольно поёжился. — Посмел угрожать тебе. Говорить такие вещи. Если бы я пришёл на минуту раньше… — Но ты пришёл сейчас. Ты здесь, — Минхо прижался лбом к его лбу, чувствуя, как тяжело и часто дышит альфа. — Ты здесь, и это главное. Пожалуйста, не оставляй меня. Не уходи никуда. Просто будь со мной. Джисон судорожно выдохнул. Ярость всё ещё бурлила внутри, требуя выхода, но голос Минхо, его мольба, его дрожащие руки — всё это было важнее. — Хорошо, — выдавил он сквозь стиснутые зубы. — Хорошо. Я никуда не пойду. Если я когда-нибудь его увижу рядом с тобой снова… — Ты его не увидишь, — перебил Минхо. — Мы уедем отсюда. Прямо сейчас. Пожалуйста. Джисон кивнул, поднялся, подхватив забытые стаканчики с чаем и пакет с пуноппаном, и помог Минхо встать. Ноги омеги подкашивались, и Джисон практически нёс его до машины, не обращая внимания на скользкий тротуар и хлещущий в лицо снег. В машине Минхо продолжил плакать. Он сидел, пристёгнутый ремнём, и слёзы катились по его щекам непрерывным потоком. Он не всхлипывал, не рыдал — просто плакал молча, глядя перед собой невидящим взглядом. Джисон завёл двигатель, включил печку на полную и тронулся с места. В салоне было тихо, только работал обогреватель и изредка всхлипывал Минхо. Джисон не заговаривал, не задавал вопросов — просто протянул руку и накрыл ладонь омеги, лежащую на колене, своей. Крепко сжал. Минхо замер, потом перевернул ладонь и переплёл их пальцы. Вцепился так, словно Джисон был единственным, что держало его в сознании. Всю дорогу до дома он проплакал. Слёзы текли и текли, и Джисон лишь сильнее сжимал его руку, не отнимая её ни на секунду, даже когда нужно было переключать скорость. В лифте Минхо прислонился к нему, чувствуя, как силы покидают его. Адреналин схлынул, оставив после себя только выматывающую слабость и противное чувство грязи на коже. Когда они наконец зашли в квартиру, Минхо чувствовал себя выжатым досуха. Глаза опухли и покраснели, нос заложило, в висках пульсировала глухая боль. Но хуже всего было ощущение на коже — там, где его касался Мин-джун. Запястье, талия, ягодицы… эти места горели огнём, словно к ним приложили раскалённое железо. — Мне нужно в душ, — прошептал он. — Прямо сейчас. — Хорошо, — Джисон поцеловал его в висок. — Иди в душ. Я приготовлю тебе чай. Ты как? — спросил он, заглядывая в глаза. — Справишься сам? Может, мне зайти с тобой? — Нет, — Минхо покачал головой. — Я сам. Мне нужно… побыть одному. Немного. — Хорошо, — Джисон не стал настаивать. — Я буду на кухне. Зови, если что. Минхо кивнул, не в силах говорить. Он поплёлся в ванную, чувствуя себя разбитым и грязным. В ванной было тепло и тихо. Минхо включил воду, подождал, пока пойдёт пар, и начал раздеваться. Свитер, футболка, штаны — одежда падала на пол бесформенной кучей. Оставшись полностью обнажённым, он подошёл к большому зеркалу во всю стену. Из зеркала на него смотрел незнакомец. Опухшее, заплаканное лицо, красные глаза, искусанные губы. Минхо провёл рукой по животу — пока ещё плоскому, но уже чуть округлившемуся, если присмотреться. Через несколько месяцев это уже нельзя будет скрыть. — Прости меня, малыш, — прошептал он, глядя на своё отражение и обращаясь к бьющемуся внутри него сердцу. — Прости, что тебе пришлось это слышать. Прости, что твой аппа такой трус. Он залез под горячие струи и тут же сломался. Рыдания сотрясали его тело, вода смывала слёзы, но не могла смыть отвращение, оставшееся на коже. Он тёр запястья, тёр талию, тёр ягодицы — яростно, до красноты, пытаясь стереть память о чужих прикосновениях. — Грязно, — шептал он, задыхаясь. — Я грязный. Он трогал меня. Он говорил такие вещи… Он сполз по стенке душевой кабины на пол, обхватил колени руками и зарыдал в голос, уже не сдерживаясь. Пар окутывал его, вода лилась сверху, но он не чувствовал тепла — только ледяной холод внутри. Дверь в ванную приоткрылась. — Минхо? Голос Джисона пробился сквозь шум воды и рыдания омеги. Минхо поднял голову и увидел его — альфа стоял на пороге, не решаясь войти, но и не в силах уйти. — Можно? — спросил Джисон тихо. Минхо кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Джисон быстро шагнул под душ, не обращая внимания на то, что вся его одежда в миг промокает и прилипает к телу. Он сел рядом с Минхо на пол кабины, притянул его к себе, усаживая на колени, и обхватил руками со спины. Вода лилась на них обоих, горячая, почти обжигающая. — Я здесь, — прошептал Джисон ему в мокрые волосы. — Я здесь. Никто тебя больше не тронет. Слышишь? Никогда. Минхо развернулся в его руках, прижимаясь всем телом, утыкаясь носом в яремную ямку, где так сильно и ровно бился пульс его альфы. — Он трогал меня здесь, — прошептал Минхо, беря руку Джисона и прикладывая к своему запястью. — И здесь, — он переместил его ладонь на талию. — И… и здесь. Он прижал ладонь Джисона к своей ягодице, сжимая пальцы альфы, заставляя его коснуться того места, где совсем недавно были чужие, грязные пальцы. — Сотри его, — взмолился Минхо, глядя в глаза мужа сквозь пелену слёз и воды. — Пожалуйста, Джисон. Сотри его прикосновения. Я не хочу чувствовать его запах на себе. Его грязные руки. Его блядский взгляд. Джисон, пожалуйста! Джисон смотрел на него — на этого прекрасного, сломленного, но всё ещё такого сильного омегу — и чувствовал, как сердце разрывается на части. Он медленно, очень медленно наклонился и поцеловал его запястье — туда, где синел след от чужой хватки. Потом ещё раз. И ещё. — Здесь, — шептал он между поцелуями. — Здесь только я. Только мои губы. Только моя нежность. Он целовал его талию — долго, бережно, словно запечатывая каждую клеточку кожи своей любовью. Потом развернул Минхо спиной к себе и прижался губами к тому месту, которое жгло больше остальных. — И здесь, — выдохнул он, целуя нежную кожу. — Только я. Никто другой. Никогда. Минхо всхлипнул, откидывая голову назад, позволяя этим поцелуям смывать грязь и страх. Джисон не торопился, не переходил к большему — он просто целовал. Снова и снова. Каждый дюйм, которого коснулся Мин-джун, был покрыт губами Джисона. Поцелуи Джисона были легкими, почти невесомыми — запечатывающими, исцеляющими. Минхо чувствовал каждое прикосновение губ к своей коже, и от этого по телу расходилась дрожь, но теперь это была не та дрожь — не страх, не отвращение, а что-то другое. Что-то, что пыталось пробиться сквозь ледяную корку, сковавшую его изнутри. — Здесь, — шептал Джисон, целуя ложбинку над ягодицами. — Только я. Здесь, — его губы скользнули по пояснице. — Только мои руки. Здесь, — он развернул Минхо обратно и припал губами к его животу, туда, где под кожей бился пульс. — И здесь. Всегда только я. Навсегда. И что-то в Минхо щелкнуло. Сначала это был просто звук — тихий, надрывный всхлип, вырвавшийся из самой глубины. А потом его прорвало. — Я н-не м-могу, — заикаясь, выдавил он, и слова потекли вместе со слезами, горячими, солеными, бесконечными. — Я не могу больше, Джисон. Я не м-могу. Он с-смотрел на меня так, будто я в-вещь. Будто я принадлежу ему. Будто у меня нет права голоса, нет права выбора, нет права на с-счастье... — Тш-ш-ш, — Джисон попытался притянуть его ближе, но Минхо вдруг отстранился, вскинул руки, отталкивая его. Вода лилась на них, пар застилал глаза, но Минхо видел Джисона — видел его испуганное лицо, его протянутые руки, его отчаянную попытку помочь. — Нет, — выдохнул Минхо, пятясь в угол душевой кабины. — Не трогай меня. Я… я не могу. Я чувствую его на себе. До сих пор чувствую. Его руки. Его запах. Его голос в голове. Он сказал, что я буду его… его… Он не договорил. Слова застряли в горле, превратились в ком, который душил, не давал дышать. Минхо сполз по стене, обхватил голову руками и закричал. Это был вопль боли, которую он копил годами. Год одиночества в браке, годы тоски по родителям, годы страха, что он недостаточно хорош, годы унижений от бывшего, который когда-то растоптал его чувства, а теперь вернулся, чтобы дожевать остатки. Годы попыток быть удобным, тихим, незаметным, чтобы только его любили. Годы провалов, ошибок, надежд и разочарований. — Я н-не м-могу больше! — кричал он, захлебываясь слезами и водой. — Я устал! Я так устал, Джисон! Я устал быть сильным! Устал держать всё в себе! Устал улыбаться, когда внутри пустота! Устал ждать! Устал надеяться! Устал бояться! Он бил кулаками по кафельному полу, не чувствуя боли. Вода смешивалась с кровью из разбитых костяшек, но он не замечал. Он колотил по полу и кричал, кричал, кричал, пока голос не сорвался в хрип. — Я каждую ночь просыпался и думал, что я н-никуда не гожусь! Что если бы я был лучше, если бы я был красивее, умнее, интереснее — ты бы не уходил на работу! Ты бы оставался со мной! Ты бы выбирал меня! А он… он… он сказал, что ты меня бросишь! Что все альфы бросают таких, как я! Джисон рванул к нему, несмотря на сопротивление, несмотря на отталкивающие руки. Он упал на колени перед Минхо, схватил его за плечи, прижал к себе, не давая вырываться. — Никто тебя не бросит! — закричал он в ответ, перекрывая шум воды и рыдания омеги. — Слышишь? Никто! Я никуда не уйду! Я никогда тебя не оставлю! Ты слышишь меня, Минхо? — Н-не верю! — Минхо бился в его руках, пытаясь вырваться. — Ты уже оставлял! Ты уходил каждый день, каждую ночь! Ты смотрел сквозь меня! Ты не видел меня! Я был пустым местом! Мебелью! Частью интерьера! — Я знаю! — Джисон зарылся лицом в его мокрые волосы, чувствуя, как по щекам текут собственные слезы, смешиваясь с водой. — Я знаю, и это меня убивает! Каждый день, каждую секунду я думаю о том, каким же чудовищем я был! Как я мог не видеть твою боль? Как я мог оставлять тебя одного? — Потому что я н-не в-важен! — Минхо зарыдал с новой силой. — Я никогда не был в-важен! Сначала Мин-джун выбрал другого, потом родители ушли, п-потом ты… вы все уходите! Вы все оставляете меня! Я один! Всегда один! Мои родители умерли потому что я был плохим сыном, да? Они умерли из-за меня, да? Голос Минхо сорвался в визгливый, нечеловеческий вой. Он не говорил — он выплевывал слова, захлебываясь водой и слезами, и каждое слово было пропитано ядом многолетней боли, которую он так старательно хоронил под маской спокойствия. — Это я во всем виноват! — закричал он, вырываясь из рук Джисона, вцепляясь ногтями в собственные плечи, оставляя кровавые полосы на коже. — Я должен был быть с ними! Я всегда должен был быть с ними! Но я поссорился с ними! Джисон замер, чувствуя, как эти слова вонзаются в него ножом. — Мы поссорились утром, — Минхо прошептал, но его шёпот звучал хрипло и сбито. Его глаза расширились, глядя сквозь Джисона, в прошлое. — Мама сказала, что я слишком много работаю. Что я редко их навещаю. А я накричал на нее. У меня был тяжёлый день в студии. Я сказал, что она не понимает, что у меня своя жизнь. Что я не обязан перед ними отчитываться. Что они меня душат своей заботой. Он зажмурился, и по его лицу, смешиваясь с водой из душа, потекли новые слезы. — Папа пытался меня успокоить. Положил руку мне на плечо, сказал: «Сынок, мама просто скучает. Мы просто любим тебя». А я скинул его руку. Я сказал: «Если любите — оставьте меня в покое». Его трясло так сильно, что Джисону приходилось держать его, чтобы он не упал. Но Минхо, кажется, этого даже не замечал. Он был там — в том дне, пять лет назад. — Я ушел хлопнув дверью. Даже не поцеловал маму на прощание. Не обнял папу. Просто ушел. А через три часа мне позвонили из больницы. Он открыл глаза и посмотрел на Джисона. В этом взгляде было столько боли, что у альфы перехватило дыхание. — Их машина, в которой они ехали в торговый центр, чтобы купить мне подарок на день рождения, — каждое слово давалось Минхо с таким трудом, будто он вытаскивал их из себя крючьями. — Они хотели купить мне новые часы. Те, что я видел в витрине и сказал, что они красивые. Мама запомнила. Она всегда всё запоминала. Они ехали за моим гребаным подарком, потому что я сказал, что часы красивые! Он забился в руках Джисона, пытаясь вырваться, ударить себя, сделать больно — лишь бы заглушить ту агонию, что рвала его изнутри. — Я не попрощался с ними! Я даже не сказал им, что люблю их! А они погибли из-за меня! Из-за меня, Джисон! Если бы я не был таким эгоистичным мудаком, они были бы живы! Они были бы дома! Они пили бы чай на кухне, смотрели свои дурацкие сериалы и спорили, кто будет мыть посуду! — Минхо, нет, — Джисон попытался перехватить его руки, не давая расцарапать грудь. — Это не твоя вина. Ты не мог знать. Ты не виноват. — Не говори мне этого! — зарычал Минхо прямо ему в лицо. — Все говорят мне это! «Не виноват, не виноват»! А я виноват! Я каждый день просыпаюсь и думаю: а что, если бы я тогда не ушел? Что, если бы я обнял маму? Что, если бы я сказал папе, что люблю его? Они бы задержались? Они бы не сели в машину? Он вырвался и отполз в угол душевой кабины, сжавшись в комок, обхватив голову руками. — Я хочу к ним, — прошептал он вдруг тихо, почти неслышно. — Я так хочу к ним, Джисон. Я хочу, чтобы мама обняла меня. У нее были такие теплые руки. Она пахла выпечкой и духами. Её духи пахли солнцем и мятой. Её феромоны были такими сладкими и тёплыми, Джисон. Я ненавидел этот запах в детстве, говорил, что он слишком взрослый. А теперь я покупаю эти духи. Каждый месяц. Просто чтобы открыть флакон и вдохнуть. Просто чтобы почувствовать, что она рядом. Он поднял голову, и Джисон увидел в его глазах такую бездну отчаяния, что его собственное сердце остановилось. — Я хочу, чтобы папа обнял меня. По-настоящему, крепко, как в детстве, когда я падал с велосипеда и разбивал коленки. Он говорил: «Не плачь, сынок, папа заклеит, папа всё починит». А сейчас ничего нельзя починить, Джисон. Их нет. Я никогда больше не услышу мамин смех. Никогда не увижу, как папа читает газету за завтраком. Они не увидят, как я танцую. Не увидят мои победы. Не увидят… Он замолчал, судорожно вздохнув. Вода лилась на него, волосы прилипли к лицу, смешиваясь со слезами. — Я хочу умереть, — выдохнул он. — Иногда я просыпаюсь ночью и думаю: а что, если просто не просыпаться завтра? Что, если всё это закончится? Я встречусь с ними. Я обниму их. Я попрошу прощения. Они ведь простят меня, Джисон? Джисон рванул к нему, схватил за плечи, с силой встряхнул. — Нет, Минхо, не смей так думать! Слышишь? Не смей! Ты нужен мне! Ты нужен… Он осёкся. — Ты нужен мне, — повторил он, прижимая его к себе со всей силы, пытаясь передать хоть немного тепла в это ледяное, разбитое тело. — Ты нужен мне, слышишь? Я люблю тебя. Я люблю тебя так сильно, что без тебя тоже не хочу жить. И если ты уйдешь — я пойду за тобой. Потому что ты — моя жизнь, Минхо. Моя единственная, моя настоящая жизнь. Минхо рыдал у него на груди — навзрыд, некрасиво, по-детски, размазывая слезы и сопли по его мокрой рубашке. Он бился в истерике, выкрикивая бессвязные слова, захлебываясь ими, задыхаясь. — Почему они ушли? Почему я остался? Я плохой, Джисон! Я ужасный, никчемный, грязный! Мама была бы так разочарована во мне! Она хотела, чтобы я был счастлив! А я несчастлив! Я никогда не был счастлив по-настоящему после них! Только иногда, когда танцую и когда засыпаю. Но потом просыпаюсь — и они снова уходят. Каждое утро они уходят заново. И я не могу это остановить! — Тш-ш-ш, — Джисон гладил его по голове, по спине, по мокрым волосам, не в силах сдержать собственных слез. — Ты не плохой. Ты самый лучший. Самый сильный. Самый красивый. Самый любимый. Твои родители любили тебя. Они и сейчас любят. Они там, наверху, смотрят на тебя и гордятся. Гордятся тем, какой ты замечательный человек. Как ты танцуешь. Как ты учишь детей. Как ты любишь. — Я не умею любить, — прошептал Минхо, затихая. — Я всё порчу. Я испортил нас. Я давил на тебя, требовал внимания, был навязчивым. Ты поэтому уходил? Потому что меня было слишком много? Потому что от меня слишком много проблем? Сначала родители, теперь это… Я обуза, да? Я всегда был обузой. — Нет! — Джисон отстранился, взял его лицо в ладони, заставил смотреть в глаза. — Слушай меня внимательно, Ли Минхо. Ты никогда не был обузой. Ни для меня. Ни для своих родителей. Ни для кого. Ты — подарок. Ты — чудо. Ты — самое лучшее, что случалось в моей никчемной жизни. Это я во всем виноват. Я уходил не потому, что ты много. Я уходил потому, что я трус. Потому что я боялся, что не справлюсь с твоим счастьем. Что разочарую тебя. Что не дотяну до твоего уровня. Я сбегал не от тебя — я сбегал от собственных страхов. Прости меня. Прости меня, пожалуйста. Я был слепым идиотом. Но я вижу теперь. Я вижу тебя. Я вижу твою боль. И я останусь. Я никуда не уйду. Никогда. Минхо смотрел на него сквозь пелену слез, и в этом взгляде было столько неверия, столько боли, столько отчаянной надежды, что Джисон готов был разорвать на части любого, кто посмеет причинить его омеге еще хоть каплю страданий. Особенно, себя самого. — Ты врешь, — прошептал Минхо. — Ты тоже уйдешь. Все уходят. — Я не все, — Джисон прижался лбом к его лбу. — Я — твой. Ты — мой. Мы одно целое, Минхо. Мы одно большое израненное сердце. — Я боюсь, — выдохнул Минхо. — Я так боюсь, Джисон. Я боюсь просыпаться по утрам. Боюсь, что однажды ты не придешь домой. Боюсь, что Мин-джун прав. Боюсь, что мама с папой… что они разочарованы во мне. — Послушай меня, — Джисон говорил твердо, но нежно, вкладывая каждое слово прямо в душу Минхо. — Твои родители там, наверху, сейчас обнимают тебя. Душой. Они шепчут тебе: «Мы гордимся тобой, сынок. Мы любим тебя. Живи. Будь счастлив. Ты заслуживаешь счастья». И они будут шептать это каждый день, каждую минуту, чтобы ты знал, что они с тобой. Минхо всхлипнул, прижимаясь к нему всем телом, зарываясь лицом в его шею. — Обними меня, — попросил он еле слышно. — Просто обними меня крепко. Как мама с папой. Джисон обхватил его руками, прижал к себе, укачивая, как ребенка. Вода все лилась, горячая, почти обжигающая, окутывая их паром, создавая иллюзию отдельного мира, где нет ни прошлого, ни будущего — только они двое, только здесь и сейчас. — Я здесь, — шептал Джисон. — Я с тобой. Ты не один. Никогда больше не один. Я буду держать тебя столько, сколько нужно. Хоть всю ночь. Хоть всю жизнь. — Не уходи, — Минхо вцепился в его мокрую рубашку, сжимая ткань побелевшими пальцами. — Пожалуйста, не уходи. Не оставляй меня одного. — Никогда, — пообещал Джисон, целуя его в висок, в мокрую щеку, в закрытое веко. — Мама говорила, что я слишком чувствительный, потому что я всегда плакал, когда по телевизору шла программа о животных,  — прошептал Минхо, затихая в его руках. — Что я все принимаю близко к сердцу. Папа говорил, что это хорошо — значит, я умею любить по-настоящему. А я думал, что это проклятие. Что легче быть толстокожим. Но я не умею по-другому. — Не учись, — Джисон гладил его по спине, чувствуя, как дрожь постепенно утихает. — Не меняйся. Твоя чувствительность — это дар. Это то, за что я тебя полюбил. Ты чувствуешь мир острее других. Ты видишь красоту там, где другие проходят мимо. Ты танцуешь душой. Не меняйся, Минхо. Просто позволь мне быть рядом и защищать тебя от тех, кто хочет эту красоту растоптать. Минхо молчал, только сильнее прижимался к нему, и Джисон думал, что буря наконец начала стихать. Что самые страшные волны отхлынули, оставив их на берегу — вымотанных, но живых. Он ошибался. — Я не хочу просыпаться, — вдруг сказал Минхо. Голос его звучал пусто, отстраненно, будто говорил не он, а кто-то другой, сидящий глубоко внутри. — Каждое утро я открываю глаза и думаю: «Опять». Опять этот день. Опять надо вставать. Опять надо дышать. Опять надо делать вид, что я живу. Джисон замер. Рука, гладящая спину Минхо, остановилась. — Что? — Ты не слышал? — Минхо поднял голову и посмотрел на него. В его глазах больше не было слез. Только сухая, выжженная пустота. — Я сказал: я не хочу просыпаться. Я устал просыпаться. — Минхо… — Нет, ты послушай, — Минхо отстранился, сел прямо на полу душевой, подставив лицо горячим струям. Вода стекала по его лицу, но он даже не моргал. — Ты думаешь, это просто слова? Думаешь, я драматизирую? Я каждый день, каждую гребаную секунду думаю о том, как было бы хорошо просто… не жить. — Не смей, — голос Джисона дрогнул, в нём появились стальные нотки. — Не смей даже думать об этом. — А кто мне запретит? — Минхо усмехнулся — страшно, надломлено. — Ты? Ты не замечал меня целый год. Родители? — его голос сорвался на хрип. — Их нет. Их нет, Джисон. Я один. Совсем один. И я так устал. Ты не понимаешь, как я устал. Он вдруг схватил Джисона за руку и прижал его ладонь к своей груди, туда, где бешено колотилось сердце. — Чувствуешь? — выдохнул он. — Оно бьется. Каждый день, каждую секунду бьется. А я не хочу, чтобы оно билось. Я хочу тишины. Я хочу покой. Я хочу туда, где есть мои мама и папа. Где не больно. Где не страшно. — Минхо, нет, — Джисон попытался притянуть его обратно, но Минхо вырвался, вскочил на ноги, отшатнулся в угол душевой кабины. Вода хлестала по его лицу, по плечам, но он, казалось, не замечал. — Я считаю шаги, — заговорил он быстро, отрывисто, будто боялся, что его прервут. — Каждый раз, когда иду к станции метро. Я считаю шаги и думаю: а если сейчас шагнуть под поезд? А если просто закрыть глаза и шагнуть? И всё. Больше не будет ничего. Ни боли, ни страха, ни одиночества. — Минхо, пожалуйста… — Я стою на балконе, — перебил Минхо, и голос его становился все громче, все истеричнее. — На нашем красивом балконе с видом на Каннам. И я смотрю вниз. Двадцать этажей, Джисон. Всего двадцать этажей — и тишина. Я представляю, как лечу. Ветер в лицо. Секунда — и всё. И мне становится так спокойно, представляешь? Так легко! Потому что это выход. Это единственный выход из этой боли. — Замолчи! — Джисон рванул к нему, схватил за плечи, встряхнул с такой силой, что Минхо стукнулся затылком о кафельную стену. — Замолчи, слышишь? Ты не смеешь! Не смеешь так думать! — А кто мне запретит? — закричал Минхо в ответ, и в этом крике была такая агония, что у Джисона едва не остановилось сердце. — Кто, Джисон? Ты? Ты даже не замечал, как я медленно умирал рядом с тобой! Ты видел меня? Ты вообще меня видел? — Видел! — заорал Джисон, и голос его сорвался на всхлип. — Видел, но был слепым идиотом! Я думал, что если буду работать, если обеспечу нас, если дам тебе всё, что ты захочешь — этого будет достаточно! Я не понимал, что тебе не нужны деньги, не нужна эта гребаная квартира, не нужны мои подарки! Тебе нужен был я! А я, мудак, думал, что мое присутствие не так важно, как мои достижения! — Поздно, — выдохнул Минхо, обмякая в его руках. — Слишком поздно. Я уже не могу. Во мне дыра, Джисон. Огромная черная дыра. И она засасывает всё. Всё хорошее. Всё светлое. Всю любовь. Остается только боль. Только пустота. Он сполз по стене обратно на пол, обхватил голову руками и закачался — медленно, ритмично, как маятник. — Мама, — прошептал он. — Мамочка, забери меня. Пожалуйста, забери меня к себе. Мне так больно. Мне так страшно. Я не хочу больше. Я не могу. Джисон рухнул рядом на колени, обхватил его, прижал к себе, зарылся лицом в мокрые волосы. — Минхо, — шептал он, и слезы текли по его щекам, смешиваясь с водой. — Минхо, пожалуйста. Держись. Ради меня. Ради нас. Ради всего, что у нас еще будет. Ты сильный. Ты самый сильный человек, которого я знаю. Ты пережил столько, а я даже не был рядом. Но я здесь сейчас. Я здесь. И я не отпущу тебя. Слышишь? Ни за что не отпущу. — Отпусти, — Минхо попытался вырваться, но хватка Джисона была стальной. — Отпусти меня! Я хочу к ним! Я хочу к маме! — Нет, — Джисон сжимал его так, будто от этого зависела его собственная жизнь. — Я не пущу. Ты останешься здесь. Со мной. Ты будешь жить. Ты будешь дышать. Ты будешь танцевать. Ты будешь смеяться. Я заставлю тебя смеяться, даже если мне придется каждый день вести себя как клоун. — Не получится, — Минхо забился в истерике, колотя кулаками по груди Джисона. — Ничего не получится! Я сломан! Я весь сломан! Меня нельзя починить! — Можно, — Джисон перехватил его кулаки, прижал к себе, не давая вырываться. — Всё можно починить. Не сразу. Не быстро. Но можно. Я буду с тобой каждый день. Каждую минуту. Я буду держать тебя за руку, когда ты будешь считать шаги. Я буду закрывать балкон, чтобы ты не смотрел вниз. Я буду будить тебя по утрам и говорить, что ты нужен мне. Что ты нужен этому миру. — Миру плевать на меня, — выплюнул Минхо сквозь зубы. — Ты — мой мир, — Джисон отстранился, взял его лицо в ладони, заставил смотреть в глаза. Вода лилась на них, пар застилал все вокруг, но сквозь эту пелену Минхо видел его — своего альфу, своего мужа, человека, который только что признался в собственной трусости, а теперь стоял на коленях и молил его остаться в живых. — Мне не плевать. Ты — моя жизнь. Ты — мой воздух. Ты — всё, что у меня есть. Без тебя я никто. Минхо смотрел на него, и в его глазах, опустошенных, выжженных дотла, вдруг мелькнуло что-то. Крошечная искорка. Слабый отблеск. — Я не знаю, как жить, — прошептал он. — Я забыл, как это — просто жить. Не выживать, а жить. — Я научу тебя заново, — пообещал Джисон. — Мы научимся вместе. Я тоже забыл, как это — жить, а не существовать. Мы будем учиться заново. Каждый день. Маленькими шагами. — А если не получится? — в голосе Минхо звучала такая безнадежность, что сердце Джисона разрывалось на части. — Получится, — твердо сказал он. — Потому что выбора нет. Потому что я не приму другого варианта. Потому что я люблю тебя, Ли Минхо. Люблю так сильно, что если ты уйдешь — я пойду за тобой. И мы встретимся там. Но я очень, очень надеюсь, что наша встреча там случится еще очень не скоро. Что мы еще успеем нажить здесь столько счастья, что его хватит на две вечности. Минхо всхлипнул, и слезы — новые, свежие — потекли по его щекам. Но теперь это были другие слезы. Не те, безнадежные, что жгли глаза минутой раньше. Эти слезы были горячими, живыми, очищающими. — Я боюсь, — признался он. — Я так боюсь, Джисон. — Я знаю, — альфа погладил его по щеке, стирая влагу большим пальцем. — Я тоже боюсь. Знаешь, что останавливает меня от того, чтобы сделать шаг назад? — голос Джисона дрогнул, но он продолжал, не отводя взгляда от заплаканных глаз Минхо. — Мысль о том, что завтра я не увижу тебя. Что не услышу твоего голоса. Что не почувствую запаха твоих волос на подушке. Что останусь один в этой огромной пустой квартире, где каждый угол кричит о тебе. Он провел большим пальцем по скуле Минхо, стирая влажную дорожку. — Я не знаю, как жить без тебя. И не хочу знать. Я хочу чтобы и ты научился этому. Искать свою причину для жизни. Минхо смотрел на него сквозь пелену слез и видел — впервые за долгое время видел — не того холодного, отстраненного альфу, что месяцами спал на краю кровати. А того самого Джисона, в которого он влюбился много лет назад. Того, кто смотрел на него так, будто Минхо был самым ценным сокровищем во вселенной. — Я не знаю, с чего начать, — прошептал Минхо, и в его голосе звенела та самая детская беспомощность, которую он так тщательно скрывал годами. — Начни с малого, — Джисон осторожно, будто боясь спугнуть, взял его руки в свои. Посмотрел на разбитые костяшки, покрытые ссадинами, поднес их к губам и поцеловал — бережно, едва касаясь. — Начни с того, чтобы позволить себе признаться в том, что тебе нужна помощь. — Я не хочу чувствовать себя обузой. — Ты не обуза. Ты — мой выбор. Каждый день, снова и снова. И если нам понадобится год, два, десять лет, чтобы вытащить тебя из этой ямы — я останусь. Потому что без тебя все эти годы — просто пустота. Минхо закрыл глаза, чувствуя, как тепло от поцелуев Джисона разливается по рукам, поднимается выше, достигает самой груди. Там, где еще минуту назад зияла черная дыра, вдруг что-то дрогнуло. Пар в ванной рассеивался, обнажая реальность — холодную плитку, мокрые волосы, дрожащие тела. Но Минхо вдруг понял, что дрожит теперь не от страха. От холода. От вымотанности. От того, что истерика наконец отпустила, оставив после себя только усталость и странное, непривычное опустошение. — Я хочу спать, — выдохнул он. — Очень. — Пойдем, — Джисон помог ему подняться, выключил воду. Накинул на плечи большое пушистое полотенце, начал осторожно вытирать, закутывать со всех сторон, как ребенка. — Я сам могу сделать это, — автоматически сказал Минхо. — Я знаю. Но позволь мне. Сегодня позволь мне сделать это за тебя. Минхо не стал спорить. Сил не было. Он просто стоял, пока Джисон бережно промокал его кожу, особенно осторожно обходя ссадины на костяшках. Потом альфа нашел в шкафчике аптечку, обработал ранки антисептиком — Минхо даже не поморщился, хотя щипало знатно. — Пойдем, — Джисон обернул его в сухой халат, повел в спальню. Уложил в кровать, укрыл одеялом. Сам лег рядом, поверх покрывала, и просто смотрел. — Ты мокрый, — заметил Минхо. — Высохну. — Простынешь. — Переживу. Минхо помолчал, глядя в потолок. Потом тихо спросил: — Ты правда никуда не уйдешь? — Правда. — Даже если я буду таким… сломанным? — Ты не сломан, Минхо. Ты ранен. Это разные вещи. Раны заживают. Нужно только время и правильный уход. — А ты будешь моим правильным уходом? — в голосе Минхо проскользнула слабая, едва уловимая насмешка над самим собой. — Буду, — серьезно ответил Джисон. — Самым лучшим. Самым заботливым. Самым надоедливым. Буду поить тебя чаем, заставлять есть, вытаскивать гулять, целовать перед сном и будить по утрам. Буду делать все, что ты позволишь. И даже то, что не позволишь — буду просить разрешения. Ты же знаешь, я умею быть милашкой. Минхо слабо улыбнулся. Улыбка вышла кривой, уставшей, но это была улыбка. — Звучит утомительно. — Для тебя или для меня? — Для нас обоих. — Тогда в самый раз. Мы всегда любили сложные задачи. Минхо закрыл глаза. Рука Джисона нашла его ладонь под одеялом, переплела пальцы. Тепло разливалось по телу, успокаивало, убаюкивало. — Джисон? — Да? — Можешь дать мне свою футболку? Длинную, широкую, огромную… Чтобы она пахла тобой. Джисон не ответил. Только поднес их переплетенные руки к губам и поцеловал костяшки Минхо — те самые, разбитые, обработанные. Он встал, бесшумно открыл шкаф, достал свою самую большую, самую мягкую футболку — ту, в которой обычно спал сам, — и вернулся к кровати. — Помоги, — прошептал Минхо, приподнимаясь на локтях. Джисон стянул с него халат, стараясь не смотреть лишний раз на бледную кожу, на синяки, которые уже начинали проступать на запястьях — там, где его сжимал Мин-джун. Он быстро, но бережно натянул футболку через голову Минхо, расправил её на плечах, на груди. — Так хорошо? — Угу, — Минхо плюхнулся обратно на подушку, зарываясь носом в мягкую ткань. — Ты пахнешь домом, — пробормотал он, уже проваливаясь в сон. — Не уходи. — Ни за что. Джисон сидел рядом, пока дыхание Минхо не стало ровным и глубоким. Только тогда он позволил себе выдохнуть. Встал, наконец сбросил мокрую одежду, натянул сухие спортивные штаны и вышел из спальни, прикрыв дверь. На кухне было темно. Только свет от уличных фонарей пробивался сквозь панорамные окна, рисуя на полу длинные тени. Джисон налил себе стакан воды, выпил залпом, потом ещё один. Руки дрожали. Не от холода — от перенапряжения, от ярости, которую он едва сдерживал всё это время, от страха, который до сих пор сжимал внутренности ледяными пальцами. Он достал телефон. Набрал номер. — Алло? — сонный голос Чана раздался после пятого гудка. — Джисон? Ты охренел? Два часа ночи! Я конечно знаю, что ты ёбаный трудоголик и живёшь исключительно за счёт кофе, но имей совесть, а? — Мне нужна помощь, — голос Джисона звучал глухо. — Не для меня. Для Минхо. На том конце провода повисла пауза. Потом Чан сказал уже совсем другим тоном: — Что случилось? Джисон прислонился лбом к холодному стеклу окна, глядя на ночной Сеул. Огни небоскрёбов расплывались перед глазами. — Сегодня к нему пристал бывший. Мы были у реки Хан, я отошёл буквально на пять минут. Этот ублюдок… — голос дрогнул, но Джисон взял себя в руки. — Он его лапал. Говорил ужасные вещи. Минхо в порядке — физически. Но морально… Чан, я клянусь, я держусь из последних сил, чтобы не поднять на уши весь Сеул сейчас. Я не видел Минхо таким никогда. Ты не представляешь, что он пережил. Что я пережил только что. — Полицию вызывали? — Он не хочет. Не хочет огласки. Боится, что это как-то отразится на мне, на компании, на его работе. Я не могу его заставить. Но и оставить это просто так я тоже не могу. Мне нужно, чтобы ты нашёл на него всё. Ким Мин-джун. Юридическая фирма «Сэчжон», старший партнёр. Мне нужно знать, чем он дышит, где бывает, с кем спит, какие у него слабые места. Всё, что сможешь, Чан, пожалуйста. Я сотру этого ублюдка в порошок. — Понял, — Чан больше не задавал вопросов. — Я подключу своих людей. За пару дней соберём всё. — Спасибо, хён. — Не за что. Ты как сам? Джисон усмехнулся — горько, надломленно. — Я? Я в порядке, наверное. Если не считать то, как у меня сейчас чешутся руки надрать задницу этому ублюдку. Я должен быть в порядке. Ради Минхо. — Береги его, Джисон. И себя тоже. — Постараюсь. Он сбросил звонок и ещё долго стоял у окна, глядя на засыпающий город. В голове роились мысли — чёрные, злые, опасные. Он представлял, как находит Мин-джуна. Как бьёт его — раз за разом, пока тот не захлебнётся собственной кровью. Как заставляет его умолять о пощаде — так же, как Минхо, наверное, умолял его отпустить. Но потом он вспомнил лицо Минхо. Его глаза, полные такой боли, что у Джисона сердце останавливалось. Его голос, срывающийся на крик: «Я хочу к маме». Его разбитые костяшки, которыми он колотил по кафельному полу, пытаясь заглушить внутреннюю боль физической. Он не имел права срываться. Не имел права мстить. Потому что если он сейчас поддастся ярости, если сделает что-то, что приведёт его в полицейский участок — Минхо останется один. А этого Джисон допустить не мог. Он вернулся в спальню. Минхо спал, свернувшись калачиком, уткнувшись носом в подушку. В его футболке, пахнущей им, он выглядел таким маленьким, таким беззащитным. Джисон лёг рядом, осторожно придвинулся, обнял со спины, прижимая к себе. Минхо метался во сне. Сначала это были просто тихие всхлипы, едва различимые на фоне ровного дыхания Джисона. Потом пальцы, сжимающие край одеяла, побелели. Голова заметалась по подушке, губы зашевелились, выталкивая нечленораздельные звуки. — Не надо… — выдохнул Минхо. — Не трогай… Джисон мгновенно открыл глаза. Он и не спал толком — так, дремал вполглаза, каждую секунду готовый проснуться. Теперь он осторожно приподнялся на локте, глядя на мечущегося омегу. — Не надо, — голос Минхо стал громче, в нём появились истеричные нотки. — Не смей! Я сказал — нет! Он дёрнулся всем телом, пытаясь от кого-то отбиться, и Джисон мягко, но крепко обхватил его руками, прижимая к себе. — Минхо, — позвал он тихо. — Минхо, проснись. Это сон. Ты в безопасности. Минхо распахнул глаза — мутные, невидящие, полные ужаса. Грудь тяжело вздымалась, по лицу катился пот. Он смотрел сквозь Джисона, всё ещё там, в кошмаре. — Джисон? — выдохнул он наконец, и голос его сорвался. — Я здесь, — Джисон погладил его по спине, чувствуя, как колотится сердце под рёбрами. — Всё хорошо. Это был сон. Ты дома. Со мной. Минхо судорожно сглотнул, провёл рукой по лицу, стирая липкую влагу. — Воды, — попросил он хрипло. Джисон уже протягивал стакан — он предусмотрительно оставил его на тумбочке. Минхо сделал несколько жадных глотков, проливая на подбородок, и откинулся на подушку, тяжело дыша. — Что тебе снилось? — осторожно спросил Джисон. Минхо помотал головой, зажмурившись. — Он. Опять. Бил меня. Я не мог пошевелиться. Не мог закричать. А ты стоял рядом и смотрел. Смотрел и не двигался. Последние слова прозвучали так горько, так обречённо, что Джисону показалось, будто ему в грудь воткнули нож. — Прости, — прошептал он, хотя понимал, что извиняться за сны бессмысленно. — Я бы никогда… — Я знаю, — перебил Минхо. — Всё, что было в том кошмаре — ты бы никогда так не поступил. Просто мой мозг… он ищет самые страшные картинки. И показывает их мне. Он замолчал, прикрыв глаза. Джисон лежал рядом, не решаясь прикоснуться, боясь спровоцировать новую волну паники. Просто был рядом — тёплый, живой, дышащий. Через полчаса дыхание Минхо снова стало ровным. Джисон выдохнул, уже собираясь провалиться в спасительное забытьё, как вдруг Минхо дёрнулся, резко сел на кровати и, зажимая рот рукой, рванул в ванную. Джисон рванул следом. Он успел как раз вовремя — Минхо стоял на коленях перед унитазом, и его выворачивало наизнанку. Судороги сотрясали худые плечи, пальцы судорожно вцепились в холодный фарфор. — Минхо! — Джисон упал рядом на колени, не обращая внимания на холодный кафель, откинул волосы с его лица, придержал за плечи, чтобы омега не упал. — Уйди… — прохрипел Минхо между позывами. — Не смотри… — Я никуда не уйду, — твёрдо сказал Джисон, одной рукой придерживая его, другой набирая в ладонь холодную воду, чтобы смочить затылок. — Дыши глубже. Всё пройдёт. Минхо вырвало ещё раз, потом ещё. Желудок, пустой после всего пережитого, извергал только жёлчь и воду. Джисон гладил его по спине, шептал что-то успокаивающее, смывал за ним, снова набирал воду в ладони, чтобы остудить пылающую кожу. Наконец спазмы прекратились. Минхо обмяк, повиснув на руках Джисона, тяжело дыша. Тот помог ему подняться, подвёл к раковине, подал зубную щётку с пастой. — Прополощи рот и почисти зубы, станет легче. Минхо послушно почистил, сплюнул, прополоскал рот. В зеркале отражалось его лицо — зелёное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами. — Пойдём, — Джисон обнял его за талию, повёл обратно в спальню. Уложил в кровать, укрыл одеялом, сам лёг рядом. — Прости, — прошептал Минхо. — Я тебя разбудил. — Спи, — беззлобно ответил Джисон, прижимая его к себе. — А если опять… — Я здесь. Если опять — я рядом. Спи. Минхо закрыл глаза, прижимаясь к его груди. Джисон гладил его по голове, по спине, пока дыхание омеги снова не выровнялось. Прошёл час. Может, полтора. Джисон уже начал проваливаться в сон, когда Минхо снова дёрнулся. — Нет… — выдох он. — Не надо… пожалуйста… — Минхо, — Джисон осторожно коснулся его плеча. — Проснись. Минхо распахнул глаза, дико озираясь. Увидел Джисона — и выдохнул. — Опять он? Минхо кивнул, растирая лицо ладонями. — Дай воды. Джисон подал стакан. Минхо выпил, поставил на тумбочку и тут же, резко подавшись вперёд, зажал рот рукой. — Опять? — Джисон уже поднимался. Минхо кивнул, чувствуя, как к горлу подкатывает новая волна тошноты. Ванная снова приняла их — Минхо на коленях, Джисон рядом, с холодной водой и успокаивающим шёпотом. — Это нервы, — выдохнул Минхо между приступами. — Просто нервы. Со мной бывает. После сильного стресса. — Знаю, — Джисон гладил его по спине. — Сейчас пройдёт. Прошло. Минхо снова почистил зубы, снова позволил уложить себя в кровать. — Джисон? — Да, Минхо? — Может, тебе лечь в гостиной? Ты не выспишься. — Заткнись и спи, — повторил Джисон. — Я никуда не пойду. Минхо слабо улыбнулся в темноте и провалился в сон. В эту ночь он просыпался ещё четыре раза. От кошмаров. От тошноты. Просто от липкого, всепоглощающего ужаса, который накатывал волнами, стоило только закрыть глаза. И каждый раз Джисон был рядом. Будил его, если видел, что кошмар слишком силён. Держал за волосы, когда рвало. Подавал воду. Гладил по спине. Укрывал одеялом. Шептал, что всё будет хорошо. К пяти утра Минхо вымотался настолько, что провалился в глубокий, чёрный сон без сновидений. Джисон ещё долго лежал рядом, глядя в потолок, прислушиваясь к его дыханию, готовый вскочить в любую секунду. Где-то в половине седьмого Минхо заворочался снова. Джисон мгновенно напрягся, но омега не проснулся — просто перевернулся на другой бок, прижимаясь к нему сильнее, и затих. Джисон осторожно поцеловал его в макушку. Солнце уже давно поднялось, когда Минхо наконец открыл глаза. Свет пробивался сквозь плотные шторы, рисуя на потолке мягкие золотистые полосы. Он моргнул, пытаясь понять, где находится и который час. Тело было ватным, тяжёлым, будто его выжали. Каждая мышца ныла, веки опухли и жгло, в горле саднило после ночных приступов рвоты. Он повернул голову. Подушка Джисона была пуста, но на ней ещё осталась вмятина, а простыни хранили его тепло. А потом воспоминания нахлынули — резко и  безжалостно. Душ. Его крики. То, как он бил кулаками по полу. Как говорил, что хочет умереть. Как рыдал на груди у Джисона, размазывая слёзы и сопли. Как его рвало, а Джисон держал его за волосы и шептал, что всё будет хорошо. Минхо зажмурился, чувствуя, как к лицу приливает жар. Боже. Он никогда в жизни не позволял себе такого. Никогда. Даже когда умерли родители, он держался — плакал, да, но чтобы так… чтобы кричать, биться в истерике, признаваться в самых тёмных мыслях… Он всегда был сильным. Всегда держал удар. Всегда справлялся сам. А вчера он развалился на куски. Перед Джисоном. — Блять, — прошептал он, закрывая лицо ладонями. — Блять, блять, блять… Стыд накрыл с головой, вытесняя даже остатки страха. Как он теперь посмотрит ему в глаза? Что скажет? «Прости, что вывалил на тебя всё это дерьмо»? «Прости, что заставил держать меня, пока меня выворачивало наизнанку»? «Прости, что оказался таким сломанным»? Он сел на кровати, поморщившись от боли в затёкшей шее. Футболка Джисона, в которой он спал, съехала с одного плеча, обнажая бледную кожу. Минхо посмотрел на свои руки — костяшки были содраны, обработаны и стянуты бинтами. Джисон сделал это. Ночью. Пока он спал. Из кухни доносились тихие звуки — звяканье посуды, шипение чего-то на плите, шаги. Запах — лёгкий, уютный, куриный бульон с зеленью — щекотал ноздри. Минхо глубоко вздохнул, собираясь с духом. Неловко до скрежета зубов, но прятаться в спальне весь день нельзя. Он встал, натянул футболку пониже, пригладил рукой спутанные волосы и, стараясь ступать бесшумно, вышел в коридор. Джисон стоял у плиты. На нём были только домашние штаны, свет падал на его голую спину, играя на мышцах, и Минхо замер в дверях, не в силах отвести взгляд. Он помешивал что-то в маленькой кастрюльке, рядом на столешнице дымилась кружка с чаем. — Проснулся? — спросил Джисон, не оборачиваясь. — Как ты? — Откуда ты… — Минхо запнулся. — Я услышал, как ты встал с кровати. Минхо промолчал, чувствуя, как щёки заливает краска. Джисон наконец обернулся, и в его взгляде не было ни осуждения, ни жалости. Только усталая, тёплая нежность, от которой у Минхо защипало в носу. — Иди сюда, — Джисон протянул руку. — Садись. Я сейчас покормлю тебя бульоном. Лёгким, твой желудок его примет. Минхо не двинулся с места. Он стоял в проёме, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на мужа. Футболка сбилась, оголяя ключицу, ноги дрожали от слабости, но взгляд был ясным — и полным стыда. — Джисон, я… — начал он и запнулся. — Что? — Прости меня, — выпалил Минхо, чувствуя, как к глазам подступают новые слёзы. — За прошлую ночь. За эту истерику. За всё, что я наговорил. Я… я не должен был так себя вести. Я не имел права на тебя это вываливать. Джисон медленно выключил плиту, отставил кастрюлю в сторону и шагнул к нему. — Не смей, — сказал он тихо, но твёрдо. — Не смей извиняться за то, что тебе было больно. За то, что ты наконец перестал держать всё в себе. — Но я… я никогда так не делал, — Минхо отвёл взгляд, не в силах смотреть в эти понимающие глаза. — Никогда не позволял себе так… разваливаться. Я всегда был сильным. Всегда держался. А вчера… я вёл себя как ребёнок. Кричал, бился в истерике, говорил такие вещи… — Ты вёл себя как живой человек, — перебил Джисон. Он подошёл вплотную и осторожно, боясь спугнуть, обнял Минхо за талию. Притянул к себе, прижимая всем телом. Минхо уткнулся носом в его плечо — такое тёплое, пахнущее им — и судорожно выдохнул. — Тш-ш-ш, — Джисон начал медленно покачивать его, едва заметно, создавая убаюкивающий ритм. Одна его рука гладила Минхо по спине — длинными, успокаивающими движениями от лопаток до поясницы. Другая перебирала спутанные волосы на затылке. — Ты имеешь право на слабость, Минхо. Ты имеешь право на боль. Ты имеешь право не держать удар двадцать четыре на семь, триста шестьдесят пять дней в году. Он поцеловал его в макушку — мягко, бережно, задержав губы на несколько секунд. — Я горжусь тобой, — прошептал Джисон в его волосы. — Не за то, что ты сильный. А за то, что ты позволил себе быть слабым. Со мной. Ты доверился мне. Это… это для меня значит больше, чем ты можешь представить. Минхо всхлипнул, прижимаясь к нему крепче. Руки сами обхватили голую спину Джисона, пальцы вцепились в кожу, словно боялись, что он исчезнет. — Я так стыжусь этого, — прошептал он. — Того, что ты видел меня таким. Того, что я наговорил. Особенно… особенно про то, что хочу умереть. — Я рад, что ты сказал это, — Джисон продолжал гладить его по спине, по голове, укачивать, как ребёнка. — Рад, что я знаю. Потому что теперь мы можем с этим работать. Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза Минхо. — Я хочу, чтобы ты кое-что понял. Я долго думал об этом. Всю ночь, пока ты спал, я сидел и думал. Мы оба сломаны, Минхо. Я — своей работой. Ты — своей болью, своими потерями, своим одиночеством. Мы оба несём этот груз. И я хочу, чтобы мы пошли к специалисту. Минхо моргнул, пытаясь осмыслить его слова. — К какому специалисту? — К психологу, — Джисон говорил серьёзно. — Я думал, что нам нужна семейная терапия. Чтобы научиться снова разговаривать, слышать друг друга. Но после этой ночи я понял — нам обоим нужна помощь. Личная. Особенно тебе, Минхо. С твоими мыслями… Голос его дрогнул, но он справился. — Я не могу потерять тебя. Не могу. И если для того, чтобы ты остался здесь, со мной, нам нужен психолог — значит, мы идём к психологу. Хоть к одному, хоть к десяти. Я найду самых лучших. Я заплачу любые деньги. Я буду сидеть в приёмной каждый сеанс, если ты захочешь. Или буду заходить с тобой, если разрешишь. Всё, что угодно, лишь бы ты не оставался один со своей болью. Минхо смотрел на него и видел — за этой решимостью стоял настоящий страх. Джисон боялся. Боялся за него так же сильно, как Минхо боялся всего остального мира. — Ты серьёзно? — выдохнул он. — Никогда не был серьёзнее, — Джисон коснулся лбом его лба. — Я люблю тебя, Минхо. Я хочу состариться с тобой. Хочу смотреть, как ты танцуешь, даже когда нам будет по семьдесят, и ты будешь жаловаться на больные колени. Хочу просыпаться с тобой каждое утро. Хочу, чтобы ты был счастлив. По-настоящему счастлив. Не притворялся, а был. И если для этого нам нужна помощь — мы её получим. Минхо молчал долгую минуту. Потом кивнул — едва заметно, неуверенно. — Хорошо, — прошептал он. — Я… я попробую. — Не попробуешь. Сделаешь, — мягко поправил Джисон. — Мы сделаем вместе. Он поцеловал его ещё раз — в висок, в щёку, в уголок губ. — А теперь садись и ешь. Тебе нужно восстановить силы. У тебя сегодня занятия, ты говорил. Минхо вздрогнул, вспомнив. — Да. Два урока. Младшая группа и средняя. Я не могу их отменить — фестиваль через две недели. — Я отвезу тебя, — перебил Джисон, усаживая его за барную стойку. — И не уеду, пока ты не зайдёшь внутрь. Буду ждать снаружи весь урок, если нужно. — Джисон, у тебя работа и я уверен, что ты едва ли спал ночью… — Работа подождёт, а поспать я могу после того, как ты будешь дома после студии, — он поставил перед Минхо тарелку с дымящимся бульоном — золотистым, прозрачным, с тонкими ниточками зелени и редких овощей. Рядом появилась кружка с тёплым чаем. — Ешь. Минхо послушно взял ложку. Бульон пах так уютно, так по-домашнему, что к горлу снова подступили слёзы. Он сделал глоток. Тёплая жидкость обволокла саднящее горло, разлилась приятным теплом в пустом желудке. — Вкусно, — выдохнул он. — Рецепт твоей мамы, — Джисон сел напротив со своей кружкой кофе. — Она научила меня его готовить когда ты отравился, а я так переживал, что не мог даже нарезать овощи, потому что я боялся, что тебе станет хуже и меня не будет рядом. Минхо кивнул, продолжая есть. Его мозг отказывался реагировать на триггеры, в данном случае на слова о том, что рецепт бульона принадлежал маме Минхо. Когда тарелка опустела, Джисон забрал её, убрал в посудомойку и повернулся к Минхо. — Иди одевайся. Я быстро соберусь. — Ты правда поедешь со мной? — спросил Минхо, всё ещё не веря. — Правда. И буду ждать. Минхо кивнул и побрёл в спальню. Одеваться было лень, тело всё ещё ныло, но мысль о том, что Джисон будет ждать его внизу, согревала. Через двадцать минут они уже спускались в лифте. Минхо молчал, глядя на мелькающие цифры этажей, пока не почувствовал, как тёплая ладонь Джисона накрывает его руку. Сжала — крепко, ободряюще. Машина остановилась прямо у входа в студию. Джисон вышел первым, открыл дверь, подал руку, помогая выбраться. Минхо стоял на тротуаре, чувствуя, как утреннее солнце греет лицо, и не решался сделать шаг. — Я зайду, — сказал Джисон, заметив его колебания. — Провожу до раздевалки. — Не надо, — Минхо покачал головой. — Я сам. Ты и так… Ты и так сделал достаточно. Джисон смотрел на него, и в его взгляде читалась борьба — между желанием защитить и необходимостью дать пространство. — Хорошо, — сказал он наконец. — Но я останусь здесь. Буду сидеть в машине, пока у тебя уроки. Если что-то случится — сразу звони. Если станет плохо — звони. Если просто захочешь услышать мой голос — звони. Я приеду через пять минут. Минхо кивнул, чувствуя, как от этой заботы сжимается сердце. — Спасибо, — прошептал он. — Не за что, — Джисон шагнул к нему, быстро, но бережно поцеловал в губы. — Иди. Я здесь. Минхо развернулся и пошёл к стеклянным дверям. У самого входа он обернулся — Джисон стоял у машины, прислонившись к капоту, и смотрел ему вслед. Он помахал рукой, и Минхо, поймав себя на слабой улыбке, шагнул внутрь. В холле его встретила Рюджин. Она сидела за стойкой ресепшена, листая какие-то бумаги, и подняла голову на звук открывающейся двери. — Минхо? — её лицо вытянулось, когда она его увидела. — Ты чего такой бледный? Заболел? — Нет, всё нормально, — Минхо попытался улыбнуться, но улыбка вышла вялой. — Просто не выспался. Плохая ночь. Рюджин встала, подошла ближе, всматриваясь в его лицо. Под глазами залегли тени, губы потрескались, кожа имела нездоровый сероватый оттенок. — Плохая ночь — это мягко сказано, — покачала она головой. — Ты выглядишь так, будто неделю не спал. Может, мне прикрыть твои уроки? Феликс справится с младшей группой, а среднюю можем отдать Бомгю. — Нет, — перебил Минхо. — Не надо. Фестиваль скоро, я не собираюсь никого подводить. — Уверен? — Да. Рюджин вздохнула, но спорить не стала. — Ладно. Но если что — сразу говори. Договорились? — Договорились. Минхо прошёл в раздевалку, переоделся в свободные чёрные штаны и мягкую футболку. В зеркале отражалось его лицо — осунувшееся, с тёмными кругами, с искусанными губами. Он провёл рукой по волосам, пытаясь придать им приличный вид, и вышел в зал. Дети уже собирались. Третий зал, где обычно занималась младшая группа, гудел от смеха и топота. Минхо вошёл, хлопнул в ладоши, привлекая внимание. — Так, ребята, все сюда! Начинаем разминку. Дети выстроились в ряд — Соми, Хэджун, ещё десять малышей от шести до девяти лет. Они смотрели на него с привычным обожанием, и от этого взгляда на душе стало чуть теплее. — Сегодня отрабатываем финальную часть танца, — Минхо включил музыку — знакомый весёлый трек, под который дети всегда оживлялись. — Соми, ты встаёшь в первую линию, справа. Хэджун — слева. Хиён вторая линия справа, Хёнджу, Хэин, Ыну рядом. Остальные — за ними. Занятие началось. Минхо показывал движения, поправлял, подбадривал. Тело слушалось плохо — ныла спина, подташнивало, в глазах иногда темнело, если он слишком резво поворачивался. Но он держался. Улыбался, шутил, хвалил. — Молодец, Соми! Локти мягче, да, вот так! — Хэджун, колени выше! Ты у нас главный в первой линии, вот так, голову прямо! Дети старались. К середине урока Минхо даже забыл о своём состоянии — настолько увлёкся процессом, видя, как у них получается, как они растут. Когда прозвучал финальный аккорд, он захлопал громче всех. — Отлично! Вы сегодня просто звёзды! Собираем вещи, через пять минут встречаем родителей с улыбкой и рассказами о ваших успехах в холле. Дети радостно загомонили, разбегаясь по углам за своими рюкзаками и сменкой. Минхо присел на скамейку у стены, прикрыв глаза. Голова кружилась, но он списывал это на усталость. Через несколько минут в зал начали заходить родители. Минхо встал, приветствуя каждого, отвечая на вопросы, хваля детей. Всё шло хорошо, пока в дверях не появилась женщина в дорогой шубе — мама одного из новеньких учеников, мальчика по имени Ёнсон. — Учитель Ли, — начала она с порога, и в её голосе сразу послышались металлические нотки. — Можно Вас на минуту? Минхо подошёл, стараясь сохранять вежливую улыбку. — Да, конечно. Слушаю. — Я хочу поговорить о позиции моего сына в танце, — женщина говорила громко, привлекая внимание остальных родителей. — Почему Ёнсон стоит в последней линии? Он расстроен, он приходит домой и плачет, что его не замечают. Вы его не хвалите, не ставите в центр. Это возмутительно! Минхо глубоко вздохнул, стараясь сохранять спокойствие. — Понимаете, госпожа Кан, на фестивале важно, чтобы танец смотрелся гармонично. Ёнсон занимается всего месяц, а дети в первой линии ходят ко мне уже год и больше. У них больше опыта, они увереннее держатся на сцене. Если я поставлю Ёнсона вперёд, он может растеряться, сбиться, и это испортит номер для всех. — Испортит номер? — голос женщины взлетел на октаву. — Вы что, намекаете, что мой сын плохо танцует? — Я не намекаю, я объясняю объективные причины, — Минхо чувствовал, как начинает болеть голова, как к горлу подступает тошнота. — Ёнсон талантливый мальчик, но ему нужно ещё немного позаниматься, чтобы… — Чтобы что? Чтобы Вы его заметили? — перебила женщина, подходя ближе. — Я плачу Вам деньги! Я привожу его сюда четыре раза в неделю! А в ответ получаю только то, что моего ребёнка ставят в последний ряд, как какого-то… как какого-то неудачника! — Госпожа Кан! На каких основаниях вы говорите, что дети, танцующие в последнем ряду — неудачники? — встряла мама одного из детей, который так же пока что танцевал в последней линии. — Никто не называл Вашего ребёнка неудачником, — Минхо сжал кулаки, стараясь не повышать голос. Родители вокруг зашептались, дети притихли, наблюдая за сценой. — Я просто объясняю, что в танцевальном номере есть своя система, и она строится на навыках, а не на желаниях родителей. — Навыках? — женщина рассмеялась — неприятно, надрывно. — Вы сами последнее время ведёте себя непрофессионально! Мой сын жалуется, что Вы опаздываете на уроки! Что... что Вы кричите на детей, когда они просто хотят повеселиться! Вы хреновый учитель, Ли Минхо! Деньги дерёте, а работать не умеете! В зале повисла тишина. Минхо смотрел на неё, чувствуя, как земля уходит из-под ног. В ушах зашумело, перед глазами поплыли тёмные пятна. — Госпожа Кан, — начал он, пытаясь говорить ровно, но голос предательски дрогнул. — Что касается крика — я никогда не кричу на детей, я делаю замечания, когда они отвлекаются и сбивают других. Я могу быть строгим, когда это необходимо для дисциплины, но я никогда не позволяю себе повышать голос без причины. Это часть учебного процесса. Это выработка дисциплины, она важна в любом коллективе, а особенно в творческих проявлениях, как например в танцах, ведь отсутствие дисциплины может мешать процессу. Что касается опозданий — за последний месяц я опоздал один раз, на пять минут, и предупредил об этом администрацию заранее. И если ваш сын жалуется, что я не даю им веселиться — возможно, он путает весёлое времяпрепровождение с учебным процессом. Мы здесь не для того, чтобы играть, а для того, чтобы учиться танцевать. Минхо сделал глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в руках. Голова кружилась всё сильнее, к горлу подкатывала знакомая тошнота. Только не сейчас, только не здесь, только не при всех... — Часть процесса? — взвизгнула женщина. — Вы просто прикрываете свою некомпетентность! Мой ребёнок достоин лучшего, чем какой-то танцор, который не смог пробиться на сцену и теперь учит детей! — Госпожа Кан, — вмешалась Рюджин, выходя из-за стойки. — Давайте успокоимся и поговорим в отдельном кабинете. Не нужно при детях... — А я не собираюсь успокаиваться! — женщина отмахнулась от неё, как от назойливой мухи. — Я хочу, чтобы этот горе-учитель объяснил всем, почему он так плохо работает! Почему он ставит моего ребёнка в угол! Почему он не выполняет свои обязанности! Минхо чувствовал, как темнеет в глазах, как пол начинает уходить из-под ног. Он попытался схватиться за стену, но промахнулся. Дальше Минхо не слышал. Шум в ушах усилился, превратившись в оглушительный звон. Пятна перед глазами слились в сплошную черноту. Он почувствовал, как подкашиваются ноги, как тело перестаёт слушаться. — Госпожа Кан... — выдохнул он, и это было последнее, что он сказал, прежде чем мир вокруг резко погас. Он не слышал, как вскрикнула Рюджин. Не видел, как побелели лица родителей. Не чувствовал, как его падающее тело кто-то подхватил, не давая удариться головой об пол. Только темнота. Глубокая, тёплая, спасительная темнота.