Ведьмак, Вампир и Вино.

«Наша кровь стоит меньше, чем вино»

***

Смиренно подкрадывалась поздняя осень к Туссенту — медленно, будто смакуя право вторгаться в солнечное княжество. И если на севере она уже вовсю лютовала: безжалостно срывала листья и тащила по полям запах гниющей ботвы и мокрых дорог, то в Туссенте же всё так же благоухало, словно время не имело здесь власти. Сады по-прежнему утопали в цветах, лишь летняя пестрота уступила место густым краскам осени — золоту, багрянцу и тёмной меди виноградников. Всё вокруг казалось до раздражения безмятежным, приторно прекрасным, будто само княжество упрямо отказывалось замечать, сколько крови успело впитать в себя за последние годы. И лишь Белый Волк да едва уловимый шёпот о недавних бедах, ещё не до конца затихший среди восстановленных стен и мирных улиц, нарушали эту тщательно оберегаемую Геральт сидел на скамье под виноградной шпалерой у самых стен Корво Бьянко. Смотрел поверх холмов, уже начинавших золотиться под дыханием осени, и задумчиво почёсывал старый шрам над бровью. Солнце всё ещё грело по-летнему щедро, а ведьмак, не видевший причин спорить с хорошей погодой и добрым вином, позволял себе редкую роскошь безделья. Рядом, на дубовом бочонке, служившем вместо садовой тумбы, стояла кружка «Эст Эстра» — мягкого, фруктового вина с едва уловимой кислинкой. По какой-то причине он так и не допил её, хотя обычно подобной расточительности за собой не замечал. — Старею, — буркнул ведьмак самому себе. — Раньше вино успевало кончиться раньше, чем выветриться. Яблоня скрипнула где‑то на склоне, птица звонко чирикнула, в кустах пробежал отряд маленьких ящериц — друг за дружкой, будто муравьиная цепь. Жизнь текла неспешно, вязко, с минимумом чудовищ и максимумом бытовых хлопот. Ничего особенного: просто ведьмак, которому однажды выдали поместье и вместе с ним — билет на пенсию. Седой лениво прищурился, окинув взглядом стройные ряды виноградников, уходившие к подножию холмов, и задержался на молодых яблонях, высаженных здесь по его просьбе. «Осесть, — думал он. — Интересное словечко. Осесть. Как грязь на сапогах. Как накипь в котле. Как… ведьмак в винодельне». Мысль показалась настолько же нелепой, насколько и притягательной. Просыпаться в одной и той же постели. Знать наизусть каждый сорт винограда, растущий на собственной земле; Спорить с Варнава-Базилем уже не о том, где свил гнездо очередной грифон, а о том, с какой стороны дома прохудилась черепичная крыша — над кухней или всё-таки над гостевыми покоями; Не скакать по Континенту от одного заказа к другому, а выбираться на главный рынок лишь за кое-каким сырьём, хорошим сыром и ещё одной бутылкой вина, которая, разумеется, окажется ничуть не хуже предыдущей. — Ха, - Ведьмак провёл пальцем по шероховатому краю кружки и криво усмехнулся. — Скоро, чего доброго, начну брюзжать о погоде и урожае. Тогда останется только выбрать деревню, где меня согласятся терпеть в качестве старосты. Он уже поднял кружку, собираясь сделать глоток, когда воздух перед ним едва заметно дрогнул. Сначала — словно раскалённое марево над дорогой в летний полдень. Затем колебания стали сильнее, отозвавшись в ушах знакомым до неприятного свистом, а следом потянуло озоном. Портал. Зараза... Над виноградной шпалерой вспыхнуло бледное сияние, быстро налившееся глубокими бирюзовыми и сапфировыми оттенками. Свет закрутился в стремительный вихрь, на мгновение разорвал пространство и так же внезапно схлопнулся, оставив на садовой дорожке стройную фигуру, облачённую во всё чёрное. Судя по одежде, незваная гостья либо прибыла из мест куда менее гостеприимных, чем Туссент, либо вовсе не замечала, какая нынче стояла погода. — Ого, — сказал Геральт, отпуская кружку обратно на бочонок. — Смотри‑ка, урожай в этом году и правда богатый. — Очень смешно, — фыркнула Цири, стряхивая с мехового плаща серебристую пыль, осевшую после портала, то ли существовавшую лишь в её воображении. — Еле прицелилась, чтобы не в погребе оказаться! А ты сидишь тут, будто всю жизнь только и делал, что сторожил виноградники, как пугало. И шутишь, между прочим, всё так же скверно. Ведьмака годы, казалось, лишь обтесали ещё сильнее, добавив к старым шрамам новые и чуть глубже обозначив морщины. Цириллу же время не обтесало — оно её изменило. Не резко — так меняется хорошее вино, которому позволили ещё несколько лет провести в прохладной тишине погреба. В её движениях по-прежнему угадывалась та самая стремительная, нетерпеливая девчонка, готовая сорваться с места прежде, чем успеет закончиться разговор. Но прежняя угловатая порывистость исчезла, уступив место спокойной уверенности человека, давно привыкшего полагаться лишь на себя. Даже осанка стала иной. Перед Геральтом стояла уже не потерянная княжна из Цинтры и не воспитанница Каэр Морхена, а взрослая ведьмачка — его Цири, родная до боли и оттого ещё упрямее в своём стремлении идти собственной дорогой. Он и сам не понял, в какой миг поднялся со скамьи. Просто в следующее мгновение уже оказался рядом, крепко обняв её, так что на поясе тихо скрипнула пряжка. — Полегче, — рассмеялась Цири, не делая ни малейшей попытки высвободиться и лишь крепче обнимая его в ответ.— Я, конечно, крепкая ведьмачка, но не настолько же. — Два года... — тихо сказал он ей в волосы. — Цири. — Знаю, — улыбнулась она одними уголками губ. — Я тоже скучала. Объятия они разомкнули не сразу. Лишь отступив на шаг, Цири неторопливо огляделась. Белёные стены Корво Бьянко, виноградные шпалеры, ухоженный сад, молодые яблони, ровные ряды лоз, конюшня, где мирно переступала копытами Плотва. По двору с привычно деловым видом сновал Фоулти, что-то втолковывая работникам и то и дело указывая рукой то на бочки, то на виноградники. Всё это она уже видела прежде. Но теперь смотрела иначе — внимательнее, будто впервые по-настоящему понимая, что это место перестало быть для Геральта временным пристанищем. Оно стало его домом. — Ты правда здесь осел, — констатировала она. — Пока что да. — И как? Не чешутся ноги? Не зовёт дорога, а заказчики с мешками крон? Геральт лишь неопределённо пожал плечами. То ли действительно успел привыкнуть к этой жизни, то ли просто слишком долго убеждал себя, что привык. — Иногда тянет, — признался ведьмак. — Тогда седлаю Плотву, нахожу какую-нибудь дрянь, избавляю от неё очередную деревню, долго препираюсь из-за награды... А возвращаюсь сюда — и всякий раз понимаю, что дома всё-таки лучше. Цири невольно улыбнулась. По редким письмам Геральта она знала, что Туссент давно уже перестал быть тем краем, где чудовища хозяйничали безнаказанно. Большинство напастей брали на себя местные рыцари. Не всегда успешно, разумеется, и тогда вспоминали о ведьмаке. Но случалось это куда реже, чем прежде. — Кто бы мог подумать, — лукаво протянула она. — Белый Волк наконец пустил корни — Не преувеличивай, — хмыкнул тот. — Это возраст, Геральт. — Это здравый смысл. — Конечно. Все старики так говорят. Ведьмак только фыркнул, отмахнулся от неё и кивнул в сторону сада. — Пойдём. Раз уж добралась до Корво Бьянко, придётся устроить тебе обход моих владений. Заодно сама увидишь, как тут всё стало уныло и прилично. — Уныло и прилично — это про тебя? Похоже, мир и впрямь перевернулся. Они неспешно двинулись по садовой дорожке, минуя грядки с лекарственными травами, аккуратно подстриженные кусты и тяжёлые виноградные лозы, склонившиеся под налившимися гроздьями. Солнце всё ещё грело по-летнему ласково, но в воздухе уже чувствовалось едва уловимое дыхание осени — той короткой поры, когда тепло ещё не отступило, однако природа уже начала прощаться с летом. — Ну, выкладывай, — сказал Геральт. — Не поверю, что ты проделала такой путь только ради моего вина. Хотя, если решила заодно расправиться с запасами боклерского сыра, возражать не стану. — Я, между прочим, всегда ем сыр и запиваю вином только по делу, — с самым серьёзным видом ответила Цири. — Но да, новости есть. Из Велена. Улыбка на лице ведьмака угасла почти незаметно: Велен редко приносил хорошие вести. — Неужто барон объявился? — спросил он. — Или опять какое-нибудь чудовище? Велена без них, кажется, вовсе не бывает. — С чудовищами там теперь поспокойнее, — кивнула Цири. — Во многом благодаря тебе. А вот барон и правда вернулся. Помнишь его жену, Анну? Ведьмак отвёл взгляд. — Сложно забыть. — Так вот. Нашли там одного чародея… ну, почти чародея, скорее знахаря с амбициями. Он взялся ей помочь. Долго шаманил, бубнил, проводил какие‑то свои ритуалы. И, что удивительно, — Цири улыбнулась краем губ, — помог. Геральт приподнял бровь. — Привёл её в чувство? — Настолько, насколько вообще возможно после всего, что с ней было. Барон… — Цири чуть помедлила. — Барон будто помолодел. Не в лице — в глазах. Бегает за ней, ухаживает, терпеливый стал, не выпивает уже так, как раньше. Кажется, решил всерьёз быть ей хорошим мужем. Ведьмак остановился возле молодой яблони, машинально скрестив руки на груди и прислонившись плечом к стволу. Несколько мгновений он молчал, словно перебирая в памяти всё, что когда-то видел в Кривоуховых топях. — Хм. Кто бы мог подумать, — медленно проговорил он. — Из него, выходит, всё‑таки можно было вытрясти человека. — Можно, когда очень хочется искупить вину, — отозвалась Цири. — За всё, что он ей сделал. И за то, что сделал с дочкой. — Твоя правда. А с Тамарой как? Она протяжно вздохнула, подбирая слова. — Тут всё сложнее. Отношения натянутые. Барон вроде бы и рад её видеть, и боится. Она вроде бы и не ненавидит его так, как раньше, но… знаешь, когда между людьми слишком много всего произошло, иногда меньшее, что они могут друг другу подарить, — это вежливая дистанция. Геральт, слушая её вполуха, протянул руку к ближайшей ветке и сорвал налившееся яблоко. Покрутил его в пальцах, разглядывая гладкую кожицу, будто решал что-то куда более важное, чем разговор. — Если они хотя бы научились не причинять друг другу боль при каждой встрече, — сказал он наконец, — это уже немало. — Я ему именно это и сказала, — кивнула Цири. — Он даже рассмеялся. Не насмешливо, а по-настоящему. И спросил, где это я набралась такой мудрости. — И что ответила? — Что знаю одного седого ведьмака, который постоянно говорит правильные вещи, и всё равно умудряется постоянно вляпываться в неприятности. Геральт хмыкнул, но по‑доброму. — Не представляю, о ком речь... — Разумеется, — с самым невинным видом согласилась Цири. А затем с той же невозмутимостью забрала яблоко из его руки — будто оно с самого начала принадлежало ей, а ведьмак просто временно удерживал его по недоразумению. Они неспешно двинулись дальше по садовым дорожкам. Корво Бьянко словно жило своей тихой, размеренной жизнью: воздух был наполнен запахом спелых яблок и трав, где-то вдали негромко переговаривалась прислуга, а ветер едва шевелил листья над головой. Цири то и дело замедляла шаг — проводила ладонью по грубой коре яблонь, задерживалась возле цветущих кустов, заглядывала под раскидистые ветви с тем странным выражением, будто всё ещё не до конца верила, что такие места действительно существуют. Что мир способен быть не только дорогами, холодными ночёвками и следами чужой крови. Последние месяцы она провела совсем в других краях. В Новиграде уже хозяйничала непогода, а кое-где вместо привычного осеннего дождя с неба срывался первый снег. Слишком рано. Настолько, что даже невольно вспоминалась Дикая Охота и её ледяной след... На фоне тёплого Туссента весь север казался другой стороной мира — землёй, которую медленно затягивала стылая хватка ветров и морозов. — Красиво здесь, — тихо признала Цири, вдыхая свежий ветер и все возможные ароматы. Геральт покосился на неё и едва заметно усмехнулся. — Не настолько, чтобы забывать о природе, — сказал он. — Дожди тут тоже случаются. И немало. Иначе ни виноград, ни оливы долго бы не протянули. Он словно специально разрушил маленькую иллюзию, но ведьмачка лишь улыбнулась. Наверное, потому что знала: Геральт всегда делал именно так. Стоило миру показаться слишком хорошим, как он обязательно напоминал, что где-то рядом всё ещё есть грязь, холод и неприятности. — А ещё, — сказала она спустя пару минут, хрустя яблоком, — я слышала, что сюда приехал один умелец. — Умелец? — Мастер по игрушкам. Делает их из дерева. Говорят, настоящий художник. В Велене одной девочке он починил старую куклу — так, что та снова выглядела почти как живая, новенькая совсем. Геральт нахмурился, перебирая в памяти обрывки услышанного. — Что-то слышал, — признался он. — Хотя больше похоже на обычные разговоры у корчмы. В Туссенте ведь любят добавить немного чудес к любой истории. Ведьмак скосил на неё внимательный и очень скептический взгляд. — «Как живая» — плохая формулировка, — заметил Геральт. — Обычно после таких слов у ведьмаков появляется работа. — Да нет, в хорошем смысле, — засмеялась Цирилла. — Руки‑ноги на месте, не кусается, по ночам не поёт молитвы на непонятном языке. Просто старая игрушка, которую кто-то очень любил, снова стала красивой. Они свернули к арке, за которой начиналась тропинка вниз, к дороге в сторону Боклера. — Я подумала, — продолжила Цири, — раз уж я здесь… может, сходим в город? Посмотрим рынок, найдём этого вашего мастера игрушек. Ты покажешь мне Туссент таким, каким его видят обычные люди. А то в прошлый раз я почти ничего не успела увидеть. Она улыбнулась. — Знаешь, спасение мира довольно сильно мешает любоваться достопримечательностями. — «Вашего», — передразнил он. — Я тут, между прочим, тоже ещё не до конца местный. Но в город сходить можно. Заодно проверю, не подняли ли опять налоги на вино. — Вот видишь, — Цири посмотрела на него с притворным ужасом. — Началось! Сначала проверка винных налогов, потом членство в союзе виноделов, потом жалобы на качество урожая и разговоры о том, что молодёжь больше не умеет правильно хранить бочки... Геральт только фыркнул. — До такого я ещё не дошёл. Хотя, если честно, иногда и сам уже не был уверен. Он уже собирался что-то ответить, когда где-то на самом дне сознания шевельнулось знакомое чувство. Не страх — до страха было ещё далеко. Лишь едва уловимое напряжение, словно воздух вокруг на мгновение стал плотнее. Это не было следствием портала. Не магией, не переменой погоды и не случайным ознобом от осеннего ветра. Что-то другое. То самое древнее, выработанное годами охоты ощущение, которое появлялось задолго до того, как разум успевал понять причину. Ведьмачье чутьё. Старое, упрямое, ни разу не исчезавшее за годы, сколько бы спокойных дней ни прошло. Оно не объясняло, что именно случилось. Лишь предупреждало. Геральт нахмурился. Неладное. Сад оставался прежним — тихим, ухоженным, почти безмятежным. Но стоило выйти за пределы винодельник, как становилось ясно: далеко не весь мир разделял это спокойствие. Уже несколько недель до усадьбы доносились обрывки разговоров и случайные слухи. В Боклере и ближайших деревнях находили тела. Не рыцарей, не знатных господ и не купцов, чьи исчезновения заставляли бы городские колокола звонить тревогу. Людей попроще. Тех, чьи имена редко кто вспоминал после смерти. Одни говорили о разбойниках. Другие — о бессмысленных убийствах, случавшихся в тёмных переулках и на пустых дорогах. Слухи, как обычно, обрастали подробностями, пока от правды в них оставалось всё меньше. Разумеется, до Геральта они тоже добрались. С его слухом и привычкой замечать то, что другие предпочитали не видеть, иначе и быть не могло. Но ведьмак не спешил вмешиваться. Ни по душу очередного убийцы, скрывающегося среди людей, ни ради чудовища, которого пока никто толком не видел. Во-первых, никто не предлагал за это награды. А как ни крути, добрые дела редко ценятся так же высоко, как хорошо оплаченный заказ. Во-вторых, тревогу вполне можно было списать на обычные причины, например, пьяные драки или старые счёты, редких головорезов, без которых, кажется, не обходился ни один город. Но кое-что всё же не давало ведьмаку покоя. Увечья. Слишком тяжёлые, странные. Не такие, какие оставляют ножи или кулаки в кабацких ссорах. Человек мог быть жестоким, мог убить в ярости или из корысти, но некоторые раны говорили совсем о другом. Геральт не спешил делать выводы. Просто держал ухо востро и запоминал. Да и, если быть честным, после истории с Сианной и кровавыми событиями в Боклере не многие спешили обращаться к ведьмаку. Для одних он всё ещё оставался тем, кто принёс смерть под стены города и стал причиной траура целого княжества. Он не пытался их переубеждать. Не видел смысла. Всё это неприятно напоминало ему прошлое. Будто Туссент снова возвращался к тем дням, когда по его дорогам ходила бестия; Когда кровь лилась не по воле случая, а по списку. Только теперь список, казалось, перевернули: с благородных на никому не нужных. — Ты замолчал, — заметила Цири, заглядывая ему в лицо. — И сморщился так, будто только что попробовал самое дешёвое вино в княжестве. Геральт перевёл взгляд за пределы сада — туда, где за виноградниками начинались поля и тропы до города. Ему совсем не хотелось вплетать Цири в это. Не в этот раз. — Ходят разговоры на окраинах, — наконец произнёс он после короткой паузы. — В Боклере и ближайших деревнях кто-то снова убивает людей. Цири перестала улыбаться. — Кто-то? — Так говорят. Убийца, — пожал плечами Геральт, хотя сам в это не особо верил. — Но следы... раны не похожи на те, что оставляет обычный человек. Даже тот, кто хорошо знает, как убивать. — Чудовище? — Не знаю, — ответил он слишком быстро. — Люди любят придумывать объяснения тому, чего не понимают. Пьяные разговоры в корчевнях, сплетни на рынках... Сегодня это чудовище, завтра — проклятие, послезавтра кто-нибудь вспомнит старую сказку и объявит конец света... Он уже собирался перевести разговор в сторону, отмахнуться, сказать что-нибудь привычное и неважное. Но заметил её взгляд. Цири смотрела на него слишком внимательно. — Может быть, просто фанатики, — добавил Геральт тише. — Может... Он не договорил, потому что вместе с недосказанным словом пришло другое имя. Бестия из Боклера. Оно не прозвучало вслух, но память уже успела его произнести. Высший вампир, однажды уже ходивший по этим улицам в поисках тех, кто попал в чужой список... Геральт на мгновение замолчал. Пальцы сами собой сжались в кулак и тут же разжались. Старый рефлекс. Или старое предчувствие. Хотелось обсудить свои догадки. Проверить их вслух, услышать чужое мнение, найти хоть одну причину отмести эту мысль. Но только не с Цири. Не с ней. Регис... Мысль пришла сама собой, почти с раздражением. «Чтоб тебя, Регис. Где бы ты сейчас ни был... неужели в этот раз нельзя было оказаться немного ближе?» - Ведьмак невольно усмехнулся своим мыслям. Регис ещё раньше отправился на поиски своего сородича. Хотел понять, куда тот исчез, что с ним стало и осталось ли в нём хоть что-то от того, кого он когда-то знал. С тех пор вестей было немного. Только обрывки, догадки да тягостное ожидание. А сейчас Геральту как никогда хотелось услышать именно его мнение. Цирилла внимательно смотрела на него, и в её взгляде вдруг не осталось ни шуток, ни насмешки. У неё тоже было ведьмачье чутьё. Может, не такое, как у него, но в одном Цири превосходила многих: когда дело касалось Геральта, она замечала куда больше, чем он хотел показать. — Ну, — сказала она, вытягивая Геральта из мыслей. — Если тебя это тревожит, то неспроста. Я в этом уверена. Цири легко коснулась его руки — почти невесомо, но этого хватило. Геральт наконец-то посмотрел на неё и, не говоря ни слова, накрыл её пальцы своей ладонью. Жест был простым, но за эти годы стал их маленьким способом сказать то, что не всегда удавалось произнести вслух. Девушка улыбнулась, продолжив: — Сходим в город. Заодно посмотрим рынок, послушаем, что люди говорят, и заглянем к тому мастеру. Я, кстати, ещё раньше хотела его найти. О нём ведь заговорили не только здесь. Ещё на севере. Он только вздохнул. Значит, север.. Выходит, оттуда приходят не только холодные ветра, плохие новости и рассказы о войнах. Теперь ещё и мастера игрушек. — Надеялся, что хотя бы осень проживу спокойно. — Это же ты, Геральт. С чего бы миру вдруг дать тебе спокойно пережить хотя бы один сезон? Он уже собирался что-то возразить, но передумал. Вместо этого лишь тяжело выдохнул и кивнул в сторону дороги до самого центра города. — Ладно. Сходим в город. Посмотрим на твоего мастера игрушек, послушаем, что там люди рассказывают. Только сначала за мечами вернусь. Цири расплылась в знакомой улыбке — той самой, которая появлялась у неё перед очередной затеей. — Ну вот, — она довольно упёрла руки в бока, принимая самую решительную из своих поз. — Вот это я понимаю! Семейный отдых. Уходя дальше, в сторону города, Геральт ещё раз оглянулся на Корво Бьянко — дом, который вроде как наконец‑то стал «его». Потом поправил ремень с мечами: скорее по привычке, чем по настоящей надобности. Чем спокойнее становится жизнь ведьмака, тем настойчивее судьба напоминает ему, кем он был все эти годы. И она, похоже, снова собиралась напомнить.

***

Боклер всё ещё пах кровью. Прошли дни, месяца, года, — достаточно, чтобы новые праздники, новые вина и новые разговоры вытеснили старые страхи. Но в самых тихих переулках города что-то осталось. Солнце выжигало следы с камня, дожди уносили их в сточные канавы, а хозяйки домов выливали на пороги воду с уксусом и пряными травами, пытаясь прогнать тяжёлый дух смерти. Город старался забыть... Но некоторые вещи не исчезают так легко. Запах был едва уловимым — не для обычного человека, не для тех, кто привык замечать только яркие краски Туссента, музыку на площадях и сладость даров полей. Его чувствовал тот, кто слишком долго жил рядом со смертью. Тот, кто научился различать её следы раньше, чем они становились видимыми. Например, ведьмак. Геральт шёл по узкому переулку, где когда-то, в ночь расплаты с Сианной, кровь текла по камням тонкими ручьями, забиваясь в щели между плитами и впитываясь в старый городской камень. Конечно, со временем город обрёл привычный живой шум, но некоторые места забывали медленнее других. В трещинах старой мостовой, в потемневших швах между домами, в самой тишине этого закоулка всё ещё будто оставалось эхо той ночи. И не потому, что следы были видны глазу. Память помнила. И чутьё не спешило забывать. — Неприятное место, — заметила Цири, оглядывая облупившиеся стены. — Даже для такого красивого города, как этот. — Бывает и хуже, — отозвался Геральт. Он скользнул взглядом куда-то дальше.— Но смердит, да, будь здоров. На первый взгляд переулок ничем не отличался от сотен других. Прачечная с белыми простынями, лениво покачивающимися на верёвках. Закопчённая лавка, где торговали дешёвыми пирожками и сомнительной надеждой на то, что желудок переживёт этот обед. Пара мальчишек у старой бочки, увлечённых игрой в кости и спорящих о мелочах, которые через час уже не будут иметь никакого значения. Обычная жизнь. Спокойная. Почти беззаботная. С той ночи, когда по Боклеру прошли низшие вампиры, а над городом долго стояли крики и тяжёлый свист крыльев, миновало немало труда. Туссент старательно возвращал себе прежний облик. Княгиня распорядилась выплатить компенсации пострадавшим, открыть приюты для вдов и сирот, помочь тем торговцам, чьи лавки за одну ночь превратились в груды обломков, пепла и крови. Строители трудились без остановки, восстанавливая улицу за улицей, дом за домом. Говорили, что в те годы каменщики стали в Туссенте почти столь же уважаемыми людьми, как виноделы. Что для края вина и праздников это было почти равносильно чуду. Княжество, как и подобает с долгой историей, медленно, но упрямо зарастал собственными шрамами. На месте разрушенных домов снова поднимались стены, возвращались крыши, открывались лавки. Но кое-где всё ещё оставались пустующие места — не столько забытые, сколько осторожно обходимые, будто сама земля там ещё помнила, что произошло. Фасады покрывались свежей штукатуркой, окна снова украшали цветами, на балконах расцветали горшки с травами и вьюнками. Казалось, Боклер изо всех сил старался выглядеть ещё прекраснее, чем прежде. Будто хотел не просто восстановиться, а доказать самому себе, что его невозможно сломать окончательно. На Рыночной площади снова гремели голоса торговцев, пахло пряным вином, жареным мясом, травянистым мылом, духами и не самой честной конкуренцией. Слухари шептались, что казна сильно поистощилась на все эти милости, но княгиня Анна‑Генриетта держалась прямо, улыбалась на турнирах и твёрдо повторяла: Туссент не склонится перед страхом. И, глядя на площадь, в это даже хотелось верить. Но стоило свернуть с парадных улиц, оставить позади яркие вывески и привычное великолепие Боклера, как всё менялось. Здесь, в тихих закоулках, под слоями свежей краски всё ещё проступали старые тени. Остатки прошлого, которое город так и не сумел полностью похоронить. — Мы могли бы пройтись по набережной, — заметила Цири, осторожно переступая через лужу. На вид самая обычная вода, но Геральт, конечно же, обошёл её по широкой дуге, словно в ней могло скрываться что-нибудь с зубами. — Там красиво. И музыканты играют что-то очень похожее на баллады Лютика. — Могли бы, — согласился ведьмак. — Только много полезного оттуда бы не вынесли. Цири покосилась на него. — Полезного? И о чём же? — Например, узнали бы, какое вино нынче пьют при дворе. Кто из благородных господ клянётся в верности одной женщине, а ходит к другой. Чей портной ещё не испортил ни одного платья и кому из знатных идиотов опять пришлось менять гардероб из-за дурного вкуса. Он пожал плечами. — Весьма ценные сведения. Для сплетников. Цири закатила глаза, но уголки её губ всё же дрогнули в улыбке. — Два года не виделись, а ты всё тот же, — она покачала головой. — Люди идут в город отдыхать, да смотреть на красивые улицы. А ты умудряешься найти там неприятности ещё до того, как успеваешь купить кружку. — Завидная способность, — буркнул Геральт. — Я бы с огромным удовольствием променял её на проблемы вроде плохого портного. Впереди раздался хриплый смех, шорох, звон кружек. Пахнуло вином и не менее кислым потом. За поворотом пряталось место, которое с некоторой долей оптимизма называли корчмой. Пара грубых столов под открытым небом, перекошенная вывеска с обещанием «Лучшее вино по худшей цене», и пара деревяшек, изображающих двери. Геральт сбавил шаг. Со стороны могло показаться, что он просто задержался у старой стены, разглядывая трещины в штукатурке. На деле же он слушал. — Говорю тебе, это не люди творят, — гнусавый голос, усталый, но упрямый. — Видел я его, того, седьмого. В каком он виде был, говорю тебе, ни один нож так не режет. — Ага, — другой голос, помоложе, с насмешкой. — Конечно. Снова чудовища, вампиры да оборотни. А то, что ты был пьян в дымину, — это, значит, никак на зрение не влияет? — Да не был я пьян! — Не был… Скажи это собственной печени. Цири состроила заинтересованное лицо и уже раскрыла рот, чтобы влезть в разговор, но ведьмак едва заметно качнул головой. — Сначала слушаем, потом вмешиваемся, — шепнул он поучающе. — Ты стал скучным, — так же шёпотом возразила она. — Раньше бы уже сидел с ними за столом и спорил, кто больше прав, да партейку в гвинт... — Раньше у меня не было поместья, за которое я в ответе. И, ответственность, оказывается, плохо сочетается с привычкой ввязываться во всё подряд. Она усмехнулась, но возражать не стала. А он сделал небольшую паузу и добавил: — Видимо, старею... Но спустя мгновение поймал себя на странной мысли: когда именно он успел начать так думать? Раньше годы были просто цифрами: количеством зим, дорог и шрамов. Наверное, дело было в Цири. В том, как быстро девочка, которую он когда-то держал за руку, превратилась в женщину, способную стоять рядом с ним на равных. Её взросление напоминало ему не столько о времени, которое прошло, сколько о том, что он сам тоже не остался прежним. — Я ж тебе говорю, — не унимался первый. — Там, у канавы, где это мужичьё валяется обычно, лежал он. И глядел… вернее, уже не глядел, потому что глаз-то у него и не было уже. И горло как будто не вырезали, а выжрали… — Пощади, — перебил второй. — Я ещё суп не доел. — А ты думаешь, мне приятно было?! Я же гробовщик, я видел, как обычно выглядят покойники! А такого… нет, такого я не видел, чур с меня, ох Лебеда! Геральт скользнул взглядом по переулку. Да уж, сюда слухи должны стекаться охотнее всего, с локацией не ошибся. Беднота, мелкие ремесленники — те, кто первым встречает беду и последним получает защиту. «Удобные охотничьи угодья, — подумал он. — Никто не ищет пропавшего, если у него нет денег и титула. Только гробовщик да пара соседей». — Думаешь о том же? — негромко спросила Цири. Он не ответил, но в этом и не было нужды. За последние недели в Боклере и его пригородах находили всё новых мертвецов. Не рыцарей — тех в городе, казалось, теперь берегли особенно: ещё одна бестия, охотящаяся на благородных, могла подорвать даже туссентскую веру в чудесный исход. На этот раз умирали те, чьи имена не попадали в хроники. Бедняки, нищие, случайные батраки, ночные грузчики. Кто-то говорил, что это дело рук обычных убийц — тех, кто избавляется от лишних свидетелей и оставляет за собой только трупы. Другие винили мелкие банды, которым стало тесно в переулках Боклера. Но описания ран не укладывались ни в одну из этих версий. Слишком… зверскими, жестокими даже для последней твари. И, примечательно, очень знакомыми. Память не спросила разрешения, просто вернула образ, который Геральт предпочёл бы оставить в прошлом. Бледное лицо, почти аристократическое в своей холодной красоте. Неподвижный взгляд, а затем — звериный оскал, нечеловеческая сила и тёмные крылья, расправленные над Боклером в ту ночь. Детлафф ван дер Эретайн. Высший вампир, чьё имя однажды стало тенью над всем Туссентом. В ту ночь город узнал, что за красивыми фасадами может скрываться нечто куда древнее и страшнее человеческих интриг. Там, среди холодного камня и следов недавнего сражения, решались судьбы тех, кто оказался втянут в чужую месть. Там звучали последние слова и проливалась кровь — вампирская и ведьмачья. Регис видел всё. Знал, чем всё могло закончиться. И знал, какое обещание дал Геральт. «Если снова встанешь у меня на пути — я тебя убью». Тогда это казалось единственно правильным. Долгом. Последней точкой. Но теперь, спустя время, стоя в тихом переулке Боклера и слушая пьяные пересказы, ведьмак поймал себя на мысли, которую совсем не хотел признавать. Он снова думал о Детлаффе. — Геральт? — Цири тронула его за локоть очень бережно. — Ты снова куда‑то ушёл. Ведьмак моргнул, словно только сейчас вспомнил, что стоит не один посреди улицы. — В прошлое, — коротко ответил он. Цири задержала на нём взгляд. — Судя по твоему лицу, место там было не из приятных. — Не самое, — признал Геральт. Несколько мгновений она молчала, а потом чуть нахмурилась. — Ты думаешь, это та бестия? Вопрос прозвучал негромко, но в переулке отозвался словно гром. На мгновение даже шум вокруг словно отступил: мальчишки у бочки перестали бросать кости, а из трактира донёсся только приглушённый звон кружек. Геральт не сразу ответил. Он ещё раз посмотрел в сторону, будто осматриваясь, и только потом произнёс: — Думаю, если это действительно вампир, он не просто убивает. Он понимает, что делает. Цири нахмурилась. — Объясни. — Тогда он бил по тем, кто был символом Туссента: по рыцарям. По гордости княжества, по тем, кто был верен и самой княжне. Геральт перевёл взгляд на оживлённую улицу, где город продолжал жить так, будто за его стенами ничего не происходило. — А теперь, если жертвами становятся те, кого никто не ищет и о ком быстро забывают… это удобно. Люди привыкают. Списывают на случайность. И задают меньше вопросов. — Прекрасный план, — мрачно заметила Цири. — Для чудовища. — Для чудовища — возможно, — ответил Геральт. — Но для высшего вампира слишком просто. Она ненадолго задумалась, прикусив губу, как делала всегда, когда пыталась собрать мысли в порядок. — Ладно, — примирительно сказала она. — Ты хотел послушать, что говорят люди. Послушали. Теперь, может быть, найдём уже эту твою лавку с игрушками? Геральт посмотрел на неё с лёгким недовольством. — Мою? — Конечно! Ты ведь уже наверняка успел решить, что этот мастер связан с каким-нибудь древним проклятием, забытым культом или чем-нибудь ещё, что обычно появляется рядом с тобой. Геральт едва заметно усмехнулся. Хоть бы не вспомнила... Но Цири, как всегда, была быстрее: — О, да, кстати, — продолжила она, заметив его выражение лица. — Прачки уже вовсю обсуждают. Говорят, как только этот мастер приехал в Боклер, так и начались убийства. Видимо, решили, что совпадений не бывает. Она подняла брови. — Вот тебе и зацепка. — Конечно, — хмыкнул Геральт. — Новый человек в городе, да ещё мастер игрушек. Кто же ещё может быть виноват? Логика безупречная. Он неодобрительно покачал головой. — Чужого обвинить всегда проще. Особенно когда не хочется признавать, что беда могла появиться среди своих. И всё же слова Цири он запомнил. Совпадение? Возможно. Новая примета тревожного города, где страх заставляет людей видеть чудовищ за каждым углом? Тоже возможно. Но за годы работы ведьмак усвоил одну простую вещь: если слишком много мелочей упрямо указывают в одну сторону, стоит хотя бы проверить, куда ведёт дорога. А чаще всего она вела к неприятностям. И к заказу. — Ты всё равно идёшь туда со мной, — сказала Цири таким тоном, каким когда-то в детстве объявляла, что уже всё решила. — Можешь назвать это расследованием, подозрением или чем угодно ещё. Но я-то знаю: ты просто не умеешь отказывать мне. — Неправда, — буркнул Геральт. — Я очень даже умею. — Конечно. Поэтому уже идёшь. Он хотел возразить, но промолчал. Потому что спорить с очевидным было бессмысленно. — Лавка мастера, который появился одновременно с первыми убийствами, всё равно заслуживает внимания, — всё же добавил он. Цири улыбнулась. — Вот. Именно это я и сказала. Просто другими словами. — Не сказал бы. — Зато подумал.

***

Они покинули тесный переулок и вернулись туда, где Боклер снова выглядел тем самым городом из песен, рыцарских баллад и винных этикеток. На первый взгляд — беззаботным и почти безопасным. Здесь вновь начиналась привычная жизнь Туссента — та самая, которую княжество так старательно показывало приезжим: яркую, благородную и будто бы не знающую ни страха, ни бед. Лавки с лентами и кружевами соседствовали с прилавками, где продавали колбасы, сыры и сладости, а рядом торговцы вином обещали каждому покупателю если не счастье, то хотя бы его иллюзию за пару монет. Купцы кричали так, будто от громкости голоса зависела цена товара. Мальчишки шныряли между телегами в поисках чего-нибудь съестного, а ловкие пальцы карманников — в поисках чего-нибудь ценного. Обычный день в Боклере. Красивый, шумный и не такой уж безупречный, если смотреть внимательнее. Где-то над толпой тянулся сладковатый запах жареных каштанов и пряностей, смешиваясь с более резким духом рыбных рядов и свежего хлеба. Над шумом рынка переливалась музыка: одна лютня выводила весёлую мелодию, а где-то рядом старик с дудкой играл что-то медленное и немного печальное, будто вспоминал давно ушедшие времена. Цири остановилась на мгновение, оглядываясь вокруг, и улыбнулась. — Вот это я понимаю, — тихо сказала она. — Такой Туссент мне нравится гораздо больше, чем тот, где по улицам носятся вампиры. — Мне любой Туссент нравится больше, чем тот, где по улицам носятся вампиры, — отозвался Геральт. — Но тот, где по улицам носятся цены вверх, я тоже не особенно люблю. Она фыркнула, заливаясь смехом. — Ворчливый, подозрительный и экономный ведьмак. И всё равно лучший спутник для прогулки. Лавку мастера по игрушкам они нашли не сразу. Она пряталась среди других ремесленных рядов, словно и не стремилась привлечь к себе лишнее внимание. Скромная вывеска — вырезанная из дерева лошадка, потемневшая от времени и медленно покачивающаяся на старой цепи, — почти терялась среди ярких торговых знаков Боклера. Но витрина говорила за себя. За стеклом скрывался целый маленький мир, настолько искусно сделанный, что на мгновение хотелось забыть: всё это всего лишь дерево и краска. Лошадки с тщательно вырезанными гривами и уздечками будто вот-вот должны были ударить копытом по полу и фыркнуть. Крошечные домики с расписными окнами и дверцами казались настолько настоящими, что взгляд сам задерживался на них, ожидая увидеть движение внутри. Там были и рыцари в миниатюрных доспехах, драконы с тонкой резьбой на крыльях, корабли с крошечными мачтами, мельницы, словно вырванные из пейзажа настоящей деревни. А в самом глубине витрины стояла фигурка человека в длинном плаще. Работа была настолько тонкой, что каждая складка ткани выглядела живой, будто мастер не вырезал её из дерева, а просто застыл на мгновение, пока кто-то не вдохнул в неё жизнь. И что-то в этой фигурке казалось Геральту знакомым. Слишком знакомым. Цири уже не слушала ни городского шума, ни разговоров прохожих. Она подалась вперёд, почти касаясь стекла кончиками пальцев. — Ох… — только и сказала она. Сам Геральт, впрочем, смотрел не только на игрушки. Красота витрины была очевидной, но привычка, выработанная годами, брала своё. Он машинально отмечал детали. — Слыхала, как только он появился, так бедняков и резать начали… — Да ну тебя, с твоими сказками. Как будто до этого у нас все живы были… — Я только говорю, что нечисто всё это. Игрушки, говоришь? Вон те куклы… клянусь, глянут вслед, стоит только отвернуться! Геральт уловил несколько взглядов, брошенных в сторону лавки. В них смешались любопытство и осторожность — то самое чувство, которое появлялось у людей, когда они ещё не знали, чего бояться, но уже решили, что бояться нужно. К витрине стянивался народ. Особенно дети. Некоторые взрослые даже улыбались, рассматривая искусную работу мастера. Но внутрь заходили немногие. — Ну? — Цири обернулась к нему, глаза горели зелёным азартом. — Зайдём? Он ещё раз посмотрел на вырезанного из дерева человечка в плаще. Фигурка стояла чуть в тени, почти незаметная. И всё же именно она притягивала внимание сильнее всех. В ней было что-то странно знакомое. Не лицо — его почти невозможно было разобрать в такой маленькой работе. Но поза… лёгкий наклон головы, спокойствие движений, то, как плащ спадал вокруг фигуры. Геральт слишком хорошо знал эту манеру держаться. Не хищную, не угрожающую — скорее задумчивую, почти учтивую. Так стоял человек, который мог часами рассуждать о природе вещей, а потом совершенно спокойно напомнить собеседнику, что тот снова ведёт себя как идиот. На душе как-то неприятно кольнуло... Ведьмак двинулся дальше. Колокольчик над дверью звякнул, впуская их внутрь. В лавке было тепло и удивительно спокойно. Здесь пахло свежей древесной стружкой, льняным маслом, краской и чем-то ещё — едва уловимым. То ли сушёными травами, то ли это был аромат старых сказок, которые шепчут детям перед сном. Геральт шагнул через порог, чувствуя, как привычная тяжесть мечей за спиной вдруг становится особенно заметной. Город за дверью жил, смеялся, торговался, пил и спорил. Но где‑то в его самых тёмных углах всё ещё хранился запах крови. И где-то далеко, за перевалами и реками, возможно, кто-то другой тоже почувствовал, как в воздухе вновь появился знакомый запах беды.

***

— Добрый день! — тонкий голос раздался почти сразу, как только дверь закрылась за ними. Из-за прилавка показался мальчишка лет тринадцати, на вид худой и подвижный, с охапкой деревянных заготовок в руках. Он поставил их в сторону и выпрямился, явно стараясь выглядеть взрослее, чем был. Волосы ему остригли коротко — слишком коротко, почти под корень. Настолько, что кое-где виднелась светлая кожа головы, будто от этого лучше бегают вши. Одежда на нём давно потеряла первоначальный цвет. На рукавах остались следы краски, на вороте — древесная пыль, а на коленях виднелись потёртости от постоянной работы. Но одежда была целой, аккуратно зашитой и явно не брошенной на произвол судьбы. Геральт отметил это сразу. Мальчишка выглядел как ребёнок, который слишком много времени проводил в мастерской, но не как тот, о ком забыли. За ним кто-то следил. Кто-то заботился. Тот же, спохватившись, поспешно засучил рукав, будто был уверен, что так выглядит солиднее, — расправился и, как учили, попытался вежливо поклониться. — Добрый день, месье, мадемуазель, — вежливо произнёс он, чуть склонив голову, и только потом уставился на Геральта. На несколько мгновений мальчишка замер. И на лице ребёнка на миг мелькнуло что-то странное. Не испуг — к такому Геральт привык. И не любопытство, его он тоже видел сотни раз. Узнавание. Словно мальчишка уже когда-то встречал нечто подобное. Не такие же глаза и вовсе не такие же черты — но ту же невозможную чужеродность, тот же взгляд существа, которое стояло чуть в стороне от привычного человеческого мира. Горло у него дёрнулось, он громко сглотнул, взгляд на миг дрогнул — и тут же постарался сделать вид, что просто разглядывает очередного забавного покупателя. — Ты чего? — тихо шепнула Цири, скользнув по нему взглядом. Мальчишка уже взял себя в руки. — Проходите, пожалуйста, — быстро произнёс он, отступая в сторону. — Можно трогать… ну, почти всё. Только, пожалуйста, аккуратно. Цирилла не заставила себя упрашивать. Стоило двери закрыться за спиной, как она тут же забыла обо всём остальном и двинулась к полкам, будто её тянуло туда невидимой силой. Не как гостью в чужой лавке, а как ребёнка, который внезапно обнаружил целый мир, спрятанный среди дерева и пыли. Её взгляд зажёгся. На полках теснились драконы с резными крыльями, маленькие солдатики в доспехах, игрушечные мельницы, кораблики и крошечные домики с окнами размером с ноготь. Казалось, стоит только задержать взгляд чуть дольше — и внутри этих маленьких жилищ кто-то зашевелится, зажжёт свечу или выглянет наружу. — Ох… — выдохнула она, забыв даже о существовании маленького торговца. Геральт же остался у прилавка. — Неплохое место, — сказал он будничным тоном, разглядывая ближайших деревянных зверей. Игрушки были вырезаны искусно: даже грубая шерсть на спинах зверей казалась почти настоящей. Но ведьмак задержал взгляд не столько на работе мастера, сколько на самой лавке — на порядке вещей, на следах чужих рук, на том, что могло рассказать о хозяине больше любых слов. — Месье ищет что-то определённое? — тут же оживился мальчишка. — Если нужно что-то особенное, мастер может сделать почти всё. — Верю, — спокойно ответил Геральт. — Пока хочу поговорить. Он облокотился предплечьем о край прилавка и позволил себе расслабиться ровно настолько, чтобы выглядеть не ведьмаком с двумя мечами за спиной, а обычным посетителем, которому просто стало любопытно. — Давно вы тут торгуете? — спросил он, бегло оглядываясь по сторонам, как будто вопрос был просто для заполнения тишины. Мальчишка замешкался. Всего на мгновение — едва заметно. Обычный человек, возможно, даже не обратил бы внимания. Но Геральт слишком много лет задавал вопросы тем, кто не хотел отвечать, чтобы пропустить такую мелочь. — Ну… как сказать, — мальчишка задумался, перебирая пальцами край деревянной заготовки. — Месяца три, может, чуть больше. Мы с дядюшкой недавно перебрались сюда. — Издалека? — так же невозмутимо уточнил Геральт. — Да… то есть… не совсем, — мальчик сбился и неловко потёр шею. — Из-под Бругге. Там есть одна деревенька. Была… ну, есть, наверное. «Наверное», — отметил про себя ведьмак. — С дядюшкой, значит, приехал, — продолжил Геральт, будто больше интересовался деревянной лошадкой на прилавке, чем самим разговором. — Он и есть мастер? Мальчишка заметно оживился, словно наконец получил вопрос, на который мог ответить без опаски. — Да. Дядюшка мастер. Хороший! Очень хороший, — быстро добавил он. — Лавку его уже многие знают. Ну… сейчас знают. Он игрушки делает, старые чинит. А я помогаю. — Чем именно? — Да всем понемногу, — пожал плечами мальчик. — Стружку убираю, инструменты подаю, за порядком слежу. И чтобы дети руками всё подряд не хватали. Они иногда думают, что если игрушка маленькая, значит её можно бросать или ломать. Геральт хмыкнул, отметив про себя, что сам мальчишка ещё и не вышел из возраста дворовой шпаны. — Полезное дело. А как дядюшку зовут? — будто между прочим спросил ведьмак. Мальчишка снова на миг запнулся, но тут же выдал заученное: — Лаврэн. Месье Лаврэн фон Беллард. А я Митольд. Геральт почти незаметно кивнул. «Заучено», — отметил он про себя. — Лаврэн и Митольд, значит, — произнёс ведьмак, словно просто пробуя имена на вкус. — Дядюшка, выходит, брат твоей матери? На этот раз заминка вышла длиннее. Его взгляд скользнул вниз, к полу, к разбросанным кусочкам дерева у ног, будто среди них можно было найти правильный ответ. Будто он не вспоминал, а выбирал, какую именно версию сказать. — Да, — наконец сказал он. — Мамкин брат. — А мать где? — вопрос прозвучал так, будто Геральту просто хотелось поддержать светскую беседу. Ни нажима, ни особого интереса. Пальцы мальчишки сжались в кулак так, что побелели костяшки. Слишком демонстративно, с натягом. — Умерла, — выдохнул он слишком быстро. — От… лихорадки. Последние слова прозвучали уже тише. — Сейчас многие болеют, — добавил Митольд, словно торопился заполнить возникшую пустоту. — Простудился кто-нибудь — и всё. Так бывает. Скомкано. Слишком скомкано. Глаза — в сторону. Голос сбивается на второй половине фразы. Цири всё это время перебирала деревянные фигурки, но слушала внимательнее, чем казалось. Она подняла взгляд на мальчика — чуть мягче, чем у Геральта. — Сочувствую, — сказала она негромко. Митольд едва заметно дёрнул плечом и опустил голову. На мгновение его лицо стало серьёзным, почти взрослым, будто он вспомнил, каким должен быть в такой момент. Но это выражение продержалось недолго. — Давненько это было, — пробормотал он, поспешно возвращаясь к работе. — Мы тогда ещё… ну… Митольд осёкся, понимая, что начинает говорить лишнее. На короткое мгновение в лавке повисла тишина, нарушаемая лишь тихим скрипом дерева под пальцами Цири. — А вы откуда? — поспешно спросил мальчик, переводя разговор в другую сторону. — То есть… я вижу, что вы ведьмак. В его голосе снова появилось любопытство. Он поднял взгляд на Геральта, задержавшись на жёлтых зрачках чуть дольше, чем позволяла обычная вежливость. Не со страхом — скорее с попыткой понять. — А мадемуазель… тоже ведьмак? — Ведьмачка, — с лёгкой гордостью поправила Цирилла, даже не отвлекаясь от витрины. — Самая настоящая. Митольд посмотрел на неё с новым интересом, будто перед ним вдруг оказалась не просто спутница знаменитого ведьмака, а кто-то из старых легенд. — Значит, вы по делу в Боклере? — спросил он. Вопрос прозвучал невинно, но слишком уж быстро последовал за предыдущими. — Говорят, здесь… — мальчик замялся, подбирая слова, — в последнее время неспокойно. Люди пропадают. Последняя фраза прозвучала тише. Будто он не просто повторял городские слухи, а проверял, знают ли они то же, что и он. Геральт чуть приподнял бровь: «Заметливый». — Быстро ты к делу перешёл. — Я просто… все об этом говорят, — поспешно оправдался тот. — Вон, даже у канавы, где нищие… — он снова прикусил язык, поняв, что сказал лишнее. «Знает больше, чем говорит, — отметил про себя ведьмак. — Или слишком много слышит. Или и то, и другое». Он ничем не выдал своего интереса. — Слышал кое‑что, — небрежно бросил седой. — Вот и решил зайти. Лавка, говорят, новая. А люди любят искать причины там, где им проще всего. Он сделал короткую паузу. — Говорят, как только ваш… дядюшка приехал, так всё и началось. Мальчишка резко выпрямился. — Это несправедливо, — выпалил он почти сразу. — Дядюшка тут ни при чём! Он… он вообще с людьми почти не… Митольд замер, будто только сейчас понял, что чуть не сказал лишнее. Взгляд метнулся в сторону, и он быстро попытался исправить собственную ошибку. — Не любит толпу, — поспешно добавил он. — Ему лучше с деревом. С игрушками. Он мастер, понимаете? Настоящий. А мастера… они все немного странные. Геральт молча смотрел на него. На то, как мальчишка слишком рьяно бросился защищать человека, которого даже не обвинили напрямую. На то, как сбивались слова, когда речь заходила о дядюшке. Сердце билось быстрее. Не от вранья — от страха сказать что-то не так. — Знаю пару мастеров, — негромко согласился. — Все странные. Мальчик заметно выдохнул, решив, что опасный участок разговора миновал. Ведьмак сделал вид, что теряет интерес, и взял в руки другую ближайшую фигурку — деревянного всадника с поднятым мечом. — Хорошая работа, — сказал он, поворачивая игрушку в руках. — Не твоих рук дело? — Нет, что вы, — тут же ответил Митольд. В голосе появилась гордость. — Это дядюшкина работа. Я пока только простые вещи делаю. Шлифую, вырезаю мелочи… А он говорит, что, может быть, когда-нибудь позволит мне взяться за что-то посложнее. Он произнёс это с таким уважением, будто говорил не просто о мастере, а о человеке, чьё мнение для него значило больше всего. Но за этой теплотой Геральт уловил ещё кое-что. Едва заметное напряжение. Осторожность в словах, будто мальчик не хотел случайно переступить какую-то невидимую черту. Странное сочетание: искренняя привязанность и привычка быть осторожным рядом с тем, кого любишь. Геральт уловил это так же легко, как улавливал тонкости запахов. «Значит, дядюшка не так прост, — отметил про себя ведьмак. — Но и мальчишка рядом с ним не случайно». — Сколько себя помню после… — отрезал слишком быстро. Потом спохватился. — П… почти пару лет. Месье Лаврэн взял меня к себе. Учить. «Не взял в ученики», — отметил ведьмак. Слова иногда выбирают случайно. Но не всегда. Цирилла продолжала перебирать деревянные фигурки, будто полностью погрузилась в их разглядывание, но Геральт заметил, как на мгновение её взгляд скользнул к нему. Врёт. Она не произнесла ни слова, лишь едва заметно изменилась в лице. А ведьмак едва заметно качнул головой в их немом диалоге. Вижу. — Человек, который забирает к себе мальчишку почти с улицы, — задумчиво произнёс Геральт, будто рассуждая сам с собой, — а потом избегает лишних глаз и держится подальше от людей… Любопытно было бы с ним познакомиться. Митольд насторожился, но не отступил. — Сейчас дядюшка в мастерской, — быстро сказал мальчик. — За стенкой. Работает. Он не любит, когда его отвлекают. Но если вы хотите что‑то купить или починить, я могу… Из глубины лавки раздался резкий грохот, будто что-то тяжёлое сорвалось с полки и упало на пол, а потом — приглушённый шорох, словно по доскам скользнули быстрые, лёгкие шаги. Митольд замер. Всего на мгновение, но Геральт успел заметить, как изменилось его лицо. Не испуг. Скорее тревога человека, который слишком хорошо знает, что именно может происходить за соседней дверью. — Я… проверю, всё ли в порядке, — тихо сказал мальчик. И, не дожидаясь ответа, быстро скрылся за занавеской в глубине лавки, отделявшей торговый зал от мастерской. Цири осторожно вернула деревянного дракона на полку, задержав пальцы на резной спине игрушки ещё на мгновение. — Ну? — шёпотом спросила она. — Что скажешь? Геральт не ответил сразу. Его внимание осталось там, где за занавеской скрылась мастерская. Он вслушивался не только в звуки — в паузы между ними, в слишком ровное молчание за стеной, прислушиваясь к своим ведьмачьим ощущениям и к малейшим колебаниям медальона на груди. Цири чуть нахмурилась. — Думаешь, его заставили? — Не похоже, — Геральт медленно качнул головой. — Он защищает его. Это другое. — Тогда зачем скрывать правду? Ведьмак перевёл взгляд на занавеску. — Потому что иногда люди лгут не ради выгоды. А потому что боятся потерять единственное место, где им позволили остаться. Цири помолчала. — Значит, он врёт не из злого умысла. — Нет, — тихо ответил Геральт. — Скорее из благодарности. Или страха. Может, из обоих сразу. Цири нахмурилась и, не сходя с места, тоже попыталась заглянуть за шторку. — Спасли с улицы, приютили, дали работу… а он всё равно боится? — Так тоже бывает, — мрачно сказал Геральт. — Особенно, если тот, кто спас, сам не до конца человек. Он прислушался, стараясь не позволить памяти утащить его слишком далеко. В особенности — к одному месту, которое сейчас всплыло само собой: к приюту Орианны. К детям, которых она собирала вокруг себя, к той тонкой грани между заботой и чем-то куда более тёмным. За стеной доносились приглушённые голоса. Один — мальчишеский, живой, сбивающийся. Второй — низкий, спокойный. Слов не разобрать даже с ведьмачьим слухом, но ритм фраз был странно знакомым: ровный, короткий, как удары маятника. Ритм этот он уже слышал. Не здесь. Не сейчас. Ночью. На поляне. В развалинах Тесхам Мутна. Высший, который говорил мало, но каждое его слово висело в воздухе, как натянутая тетива арбалета — молчаливая, но готовая сорваться в любой момент. Геральт едва заметно нахмурился. Слишком мало фактов. Слишком много догадок. Он не собирался делать выводы из одних совпадений — ни о странном мастере, ни о мальчишке, ни о новой тени, что снова легла на Боклер. Слишком много раз за жизнь он видел, как подозрения превращались в ошибки. Но ведьмачье чутьё, то самое упрямое чувство, что редко ошибалось в вопросах опасности, продолжало твердить одно: Неладно.

***

Колокольчик над дверью звякнул снова — на этот раз прощально. Мальчишка так и не вернулся. За занавеской в глубине мастерской по-прежнему не было движения, будто ткань отделяла не просто две комнаты, а две разные стороны одного мира. Внутри осталось слишком много вопросов без ответов. Геральт не стал ждать. Не стал стучать, звать мальчика или требовать встречи с мастером. Пока у него были только догадки, а догадки редко становились лучше, если их заставлять говорить раньше времени. Он молча коснулся локтя Цириллы и вывел её наружу. Они покинули лавку, не попрощавшись. Дверь закрылась за ними, отрезая запах дерева, стружки и странного, почти неуловимого ощущения чужого присутствия. — Эй, — возмутилась она уже на улице. — Я вообще‑то собиралась прикупить дракона! — Купим тебе дракона в другой раз, — буркнул ведьмак. — В лавке что‑то… Он хотел добавить что-то ещё, но промолчал. Не потому, что не нашёл слов. Наоборот — слишком много их было, и ни одно не подходило. Цири лишь прищурилась, но спорить не стала. Геральт двигался быстрее обычного. Он словно хотел оставить позади не только тесные улицы Боклера, но и то неприятное ощущение, которое осталось после лавки. К вечеру они были в Корво Бьянко. Сад встретил их привычным покоем: яблони тихо шумели под ветром, дорожки были чистыми, из дома доносились знакомые звуки мирной жизни. Дом, который ещё недавно казался наградой за все годы дороги, вдруг показался Геральту почти чужим в своей надёжности. Мнимая безопасность.

***

На столе уже ждал простой, но добротный ужин: жареное мясо, тушёные овощи, свежий хлеб, сыр и две кружки вина — одна для хозяина дома, другая для его гостьи. Варнава-Базиль и Марлена давно разошлись по своим делам, оставив Корво Бьянко непривычно тихим. В такие часы усадьба словно забывала о внешнем мире: никаких просьб слуг, никаких визитов, никаких чужих голосов за дверью. Только тёплый свет свечей, запах еды и редкое потрескивание огня. За окнами медленно опускались сумерки. Сад постепенно растворялся во тьме, и лишь ближайшие деревья ещё угадывались в свете свечей — чёрными силуэтами на фоне вечернего неба. Всё выглядело так, как и должна была выглядеть спокойная жизнь. Почти. Цири говорила о дороге — легко, с привычной живостью, словно старалась заполнить тишину между ними. Рассказала про мельника, который в первый же день принял её за нильфгаардскую шпионку и потом полчаса извинялся, когда понял ошибку. Про трактир, где местные решили устроить состязание по армрестлингу, а она «совершенно случайно» оставила за столом четверых крепких мужиков с таким выражением лиц, будто они только что проиграли собственным рукам. Геральт слушал. Иногда кивал, иногда хмыкал, а порой даже позволял себе короткую усмешку — ту самую редкую, которую Цири всегда замечала. Но постепенно её голос начал уходить на второй план. Взгляд ведьмака всё чаще возвращался к окну. За стеклом темнел сад, растворяясь в ночи, и только редкие отблески свечей цеплялись за ветви деревьев. Корво Бьянко спал спокойно — даже слишком для человека, привыкшего встречать опасность раньше, чем она показывала лицо. Кружка вина в его руке пустела медленнее обычного. — Ты сегодня прямо рекорд ставишь, — наконец не выдержала Цири. — Вино тёплое, мясо остывает, а у тебя лицо такое, будто ты сейчас не за столом сидишь, а в самом гнезде накеров. Геральт опустил взгляд на кружку, словно только сейчас вспомнил, что держит её в руке. Поставил на стол и задумчиво провёл большим пальцем по краю дерева. Уже привычный жест. Тот самый, который появлялся, когда мысли были далеко отсюда — Почти угадала. — Так и знала, — фыркнула она, откидываясь на спинку стула. — Ну? Выкладывай. Что тебе не даёт спокойно есть? Он помолчал, подбирая слова. Как ни странно, ему хотелось быть осторожным не с ней, а с тем, как он это скажет. На мгновение задержал взгляд на тёмном окне. За стеклом был мир, в котором всё выглядело правильно. Дом. Двор да сад. Тишина. А он всё ещё умудрялся находить в этом следы чего-то чужого. — Не нравится мне эта лавка, — наконец сказал он. — Мальчишка врёт. И не так, как врут виноватые. Иначе. Будто повторяет историю, которую уже много раз рассказывал. Он сделал паузу, медленно повертев кружку в руке. — А за стеной кто-то есть. Кто-то, кто двигается слишком тихо. Даже для мастера, который привык работать один. — Чудовище? — тихо спросила Цири. Геральт нахмурился. — Не знаю. Медальон почти молчит. Он провёл пальцами по серебряной цепочке на груди, словно проверяя не её, а собственные ощущения. — Но запах… Ведьмак замолчал на мгновение. — Запах странный. Старый. Такой же след я чувствовал в Тесхам Мутна. Цири внимательно посмотрела на него. — Ты думаешь… — Я ничего не думаю, — перебил он спокойно. — Пока нет. Он снова посмотрел вновь в окно, туда, где темнел сад. — Слишком слабый след, — тихо добавил он. — Будто кто‑то очень давно и очень тщательно учится его заглушать. Цири медленно отложила вилку. Шутливое выражение исчезло с её лица, сменившись тем самым вниманием, которое появлялось у неё всякий раз, когда речь заходила о вещах, способных ранить его сильнее меча. — Геральт… — Я думаю, — перебил он, — что в Боклер вернулась очень нехорошая тень. И мне нужно понять, чья она. Пока не поздно. Цири смотрела на него молча. Слишком хорошо знала это выражение. Не страх. Не сомнение. Скорее усталое принятие того, что некоторые дороги, как бы далеко ни ушёл по ним, всё равно однажды приводят обратно. — Если это он… — тихо сказала она. Имя снова не прозвучало. Но между ними в этом не было нужды. — Если это он, — так же тихо ответил Геральт, — я должен был бы радоваться. В Каэр Морхене нас всегда учили: незавершённые дела лучше всего добивать до конца. Он усмехнулся, но совершенно безрадостно. «Добивать» в этом случае было слишком буквальным. — Только радости я что‑то не чувствую. Цири медленно кивнула. — Тогда тем более я иду с тобой, — спокойно, но без права на спор сказала она. — Мы с тобой уже переживали вещи похуже. Дикую Охоту помнишь? Там ставки были такие, что весь этот Боклер рядом с ней кажется просто неприятной прогулкой. Именно к этому разговору он и подводил весь вечер. Неохотно. Почти против воли. Потому что Цири только вернулась, потому что дом снова наполнился её голосом, смехом и тем ощущением, которого ему не хватало больше, чем он готов был признать. И потому что меньше всего ему хотелось снова втягивать её туда, где за каждым следом могла скрываться смерть. Но он знал её слишком хорошо, чтобы надеяться отделаться молчанием. — Помню, — тихо ответил Геральт. — Именно поэтому и не хочу, чтобы это повторилось. Цири нахмурилась и отпила вина, запивая застрявший кусок мяса. — То есть ты считаешь, что я буду мешать? — спросила она, и в голосе на мгновение появилась та самая знакомая упрямая нотка. Почти детская, но оттого не менее опасная. — Или думаешь, что за эти годы я стала слабее? Геральт посмотрел на неё и уже заранее понял: следующий спор он проиграет. Не потому, что не прав. А потому, что это была Цири. — Дело не в этом, — вздохнул ведьмак. — Ты взрослая. Сильная. Упрямая, как десяток мулов. — Спасибо, комплимент ценю. Но Геральт уже не слушал её поддразнивание. — Только для меня ты всё равно остаёшься той девчонкой, которую я когда-то посадил перед собой на лошадь и пообещал, что не позволю никому причинить ей вред, — продолжил он тише. — И я слишком много раз был близок к тому, чтобы не сдержать это обещание. Он на мгновение опустил взгляд, будто перечислять было тяжелее, чем хотелось показать. — Велен. Новиград. Скеллиге. Каэр Морхен… Имена мест легли между ними тяжело, как огромные булыжники. — Можно продолжать долго. Слишком долго. Геральт поднял глаза и посмотрел на неё прямо. — Я уже однажды чуть не потерял тебя. Несколько раз. Больше я не хочу проверять, сколько раз судьба может попытаться это повторить. Он сделал короткую паузу. — Поэтому нет. Я не сомневаюсь в тебе, Цири. Цирилла сцепила пальцы на столе, выдавая себя этим жестом сильнее, чем любыми словами. — Ты не можешь просто взять и спрятать меня в какой-нибудь башне,— старательно спокойно произнесла она. — И не собираюсь, — так же спокойно ответил он. — Но могу попросить. Геральт налил себе ещё вина и сделал медленный глоток. Не столько ради вкуса, сколько чтобы дать себе пару лишних секунд. Некоторые слова произносились тяжелее, чем хотелось. — В Ковире давно спокойно, — продолжил он уже другим тоном — более сухим, почти деловым. — Трисс там освоилась. Насколько я слышал, чувствует себя не хуже любой придворной дамы. Он поставил кружку на стол. — Богатое королевство. Сильное. Стража там больше привыкла охранять дворцы и торговые пути, чем собирать тела после битв. С магами отношения терпимые. Геральт чуть пожал плечом, прикидывая вслух. — А для ведьмачки, которая умеет больше, чем просто махать мечом, место найдётся. Цири приподняла бровь. — Ты хочешь меня сослать к Трисс? Как непослушного ребёнка к строгой тётке? — Хочу попросить тебя навестить её, — поправил он. — На время. Пока я пойму, что именно происходит в Боклере. Она молчала, глядя на него так, словно пыталась понять, в каком месте он рассчитывает её перехитрить. В глазах упрямство боролось с неизбежным пониманием. — Мы ведь пережили Дикую Охоту, — напомнила она наконец. Уже тише. Без прежнего вызова. — Помнишь? Геральт молча кивнул. — Я не девочка, которую нужно спрятать за чужой юбкой, — продолжила Цири. — И не тот ребёнок, которого ты когда-то увозил подальше от опасности. Она чуть помолчала. — Я могу быть рядом. Могу помочь. — Знаю, — кивнул он. — Именно поэтому в тот раз ты стояла в первых рядах. И только чудом всё сложилось так, как сложилось. Геральт положил ладонь на стол, раскрыв её, будто не пытаясь удержать, а просто показывая то, что не умел сказать иначе. — Тогда я чуть не потерял тебя, Цири. Не только как ведьмачку. Как дочь. В его голосе не было ни упрёка, ни жалобы. Только простая, тяжёлая правда, которую он слишком долго носил в себе. Геральт никогда не умел красиво говорить о чувствах. Не умел обещать невозможного и не умел показывать любовь так, как это делали другие люди. Но всю свою жизнь он делал одно и то же — вставал между ней и опасностью, даже когда сам едва держался на ногах. — И да, — добавил он тише. — Это эгоизм. Его взгляд снова скользнул к окну, в темноту за стеклом. — Можешь считать меня старым упрямым ведьмаком, который слишком много переживает. Наверное, так и есть. Но я не хочу ещё раз стоять среди руин и искать хоть какой-то след того, что от тебя осталось. Не хочу снова гадать, успел ли я вовремя. Она несколько мгновений смотрела на его руку, лежащую на столе. На шрамы, на грубую кожу, на пальцы, которые столько раз держали меч, но куда реже позволяли себе просто протянуться к кому-то. Потом медленно накрыла его ладонь своей и провела большим пальцем по старым отметинам. — Ненавижу, когда ты так говоришь, — тихо призналась она. — Сразу будто снова становлюсь той девчонкой, которую ты таскал за собой и пытался спрятать от всего мира. — Не вижу проблемы, — он посмотрел на неё спокойнее, чем чувствовал себя на самом деле. — Та девчонка тоже умела спорить. И тоже умела доводить меня до головной боли. Уголок губ Цири дрогнул. — Значит, ничего не изменилось? — Изменилась, — ответил он после короткой паузы, мягче. — Просто не всё. На лице ведьмачки появилась слабая улыбка — немного грустная, но настоящая. — Если я уеду в Ковир, — медленно сказала она, — ты обещаешь не распуститься тут окончательно? Геральт посмотрел на неё с подозрением. — Это ещё что значит? — Значит, что однажды я вернусь, а ты будешь сидеть в кресле, обсуждать урожай с Варнава-Базилем и ругаться на садовников за неправильно подстриженные кусты. Может, ещё начнёшь писать трактаты о правильном уходе за виноградом... Уголок его губ едва заметно дрогнул. — Не дождёшься. — Конечно, — с сомнением протянула она. — Именно так обычно и говорят люди перед тем, как полностью меняют привычки. — Обещаю, — ответил он, с лёгкой уставшей ухмылкой. — Постараюсь держаться подальше от всего этого. И сделал небольшую паузу. — И постараюсь, чтобы тебе было куда вернуться. Цири ничего не ответила сразу. Только глубоко вдохнула и отвернулась к окну. За стеклом темнел сад Корво Бьянко, а среди деревьев дрожали редкие огоньки, оставленные ночными фонарями. Её ладонь всё ещё лежала поверх его руки. Она не убрала её, словно этот простой жест был нужен уже не ей. Может быть, ему. — Вот так Трисс обрадуется, — наконец приглушённо сказала она. — Особенно если я свалюсь к ней без предупреждения. — Напишу ей пару строк, — пробормотал Геральт. — Чтобы не решила, что на неё напал очередной катаклизм. — Она и без письма так подумает, — усмехнулась Цири. — «Цири приехала — значит, где-то уже рушится мир». Геральт хотел возразить, но не стал. В этом была неприятная доля правды. Цири ненадолго замолчала, глядя в окно. Он уже почти видел, как в её голове складывается план дороги: где остановиться, кого навестить по пути, где дать Кэльпи хорошенько разбегаться после долгого пути. Для неё дорога никогда не была просто дорогой. Она умела находить в ней что-то своё — даже там, где другие видели только расстояние. — Хорошо, — сказала она наконец. — Я поеду в Ковир. На время. Она подняла взгляд на него, и в нём уже не было прежнего упрямства — только условие. — Но как только ты поймёшь, что именно происходит в Боклере… кто бы там ни оказался за всем этим… ты мне напишешь. Она чуть прищурилась. — Подробно, — повторила Цири. — Без твоего привычного: «всё спокойно, просто нашли пару трупов, след ведёт к чему-то древнему и крайне опасному, чего нет ни в одном бестиарии. Я разберусь». Геральт тихо хмыкнул. — Это не так уж часто бывает. — Геральт. Он задержал на ней взгляд, понял, что спорить бесполезно, и нехотя кивнул. — Ладно. Бывает. Цири едва заметно улыбнулась. — И даже не думай снова изображать одинокого героя, который должен всё решить сам, потому что так проще. Я тебя знаю. — Ведьмаков не берут в герои, — буркнул он. — Мы слишком плохо смотримся на портретах для приличных залов. — Геральт, — вновь строго сказала она, сложив руки на груди. Он выдержал её взгляд и кивнул, чем вызвал мягкую улыбку на минутно хмуром лице. — Если пойму, что без тебя не обойтись — напишу. Но только тогда, когда буду знать, с чем имею дело. — Договорились, — сказала она. Тишина, которая повисла после этих слов, уже не была тяжёлой. Скорее, плотной, как воздух перед грозой. Где-то далеко, за горами и дорогами, в доме, где тепло от камина смешивалось с запахом книг и магии, рыжеволосая чародейка, возможно, совсем скоро получит письмо. А спустя какое-то время услышит стук в дверь и увидит на пороге Цири — повзрослевшую, упрямую, с дорожной пылью на сапогах и бутылкой хорошего туссентского вина в руках. Геральт почти усмехнулся этой мысли. Не зря же он в своё время так упорно пытался разобраться в виноделии. А пока в Туссенте седой ведьмак допьёт тёплое вино, ещё раз проверит ремни на мечах перед новой историей, и убедит себя, что всё под контролем. Хотя где-то глубоко внутри он уже знал правду: как только в Боклере снова запахло кровью и вампирами, никакого настоящего контроля уже не осталось. Были только следы. И ведьмак, который снова должен был идти по ним.

***

Ночь медленно опустилась на Корво Бьянко, накрыв усадьбу спокойствием, которое в других местах могло бы показаться настоящим счастьем. Цири уже давно ушла наверх, в гостевую комнату. Её шаги постепенно стихли на лестнице, половицы под ногами скрипнули в последний раз и снова замерли. Через некоторое время Варнава-Базиль прошёл по коридору, погасил оставшиеся свечи, и вновь растворился где‑то во дворе усадьбы. Дом заснул. Только сам его хозяин — нет. Геральт лежал в своей спальне, расположенной этажом ниже, почти прямо под комнатой Цири. Всё вокруг было знакомо до мелочей: тёмные балки на потолке, каждая трещина в дереве, знакомая неровность мебели. Подушка, набитая гусиным пухом, давно приняла форму его головы, а одеяло было тяжёлым и тёплым, как и должно быть в прохладную осеннюю ночь. Это был дом. Настоящий. Его. Место, где не нужно было ждать удара из темноты, где за дверью не скрывались чудовища, а за окном не маячила очередная протоптанная тропа. Всё вокруг словно говорило ему одно и то же: «Спи. Здесь безопасно». Тело подчинялось. Глаза закрывались. Дыхание выравнивалось. А вот мысли — нет. Сначала они приходили лишь обрывками. Мальчишеский голос: «Дядюшка…» — и слишком резкое движение, едва разговор заходил о матери. Колыхнувшаяся занавеска в лавке. Глухой удар упавшего тела. Тень, бесшумно скользнувшая по полу... Или всего лишь игра уставшего сознания? Затем к этим случайным осколкам начали притягиваться другие — куда более старые, въевшиеся в память так глубоко, что время оказалось бессильно их стереть. Перед глазами вновь проступили дроблённые стены Тесхам Мутны, пропитанные кровью, ночное небо Туссента, рассечённое тяжёлым взмахом крыльев, и Регис — уже не тот сдержанный, рассудительный спутник, а древний высший вампир, чья истинная сущность прорывалась наружу вместе с чудовищными клыками и когтями, способными вспороть плоть не хуже ведьмачьей стали, а, быть может, и куда страшнее. И Детлафф… Сперва лицо возникло неясным силуэтом, словно отражение в тёмной воде, потревоженной ветром. Но с каждым ударом сердца черты проступали всё отчётливее, пока не обрели ту болезненную ясность, с какой память порой возвращает то, что давно следовало забыть. Бледная кожа, резко очерченные скулы, почти прозрачные, выцветше-голубые глаза, будто вобравшие в себя холод осеннего неба. Затем за его спиной медленно распахнулись огромные кожаные крылья, накрывшие город чёрной тенью, словно погребальным саваном, и вместе с ними вернулось ощущение неизбежной беды, которое всегда сопровождало появление высшего вампира. «Если снова встанешь у меня на пути — я тебя убью». Собственный голос прозвучал в памяти с такой отчётливостью, будто эти слова сорвались с его губ лишь мгновение назад. Он вздрогнул во сне и тяжело перевернулся на другой бок, но это не помогло. Сон не рассеялся — напротив, сделался плотнее, словно туман, в который с каждым вдохом погружался всё глубже. Зачем ты вернулся? — хотел спросить он, но губы не слушались. Мозг сам подсовывал варианты. Месть. За низших, которых перебили в ту ночь. За собственную травлю, за крепость, превратившуюся в западню, где его загнали, точно дикого зверя. За Региса, который в решающий миг не пошёл с ним до конца и предпочёл остаться рядом с людьми... рядом с ведьмаком. Нашёл себе идеальное прикрытие, — холодно заключил разум. Мальчишка-сирота. И щит, и походная фляга в одном лице. Молодая кровь, чистая. Не отравленная грузом прожитых лет, не скисшая от вечного страха за собственную жизнь. Выходит, решил взять пример с Орианны... Перед внутренним взором вспыхнул её приют — тихий, ухоженный, почти безупречный, скрывавший за своим благочестием страшную правду. Целый дом маленьких сосудов с кровью. Мысли перестали существовать по отдельности. Они слипались, переплетались, превращаясь в один бесконечный узор, из которого вновь и вновь проступал всё тот же силуэт. Детлафф, неподвижно возвышающийся над городом. Детлафф, склонившийся к мальчику, что-то негромко говорящий ему, так, что никто другой не мог расслышать ни слова. Детлафф, медленно стирающий с губ алую полоску крови кончиком пальца и смотрящий на Геральта тем спокойным, непроницаемым взглядом, в котором невозможно было прочесть ни угрозу, ни милосердие. Зачем?.. — вновь спросил он той крохотной частью сознания, которая ещё понимала, что всё происходящее — лишь сон. Ответа не последовало. Вместо него сон едва заметно изменил течение, словно невидимая рука отвела его в сторону, и привычная логика начала растворяться, уступая место чему-то иному. Каменные стены Тесхам Мутны растаяли без следа. Вместе с ними исчезли мальчишки у придорожной канавы, тесные переулки Боклера и иссушенные до последней капли крови тела. Всё растворилось, уступив место темноте — густой, тёплой, удивительно спокойной. Она не давила, не пугала, а мягко окутывала, словно тяжёлый меховой плащ, укрывающий от зимней стужи. Постепенно мрак начал обретать очертания. Из него неторопливо выступила фигура — слишком знакомая, чтобы принять её за случайный вымысел спящего разума. Высокий силуэт, облачённый в чёрное, двигался почти бесшумно, будто сам был частью этой темноты. Бледное лицо медленно проступало из полумрака, словно тот не скрывал его, а, напротив, рождал, а выцветше-голубые глаза мерцали холодным, почти невозможным светом, напоминавшим отблеск зимней луны на льду. Не было ни огромных кожистых крыльев, ни чудовищных когтей, ни крови, неизменно сопровождавшей его в воспоминаниях. Перед Геральтом стоял не зверь, а Детлафф — пугающе спокойный, с той молчаливой уверенностью высшего хищника, который давно знает: добыча не сможет уйти, а потому не видит смысла спешить. Он приближался неторопливо, шаг за шагом, словно расстояние между ними никогда и не существовало, а Геральт лишь на миг позволил себе забыть об этом. Повинуясь многолетнему инстинкту, ведьмак потянулся к серебряному мечу. Пусто. Ни меча. Ни свободы пошевелиться. Тело словно перестало принадлежать ему — тяжёлое, непослушное, погружённое в вязкую неподвижность сна, из которой невозможно было вырваться. Казалось, сама темнота удерживала его, мягко, но неумолимо, не причиняя боли, однако не позволяя даже поднять руку. Сердце билось ровно, и всё же с каждым его ударом под рёбрами медленно натягивалась незримая струна. Это было чувство, которому Геральт не находил имени. Не страх. Не предвкушение. Что-то опаснее обоих. Детлафф остановился совсем рядом. Так близко, что между ними почти не осталось воздуха. Ведьмак различил едва уловимый запах — прохладный, как камень, напитавшийся ночным дождём, с терпкой древесной нотой свежесрезанной древесины и чем-то неуловимо живым, что невозможно было ни назвать, ни забыть. Он ощущал чужое присутствие каждой клеткой тела. Не прикосновение, лишь его возможность, повисшую между ними так осязаемо, что кожа сама отзывалась непрошеным напряжением, словно заранее ожидая того, чего ещё не случилось. Детлафф молчал. Не двигался. Просто смотрел. И именно это молчание лишало Геральта привычной уверенности куда сильнее, чем если бы высший вампир обнажил когти. В этом спокойствии не было угрозы, только терпение существа, которому незачем торопить неизбежное. От этого расстояние между ними казалось мучительно коротким, а каждый вдох — слишком глубоким, чтобы не чувствовать чужого дыхания, неспешно скользившего вдоль его лица. Сон не сковывал ведьмака железными цепями; он делал нечто куда более жестокое — заставлял неподвижно ждать, позволяя этой близости медленно проникать под кожу, пока напряжение не становилось почти невыносимым. Всем существом Геральт хотел отстраниться, разорвать эту опасную близость, но тело оставалось непокорным... Оставалось лишь смотреть, как бледное лицо медленно склоняется всё ниже, стирая последние крупицы приличного расстояния между ними. Тенью склонился над ним вполне известный, но всё же незнакомец. Так близко, что он увидел не сами глаза — отблеск льдин. Не губы, а только линию рта. И острые, чуть выступающие клыки. «Чёрт, — мелькнуло где‑то в глубине сознания. — Опять чёрная кровь не выпита…» Но ни страха, ни боли не было. Только какое‑то бессознательное принятие. Вампир медленно склонился к его шее. Сон по-прежнему скрывал лицо, не позволяя разглядеть его целиком, но Геральту этого уже не требовалось. Тело узнало раньше разума. По едва уловимому запаху, по прохладному дыханию, скользнувшему вдоль кожи, по тому необъяснимому ощущению, которое возникало лишь рядом с одним-единственным существом. Пальцы его — длинные, тонкие, с почти аристократической изящностью — медленно легли ему на грудь. Давление было едва ощутимым, но его оказалось достаточно, чтобы Геральт окончательно понял: пошевелиться он не сможет. Клыки вошли в тонкую кожу на шее. Геральт невольно приготовился к боли. К знакомому жжению, будто вместе с укусом под кожу вливался ледяной яд, растекаясь по жилам мучительным холодом. Вместо этого тело накрыла волна… тепла. Это было неправильно. Совершенно неправильно. Мысль прозвучала отчётливо, но тут же утонула в этом странном ощущении. Вместо боли — дрожь, от которой тянуло выгнуться навстречу. Вместо ужаса — какая‑то вязкая, тягучая волна удовольствия, опускающаяся вниз по телу. Слух притупился, зато каждое движение чужих губ на шее ощущалось так, будто кожа стала в десять раз чувствительнее. Не так… не должно быть так… — пыталась возмутиться одна часть сознания, но другая, низкая, звериная, только глухо рычала от наслаждения ласками чудовища. Дыхание мучителя неторопливо скользило по коже, прохладное на вдохе и неожиданно тёплое на выдохе, отчего по телу одна за другой расходились едва уловимые волны дрожи. Каждый миг растягивался до невозможности, растворяя границы между ожиданием и реальностью. Когда клыки на короткое мгновение отпускали шею, Геральт успевал подумать, что всё закончилось, но уже в следующую секунду они вновь касались кожи, и вместе с этим возвращалось странное, необъяснимое ощущение, от которого всё труднее становилось отличить опасность от притяжения. Ладонь на груди оставалась неподвижной, однако её тяжесть ощущалась сильнее любых оков. В этом прикосновении не было грубой силы — лишь уверенность существа, которое заранее знало: сопротивление бесполезно. Оно не удерживало ведьмака насильно. Оно словно молча давало понять, что бежать всё равно некуда. Геральт не знал, сколько это длилось — секунду, минуту, час. В какой‑то момент картинка стала размазанной, будто кто‑то провёл влажной тряпкой по краскам на холсте. Исчезли очертания, растворились лица — осталось лишь одно чувство. Его силы медленно уходили, капля за каплей, и вместе с ними исчезало сопротивление. Какая-то часть его существа отчаянно не желала, чтобы эта близость заканчивалась. И именно от этого желания его начинало выворачивать сильнее, чем от любого яда. Хватит. Слово вспыхнуло где‑то внутри, как Игни по сухим веткам. Шею обожгло резкой болью — на этот раз настоящей, отрезвляющей. Сон дрогнул, словно кто‑то бесцеремонно дёрнул занавес, закрывая за ней сцену. Вампир поднял голову. Глаза — совсем близко. А в ни злобы, ни жалости. Лишь тихая, почти болезненная тоска, смешанная с голодом, природу которого ведьмак не сумел бы объяснить даже самому себе. — Мы ещё… — губы шевельнулись, но слов он не услышал. Мир оборвался.

***

Геральт вскочил на постели, хватая воздух ртом, как человек, которого только что вытащили из воды. Рубаха насквозь пропиталась потом и неприятно липла к спине, одеяло давно сползло к ногам. Воздух в спальне казался неподвижным — тяжёлым, тёплым, словно стены за ночь впитали духоту и теперь не желали отпускать её обратно. Тишину нарушало лишь едва уловимое дребезжание ведьмачьего медальона, мелко вибрировавшего на груди. Или это так отчаянно колотилось собственное сердце, отдаваясь в каждом звене серебряной цепочки. Он медленно коснулся шеи. Кожа оказалась лишь влажной от пота. Ни проколов. Ни засохшей крови. Ни малейшего следа укуса. Только сон. Но ощущение его никуда не исчезло. Оно всё ещё оставалось под кожей, вязким осадком, похожим на последствия слишком крепкого вина, смешанного с каким-то ведьмачьим снадобьем, способным не столько одурманить разум, сколько заставить его усомниться в самом себе. — Чёрт... — сорвалось с губ хриплым, ещё не проснувшимся голосом. Сердце всё никак не желало успокаиваться, отбивая под рёбрами торопливый, почти болезненный ритм. Дыхание оставалось тяжёлым и сбивчивым, словно после долгой схватки, которой на самом деле не было. В висках глухо пульсировала кровь, а в ушах стоял тонкий, назойливый звон. Геральт не сразу понял, что сильнее тревожило его после пробуждения — сам сон или то, насколько реальными до сих пор казались оставленные им ощущения. Он попытался опустить ноги вниз. Босые ступни коснулись холодного каменного пола, и эта резкая прохлада немного рассеяла вязкий туман, всё ещё державший его между сном и явью. «Просто сон, — сказал он себе. — Нервишки. Возраст. Вина много выпил». Мысль звучала разумно. Сознание, однако, упрямо подбрасывало детали: жест тонких, но властных пальцев на и без того израненной груди. Наклон головы, несколько седых прядей на висках, слишком знакомый силуэт. И то, как легко удовольствие смыло отвращение. — Просто сон, — повторил он вслух. Слова прозвучали глухо и неубедительно, будто он пытался убедить не себя, а кого-то невидимого, продолжавшего молча наблюдать из темноты. Наверху едва слышно поскрипывала кровать. Судя по ровному, размеренному звуку, Цири спала крепко, не подозревая ни о кошмарах, ни о призраках прошлого, что без спроса являлись в чужие сны. Геральт устало провёл ладонью по лицу, поднялся и, нащупав на столике огарок свечи, высек коротким знаком Игни тонкий язычок пламени. Тёплый свет лениво разлился по спальне, выхватывая из темноты знакомые очертания мебели, но углы комнаты так и остались погружёнными в густой полумрак. «Если он вернулся… — подумал ведьмак, — то делает всё по‑своему. Даже в моих снах». От этой мысли легче не стало.

***

Утро выдалось ясным и раздражающе мирным. Солнечный свет беспрепятственно проникал в окна Корво Бьянко, ложась на каменный пол золотистыми полосами, словно ничего не произошло и происходить не собиралось. Цири спустилась к завтраку уже полностью готовой к дороге. За спиной привычно покоился меч, через плечо была переброшена дорожная сумка. Волосы кое‑как стянуты в хвост, глаза сонные, но упрямые. Завтракали они быстро, почти молча. Всё, что следовало сказать друг другу, они успели произнести ещё вечером, и потому оставалось лишь негромкое позвякивание столовых приборов да редкий треск поленьев в камине, нарушавшие утреннюю тишину. Уже у самого порога Цири остановилась и обернулась. Легко приподнявшись на носки, она на миг стала похожа на ласточку, готовую сорваться в полёт, словно сама судьба снова напоминала, почему когда-то её стали звать именно так. — Письмо ей всё‑таки напиши, — напомнила. — Мне ещё в Оксенфурт возвращаться за Кэльпи. — Займусь этим, — перебил он. — А ты займись тем, чтобы добраться до Ковира целой и без происшествий. Она насмешливо фыркнула, но спорить не стала. Вместо этого подошла ближе и неожиданно обняла его. Быстро, почти неловко, как делала когда-то давно, и в то же время крепко, по-взрослому, вкладывая в это короткое объятие куда больше, чем смогла бы сказать словами. — Береги себя, Геральт. — И ты, Цири. Она отступила, вышла на середину двора и подняла руку. Воздух вокруг дрогнул, стал плотнее, словно невидимая ткань натянулась до предела, а затем с негромким треском разошёлся, открывая мерцающий бирюзовый овал портала. Уже переступив его порог, Цири на мгновение обернулась, улыбнулась краешком губ, коротко махнула рукой — и растворилась в сиянии. Портал сомкнулся почти бесшумно. Лишь лёгкий запах озона ещё несколько мгновений витал в воздухе, прежде чем его унёс ветер. Во дворе вновь воцарилась тишина. Корво Бьянко снова стало слишком пустым.

***

Сборы самого ведьмака заняли немного времени. Геральт по привычке проверил перевязь, убрал в седельные сумки несколько эликсиров, ведьмачьи масла, запас бинтов и сменную рубаху — на всякий случай. Большего ему не требовалось. Он ехал не в дальний поход, а всего лишь к старому кладбищу в лесах Кароберты. Плотва размеренно ступала по знакомой дороге, словно и сама помнила каждый поворот. За прошедшие два года ведьмак бывал здесь достаточно часто, чтобы тропа стала почти привычной. Лес встречал его всё той же прохладной тенью, запахом сырой земли и мха, а старое кладбище, укрытое среди деревьев, неизменно хранило своё безмолвие. Неподалёку скрывался склеп Региса. После Ночи Долгих Клыков он почти не видел своего старого друга. Тогда высший вампир покинул Туссент, решив во что бы то ни стало разыскать Детлаффа, прежде чем это сделает кто-либо другой. С тех пор склеп стоял пустым, и лишь однажды, около полугода назад, Регис неожиданно объявился на рассвете у ворот Корво Бьянко — как всегда без предупреждения, с дорожным мешком за плечами и таким видом, будто отсутствовал не месяцы, а всего несколько дней. Впрочем, для существа, прожившего не одно столетие, такой срок едва ли имел хоть какое-то значение. — Привёз тебе кое-что, — сказал тогда Регис, снимая с плеча мешок. — Для настоящей, как выражаются люди, жизни. Не той вечной походной, к которой ты привык. Геральт до сих пор помнил его выражение лица, когда тот с почти серьёзной важностью начал выкладывать свои «подарки». Кислое, как коровья моча, офирское вино. Узорчатые, нелепо‑роскошные ткани для балдахинов и штор — яркие, слишком дорогие и совершенно не подходящие к скромному ведьмачьему вкусу. Пару диковинных магических светильников, которым в Корво Бьянко, по мнению Региса, явно не хватало лишь подходящего места. И несколько банок с редкими алхимическими составами, происхождение которых Геральт предпочёл лишний раз не уточнять. — Видишь ли, — объяснял Регис своим привычным спокойным тоном, — твоя усадьба должна выглядеть не как убежище одинокого и угрюмого белого волка, а как настоящий дом. Ведьмаки ведь тоже имеют право на некоторые людские удобства. И снова ушёл. И с тех пор — ни вестей, ни писем. Сегодня Геральт направлялся к Мер-Лашез с единственной надеждой, которую сам считал почти нелепой. Возможно, Регис всё-таки вернулся раньше, чем собирался. Возможно, его старый друг уже ждал его там, в тишине забытого склепа, как делал когда-то раньше. Тяжёлые двери склепа оставались недвижимы, словно за прошедшие годы их никто не потревожил. Ни на стук, ни на осторожный нажим они не ответили ни звуком, ни малейшим движением. За ними царила мёртвая тишина. — Ладно, — буркнул ведьмак. — По-старому так по-старому. Как и следовало ожидать, дверь склепа оказалась заперта изнутри. Геральт несколько мгновений смотрел на неё, не испытывая ни удивления, ни особого раздражения. В конце концов, было бы куда страннее, если бы Регис вдруг начал пользоваться обычным входом, как все нормальные существа, а не оставил после себя очередную загадку, заставляющую искать обходной путь. Ну да. А как же иначе... Ведьмак уже знал, что делать. Он свернул к старой, полуразрушенной части кладбища, где среди перекошенных надгробий скрывался вход в один из древних подземных проходов. Когда-то эти ходы принадлежали эльфам — сеть забытых туннелей, проложенных под землёй задолго до того, как люди начали называть эти места своими. Со временем они обросли легендами, плесенью и, судя по всему, не самыми приятными обитателями. Геральт осторожно заглянул в тёмный лаз, ведущий под землю. Кикиморы, конечно, тоже могли приложить к этому руку. Эти твари любили рыть ходы там, где меньше всего хотелось их обнаружить. А если уж им удавалось добраться до старых эльфских тоннелей, то неудивительно, что весь этот подземный муравейник выглядел так, будто его годами никто не трогал. Ведьмак вздохнул. Некоторые вещи в этом мире менялись медленно. А некоторые — вообще никогда. В подземелье встретили привычные запахи: сырая земля, старый камень, плесень и холод, пробирающийся из трещин. Но поверх всего этого держался другой аромат — тот, что Геральт уже давно связывал только с одним существом: сушёные травы, алхимические смеси, масла и едва уловимый металлический привкус крови. Лаборатория Региса встретила его тишиной. Здесь почти ничего не изменилось. Колбы и реторты всё так же занимали столы, аккуратно расставленные склянки хранили следы прежних опытов, а под потолком темнели пучки высушенных растений. Даже пыль казалась не забвением, а лишь тонкой завесой ожидания — словно это место просто терпеливо ждало возвращения своего хозяина. И всё же одно отличалось. В дальнем углу, там, где когда-то громоздились обломки камня после обвала, теперь стояла решётчатая клетка из тёмного металла. Геральт узнал её сразу: двимерит. Та самая клетка, в которой когда-то держал Региса, пока древний голод не грозил превратить его в безумную тварь. Сталь потускнела, но воспоминание оказалось куда прочнее металла. Тогда за прутьями был его друг. — Зараза… — выдохнул он. Теперь там находился кто-то другой. Женщина. Она сидела, сжавшись в комок и прижавшись спиной к решётке. Слишком худая, почти прозрачная, с тонкими венами, проступающими под бледной кожей. Ни ран, ни синяков — только следы истощения. Спутанные волосы закрывали лицо, прилипали к влажным щекам и плечам, а тело сотрясала бесконечная дрожь. Глаза метались по клетке лихорадочно и испуганно — взгляд существа, давно переставшего ждать помощи. Медальон на груди Геральта дёрнулся. Потом снова. Потом затрепетал так, словно его прижали к силовому полю. Не высший. Но магия здесь есть. Много магии. Ведьмачье чутьё подсказывало одно: источник был не в самой клетке. Источник был в ней. — Помоги… — голос сорвался на хрип. — Прошу… помоги… Она протянула к нему руки — тонкие, будто их можно было сломать одним движением. Пальцы дрожали, плечи ходили ходуном. — Он… он запер меня… здесь… — она всхлипывала, захлёбываясь собственными словами. — Я… не знаю, сколько прошло… дней… недель… пожалуйста… Геральт подошёл ближе, осторожно, ещё не касаясь прутьев. — Кто «он»? — коротко спросил он. — Он… — она судорожно втянула воздух, на миг закатив глаза так, что показались белки. — Чудище… зверь… убийца… Последнее слово рассыпалось в хриплом всхлипе. Она пыталась говорить дальше, но язык словно перестал ей подчиняться, выдавая лишь мычание. Фразы ломались, смешивались, превращались в обрывки. Но смысл был ясен. Женщина снова протянула к нему руку. Медленно. Осторожно. Будто боялась, что любое резкое движение заставит его исчезнуть. — Прошу… открой… я… я не выдержу… Её трясло и не от холода. Эта дрожь шла глубже — словно внутри неё что-то пыталось вырваться наружу, а тело не выдерживало этой борьбы. Голос ломался на полусловах, в глазах блестели слёзы, и со стороны она выглядела лишь испуганной, измученной женщиной. Жертву. Любой другой, возможно, увидел бы только это. Но ведьмачий медальон не ошибался. Он дрожал всё сильнее, будто предупреждал Геральта о том, чего не замечал обычный взгляд. Под страхом. Под отчаянием. Под этой человеческой слабостью, слишком убедительной и слишком правильной, скрывалось нечто иное. Почти незаметное. Старое. Такое древнее, что само его присутствие заставляло инстинкт искать ответ раньше, чем разум успевал задать вопрос. — Как ты сюда попала? — не меняя тона, спросил он. — Не знаю… — она судорожно вдохнула, и голос сорвался на слабый всхлип. — Темно… больно… голодно… прошу… Женщина придвинулась ближе к прутьям, подставляя лицо под свет свечей. И тогда Геральт заметил то, что до этого скрывали спутанные волосы и тени: в уголках её губ на мгновение блеснули острые, слишком длинные зубы. Вот и оно. — Ты... не понимаешь, — её голос изменился. Стал ниже, глуше, с едва заметной хрипотцой, будто за слабостью на миг проступило что-то другое. — Он... безумен. Он... Она снова всхлипнула. На первый взгляд — отчаяние. Страх. Беспомощность. Но всё же на короткий миг в её глазах что-то изменилось. Насмешка. Слабая, едва уловимая, но настоящая. — Помоги… ведьмак… Геральт протянул руку к замку не потому, что поверил её словам. Он просто хотел увидеть больше. Проверить. Найти следы, которые могли рассказать правду лучше любых просьб и слёз. Пальцы коснулись двимеритовых прутьев, и знакомый холод металла мгновенно прошёл сквозь кожу. Неприятное ощущение подавленной магии отозвалось в ладони тяжёлой, вязкой слабостью. А затем всё случилось в одно мгновение. Рука, ещё секунду назад казавшаяся худой и почти бессильной, рванулась вперёд с невозможной скоростью. Пальцы вытянулись, ногти с сухим щелчком изменились, превратившись в длинные тёмные когти, и прежде чем ведьмак успел отдёрнуть руку, они сомкнулись на его предплечье. Хватка была не человеческой. И хуже всего было то, что до этого момента она лишь притворялась слабой. Кожа разошлась сразу, когти впились глубоко, до мяса и мыщц. Но боль пришла не сразу — сначала был только сухой хруст и ощущение, будто руку зажали в железном капкане, который с каждым мгновением сжимается всё сильнее. — Помоги… — повторила она. Но это уже был не тот голос, что просил о спасении. В нём появилась хриплая жадность, почти насмешливая, а на губах проступила хищная улыбка. Женщина, ещё мгновение назад казавшаяся испуганной пленницей, исчезла. На её месте осталось существо, слишком долго скрывавшее настоящую природу. — Помоги мне напиться... Она облизывалась, оголяя до конца вампирские клыки. Глаза налились кровью, зрачки расширились до чёрных провалов. Медальон на шее Геральта взвился, как ошпаренный. Ведьмак стиснул зубы и рванул руку назад. Ошибка. Когти впились ещё глубже, разрывая плоть, и тварь сжала хватку с такой силой, будто хотела не удержать его, а вырвать из него саму жизнь. Кровь брызнула на тёмные прутья клетки, тёплыми каплями стекая по двимериту. Упыриха замерла. Она втянула воздух медленно, жадно, словно один этот запах на мгновение вернул ей то, чего она была лишена слишком долго. — Да... — выдохнула она с тихим наслаждением. — Вот так... Он быстро прикидывал, как освободить руку, какой знак успеет сложить первым, сколько у него будет времени до следующего движения твари, когда воздух за его спиной вдруг изменился. Не звук шагов. Не свист. Что-то другое. Глухое. Низкое. Такое, что отдавалось где-то внутри, под рёбрами. По подземелью прокатилось бесшумное ощущение, от которого инстинкт сработал раньше мысли. Это не было обычным рычанием зверя. В нём не было животной ярости — только древняя, спокойная угроза существа, которое не нуждалось в предупреждениях. Чего-то, что было слишком близко к зверю, чтобы называться человеком. Геральт успел лишь слегка повернуть голову и тень позади него дрогнула. Из неё медленно вышел тот, кто ещё мгновение назад был лишь частью темноты. Высокий силуэт. Спокойный. Почти бесшумный. Геральт узнал его раньше, чем успел рассмотреть лицо. Детлафф ван дер Эретайн. Прекрасный. Почти таким, каким Геральт запомнил его в тот первый день на старом складе — ещё до того, как узнал, сколько крови прольётся на улицах Боклера и какую цену придётся заплатить за чужую месть. Только теперь в нём было что-то изменившееся. Волосы стали немного длиннее, мягкими прядями падая на лоб и смягчая привычную резкость черт. Но лицо осталось прежним: острые линии, словно высеченные из холодного камня, безупречное спокойствие и тот самый нечеловеческий взгляд, в котором всё же скрывалось что-то удивительно человеческое. Глаза — светлые, почти выцветшие, как зимнее небо над рекой, скованной льдом. В них не было ни ярости, ни злобы. Только тихая глубина, которую Геральт так и не научился понимать. И именно это заставило его вспомнить сон. Тот нелепый, тревожащий сон, который ещё утром он пытался списать на усталость, вино и расшатанную после долгих лет дорогу ведьмака. Слишком странный, похожий не на обычный кошмар, а на предупреждение. Или на злую насмешку судьбы. Будто кто-то заранее показал ему встречу, к которой он ещё не был готов. Теперь же Детлафф стоял перед ним — настоящий, а не порождение сна, — и от этого становилось только хуже. Вампир смотрел на ведьмака так, словно тот был неожиданным гостем, но вовсе не нежданным. Словно его возвращение уже давно было вписано в какой-то невидимый порядок вещей. — Отпусти, — произнёс он тихо. Голос остался спокойным, почти мягким, но в нём слышалась та властная уверенность, которой не требовалось повышать тон. Женщина-вампирша сорвалась на хриплый, яростный крик. Она зашипела, обнажая клыки, и стиснула его руку ещё сильнее, словно сама мысль о потере добычи была для неё чем-то невозможным. То, что уже почти принадлежало ей, внезапно пытались отнять — и в её искажённом голодом сознании это воспринималось не как опасность, а как непростительное нарушение. Детлафф сделал шаг вперёд. Медленно. Как и во сне. Без угроз. Без лишней демонстрации силы. Но с каждым его движением воздух в склепе становился тяжелее, будто само пространство вокруг инстинктивно отступало перед тем, кто вошёл в него. В тишине повисло ощущение неизбежности — не ярости, а спокойной уверенности существа, которое давно знает исход. Его рука оставалась человеческой лишь на первый взгляд. Без спешки он протянул её к клетке, сомкнул пальцы на запястье вампирши — и в следующий миг всё закончилось. Одно короткое, точное движение и сухой хруст разорвал тишину склепа. Не как удар. Как напоминание о разнице между ними. Женщина взвыла так, что крик ударился о каменные стены склепа и разнёсся по нему многократным эхом. Хватка ослабла. Пальцы, ещё мгновение назад сжимавшие руку Геральта, дрогнули и нехотя разжались. Когти дёрнулись в последний раз, рванувшись к нему сквозь прутья, но лишь рассекли воздух в нескольких дюймах от цели. На коже ведьмака остались только тонкие красные следы. — Не трогай то, что тебе не принадлежит, — спокойно произнёс высший вампир. В его голосе не было ни злости, ни угрозы. Только холодная уверенность. Даже с вывернутой рукой женщина продолжала рваться к решётке, цепляясь за прутья и пытаясь добраться до выхода. Её лицо исказилось голодной яростью, но Геральт заметил другое — в глазах не было боли. Ни страха. Ни растерянности. Только голод. Ведьмак резко отступил, едва удержав равновесие. Тело сработало раньше мысли: годы охоты и сражений сделали своё дело. Пальцы уже складывались в привычный знак. Вспышка жёлтого света рассекла полумрак. Воздух перед Геральтом дрогнул, словно невидимая поверхность пошла рябью, собираясь в плотный, мерцающий барьер. Квен. Как всегда — вовремя. Иногда ведьмак сам удивлялся, сколько раз этот простой знак спасал ему жизнь. Вампирша с яростным рыком врезалась в невидимую преграду и отлетела назад, тяжело ударившись о прутья клетки. Искажённое голодом лицо, оскаленные клыки, безумный блеск глаз — и напротив этого зрелища Детлафф, стоящий неподвижно, почти безразлично, будто происходящее вокруг не требовало от него ни усилий, ни внимания. Геральт тяжело вдохнул. Кровь всё ещё стекала по предплечью, под кожей неприятно пульсировала боль, но он не позволил себе отвлечься. Взгляд оставался прикован к обоим вампирам. Один был чудовищем, которое едва не вырвалось на свободу. Другой — тем, кого он когда-то обещал убить. И ведьмак пока не был уверен, кто из них опаснее. — Ну здравствуй, — наконец произнёс он, не отрывая взгляда от Детлаффа. Голос прозвучал хрипло, но спокойно. — Долго же ты выбирался из моего кошмара. Высший вампир склонил голову чуть набок, словно прислушиваясь не столько к его словам, сколько к ровному сердцебиению ведьмака. — Мы оба плохо умеем прощаться, ведьмак, — тихо ответил тот. — Вот и встретились снова.