Апостол

Воздух после Выброса был густым, как кисель. Он пах озоном, мокрой псиной и чем-то металлическим, оседающим на языке привкусом медной монеты. Альма сплюнула вязкую слюну. Ей казалось, что этот привкус пропитал её насквозь: платиновые волосы, собранные в тугой, но уже растрепавшийся пучок, кожу под термобельем, даже мысли. Её путь от Бара к Складам затянулся. «Свободовцы» обещали встретить на хуторе, но рация молчала — статика шипела, как масло на сковороде. Альма была одна. Для Зоны она выглядела почти сюрреалистично: слишком хрупкая, слишком чистая, несмотря на грязь на берцах. Тяжелый бронежилет, не подогнанный под её анатомию, немилосердно сдавливал тяжелую грудь, натирая кожу до красных полос, а лямки медицинского рюкзака врезались в узкие плечи. Она услышала это, когда проходила мимо нагромождения бетонных плит у границы Рыжего леса. Не крик. Стон. Влажный, булькающий звук, какой издает легкое, когда ему не хватает воздуха. Альма замерла. Рефлексы, наработанные за полгода в лазарете Лукаша, сработали быстрее страха. Она шагнула в высокую, пожухлую траву. Он лежал в неглубокой воронке, полускрытый рыжими стеблями. Молодой мужчина. И неестественно, пугающе красивый для этого места, где лица обычно напоминают печеную картошку. Но Альму зацепило не лицо. Её взгляд медика мгновенно выхватил главное: неестественный угол плеча и темное пятно, расползающееся по ткани униформы. Униформа была странной. Камуфляж «город», серо-белые пиксели, качественная синтетика, не похожая на кустарные обноски одиночек или грубое сукно «Долга». Нашивка на рукаве была сорвана, осталась только липучка, забитая грязью. — Hey... — тихо позвала она, опускаясь на колени. Грязь тут же пропитала штаны, холодя кожу. — Can you hear me? Он дернулся. Резко, как от удара током. Его глаза распахнулись. Альма ожидала увидеть мутную пелену шока или агрессию наркомана. Но увидела бездну. Радужка была серой, чистой, без расширенных зрачков, свойственных фанатикам, о которых шептались на базе. Но в этих «нормальных» глазах плескался такой концентрированный, животный ужас, что Альму обдало холодом. Это был не страх смерти. Это был страх человека, который проснулся в гробу. Он попытался отползти, скребя здоровой рукой по сырой земле, срывая ногти. — Тише, — она перешла на русский, жесткий и ломаный. — Я врач. Medic. Не двигайся. Она навалилась на него своим весом, придавливая здоровое плечо к земле. Он был сильнее, жилистый, как волк, но рана и кровопотеря играли за неё. — Don't move, jävla helvete! — вырвалось у неё по-шведски. Альма достала травматические ножницы. Холодная сталь лязгнула. Она разрезала плотную ткань куртки от ворота до бицепса. Запах ударил в нос резко: не просто кровь, а смесь пота, оружейного масла и какого-то странного, сладковатого ладана, въевшегося в одежду. Рана была сквозная. Пулевое. Входное отверстие чуть ниже ключицы, аккуратное, с обожженными краями. Выходное сзади разворотило мясо. Кровь шла толчками — не фонтаном (артерия цела, повезло), но густо, темно-вишневым потоком, заливая белоснежную кожу его груди. — Сейчас будет больно, — предупредила она, не надеясь, что он поймет. Её пальцы в нитриловых перчатках коснулись краев раны. Кожа была горячей, лихорадочной. Она чувствовала, как под её пальцами сокращаются мышцы, как дрожь бьет его тело. Он не кричал. Он смотрел на неё, не моргая, и его губы беззвучно шевелились, пытаясь сложить слова, которые он, казалось, забыл. Альма вскрыла пакет с гемостатиком. — Терпи. Она с силой вдавила пропитанный химией бинт прямо в раневой канал. Это варварская процедура. Пальцы вошли глубоко, ощущая скользкую, теплую влагу живой плоти. Мужчина выгнулся дугой. Из горла вырвался хрип, переходящий в сипение. Его здоровая рука метнулась и вцепилась ей в запястье. Хватка была стальной. Он сжимал её руку так сильно, что Альма почувствовала, как хрустят кости в её запястье, но не отпустила тампонаду. — Look at me! — рявкнула она, склоняясь к его лицу. Прядь её платиновых волос упала ему на лоб, смешиваясь с грязью и потом. — Смотри на меня! Он смотрел. В его взгляде было абсолютное непонимание. Словно он впервые видел человека. Словно мир вокруг — трава, серое небо, её голубые глаза — был галлюцинацией. — Ти... — выдавил он. Голос был скрипучим, как несмазанная петля. — Ти... ши... на. Он говорил не о звуках вокруг. Альма чувствовала это интуитивно. Кровь, смешавшись с гемостатиком, начала сворачиваться, превращаясь в бурую корку, липнущую к перчаткам. Запах йода и свернувшегося белка стал невыносимым. — Кто ты? — спросила она, фиксируя повязку. Он обмяк, отпуская её руку. На её бледной коже остались багровые отпечатки его пальцев. Он смотрел в небо, и по его виску, смешиваясь с грязью, скатилась слеза. Не от боли. — Я не знаю, — прошептал он. — Голоса... замолчали. Альма затянула бандаж. Она видела эту форму в учебниках, которые ей показывал Лукаш. Только сейчас, когда адреналин схлынул, она поняла. Серый камуфляж. Отрешенность, сменившаяся паникой. Это был Монолит. Но Монолит не плачет. И Монолит не забывает. Она только что спасла того, кого должна была добить. И его рука, упавшая на траву, дрожала мелкой, жалкой дрожью, выдавая полный крах нервной системы. — Вставай. Måste gå... Надо идти. Альма потянула его за здоровую руку. Он был тяжелым — сплошная кость и жилы, обтянутые мокрой тканью. Обезболивающее из её аптечки — дрянной промедол, просроченный на год — еще не подействовало в полную силу. Каждое движение отдавалось в его теле спазмом, который передавался ей через сцепленные руки. Он поднялся, шатаясь, как пьяный, его сапоги скользили по жирной грязи. Она подставила ему плечо, ощущая, как горячее тело наваливается на неё, словно бетонная плита. Жар от него шёл такой, что пробивал даже через слои термобелья и бронежилет. И в этот момент ветер принес звуки. — ...да я тебе говорю, Лукаш опять мозг вынесет за этот хабар, — голос был хриплым, веселым. Где-то совсем рядом, метров за тридцать, хрустнула ветка под армейским ботинком. — Забей, Ганжа, прорвемся... Свободовцы. Её отряд. Альма дернулась, набирая в грудь воздух, чтобы крикнуть, обозначить себя. Реакция незнакомца была быстрее мысли. Мгновенная. Страшная. В одну секунду из раненого, шатающегося доходяги он превратился в пружину. Он не упал — он сбил её с ног подсечкой, жестко, профессионально, не заботясь о том, что она может удариться головой. Они рухнули в высокую, мокрую траву. Мир крутанулся и смазался. Альма ударилась спиной о кочку, воздух со свистом покинул легкие. Прежде чем она успела всхлипнуть, его ладонь — широкая, жесткая, пахнущая порохом и землей — впечаталась в её лицо, заклеивая рот. Он вдавил её затылок в грязь, фиксируя голову. Его тело накрыло её сверху. Тяжелое, жилистое. Он игнорировал свою рану: Альма чувствовала, как под его курткой, прижатой к её груди, снова набухает влага — швы, скорее всего, разошлись от резкого движения. Но он даже не зашипел. Его лицо оказалось в сантиметрах от её лица. Те самые серые глаза, только что полные ужаса, теперь были пустыми и сфокусированными. Зрачки сузились. Это был взгляд хищника, который прячется в кустах, ожидая, когда пройдет угроза. Рефлексы работали безупречно: тело помнило войну лучше, чем разум помнил имя. Но тело помнило и другое. Они лежали вплотную. Его бедра вжали её таз в холодную, чавкающую землю. Ноги сплелись. Альма была маленькой под ним, хрупкой. Тяжесть его торса придавила её высокую грудь, и сквозь ткань она ощущала бешеное биение его сердца. И не только сердца. Адреналин, близость, трение тел, животный инстинкт выживания — коктейль, ударивший ему в голову и пах. Альма почувствовала это бедрами, через грубую ткань его штанов и свой тонкий комбинезон. Твердый, горячий бугор, упершийся ей прямо в низ живота. Это была не романтика. Это была чистая, грубая физиология. Эрекция, возникшая на грани жизни и смерти, примитивная реакция организма на стресс и близость самки. Он был напряжен, как струна. Его дыхание, тяжелое и прерывистое, обжигало ей щеку. Он не отстранялся. Наоборот, инстинктивно подался тазом вперед, вдавливая эрекцию в ложбинку между её бедер, ища точку опоры или, может быть, неосознанно реагируя на мягкость её тела под собой. Альма замерла, боясь шелохнуться. Она чувствовала вкус его грязной перчатки на губах, запах его пота, смешанного с мужским мускусом, и это твердое, настойчивое давление внизу, которое пугало её не меньше, чем его рука на горле. Голоса свободовцев проплывали мимо. — ...вроде тихо. — Тихо... пошли к хутору, жрать охота. Он не двигался. Он продолжал вдавливать её в землю, и этот жесткий стояк между их телами пульсировал, словно требуя своего, игнорируя боль в развороченном плече. Это было похоже на сбой программы. На короткое замыкание в сложной биомеханической машине, которой он, по сути, являлся. Голоса свободовцев начали удаляться — шаги чавкали уже где-то за поворотом тропы, — но хватка на лице Альмы не ослабла. Наоборот. Тишина, о которой он просил, стала спусковым крючком для чего-то более темного. Его бедра двинулись. Сначала это было похоже на судорогу, на попытку устроиться удобнее на жесткой земле, но уже через секунду движение стало ритмичным. Он начал тереться о неё. Медленно, властно, с пугающей механической настойчивостью. Грубая ткань его тактических штанов скребла по тонкой синтетике её комбинезона. Альма чувствовала каждый сантиметр его эрекции — твердой, как дубинка, пульсирующей жаром. Он вжимал её таз в грязь, не оставляя ни миллиметра пространства. Его бедра совершали короткие, толчковые движения, вдавливая пах в её лобок, и этот ритм был древним, животным, полностью оторванным от разума. Альма замычала в его ладонь. Звук потонул в мокрой коже перчатки. Её глаза расширились от паники, когда она почувствовала, как он всем весом наваливается сильнее, чтобы увеличить трение. Ему было больно — она слышала, как сбивается его дыхание, как хрип вырывается из груди при каждом движении, — но боль, казалось, только подстегивала этот безумный инстинкт. Кровь из его раны пропитала повязку и теперь теплым, липким пятном расползалась по её груди, смешиваясь с грязью. Он опустил голову ниже. Его лицо уткнулось в изгиб её шеи, туда, где под тонкой кожей билась жилка. Альма дернулась, когда почувствовала влажное прикосновение. Он лизнул её. Это не было поцелуем. Это было исследование. Его язык — горячий, шершавый, мокрый от слюны — провел широкую полосу от ключицы до мочки уха. Он слизывал пот, грязь и соль с её кожи, жадно втягивая носом её запах. Запах женщины. Запах жизни, которого он, вероятно, был лишен годами, существуя в стерильном фанатизме Монолита. — М-м-м... — вырвалось у него глухое, низкое рычание, вибрирующее прямо в её горло. Он двигался быстрее. Фрикции стали резче, грубее. Он буквально трахал её через одежду, используя её тело как инструмент для разрядки накопившегося чудовищного напряжения. Одной рукой он по-прежнему зажимал ей рот, фиксируя голову в грязи, а второй, здоровой, вдруг сжав её бедро, грубо подтянул её ногу выше, обвивая ею свою талию, чтобы обеспечить себе более плотный контакт. Его слюна текла по её шее. Он прикусил кожу — не до крови, но ощутимо, зубами царапая нежный эпидермис, и продолжил лизать это место, словно собака, зализывающая рану или пробующая добычу на вкус. В этом не было любви или страсти. Это была чистая физиология выжившего, смешанная с поврежденным мозгом. Он брал то, что было доступно, реагируя на тепло и мягкость женского тела под собой так, как реагировал бы на еду после месяца голодовки. Слепо. Жадно. Грязно. Ритм его движений сбился. Ткань — грубая кордура его штанов и прочный рип-стоп её медицинского комбинезона — стала врагом. Она создавала трение, но глушила тепло. Она была барьером. Для его воспаленного, сведенного к базовым инстинктам мозга это было недопустимо. Ему нужно было чувствовать не текстуру ткани, а влажность и жар живой плоти. Он зарычал — низко, гортанно, с нотками раздражения, как зверь, который не может добраться до мяса сквозь кость. Его здоровая рука, до этого зажимавшая ей рот, резко сместилась. Он не дал ей возможности закричать: тяжелое, мускулистое предплечье тут же легло ей на горло, перекрывая трахею. Альма захрипела, рефлекторно хватаясь пальцами за его рукав, но сдвинуть его было невозможно — он навалился на неё всем весом, используя гравитацию как оружие. Освободившаяся ладонь — грязная, с черными полумесяцами под ногтями — рванула молнию на её груди. Звук расходящейся «молнии» прозвучал в тишине неестественно громко, как треск ломающейся ветки. Дешевый бегунок заело на середине, где ткань натянулась из-за пышной груди, но он не стал разбираться. Он просто дернул сильнее, с тупой, механической яростью. Пластиковые зубчики брызнули в стороны, ткань с треском разошлась. Холодный, сырой воздух Зоны коснулся её кожи, мгновенно покрывшейся гусиной кожей. Под комбинезоном была лишь тонкая хлопковая майка, уже влажная от пота. Он не стал церемониться. Его пальцы, грубые, шершавые, как наждак, скользнули под ткань майки. Он смял её, задирая вверх, оголяя живот и нижнюю часть груди. Контраст был шокирующим. Его рука, покрытая запекшейся кровью, оружейным маслом и землей, легла на её молочно-белую, нежную кожу. Альма дернулась всем телом, когда его ледяные пальцы сжались на её талии, впиваясь в мягкость бока до синяков. Он смотрел на её обнаженное тело не как мужчина, любующийся женщиной. Он смотрел как голодный, увидевший еду. Его зрачки расширились, почти поглотив серую радужку. — Тепло... — выдохнул он ей в лицо, обдавая запахом гнилых зубов и железа. Затем его рука скользнула ниже. Резко, без прелюдий. Он дернул пояс её штанов. Пуговица отлетела. Он просунул ладонь внутрь, прямо в трусы, пробиваясь через последние слои ткани. Альма почувствовала, как его грубые пальцы касаются её промежности, бесцеремонно раздвигая половые губы. Ей было сухо, она сжалась от страха, но его это не волновало. Он искал вход. Он искал то самое место, куда стремилось его тело. Кровь из его плеча капала прямо на её обнаженный живот — густые, горячие капли, стекающие в пупок, рисующие багровые узоры на бледной коже. Боль от раны, должно быть, была адской, но эндорфины и тестостерон полностью отключили его болевые рецепторы. Он снова начал двигать бедрами, пытаясь пристроить свою эрекцию, которая теперь была отделена от её тела лишь его собственными расстегнутыми штанами и её бельем, которое он скомкал и сдвинул в сторону. Его пальцы нащупали влажность — не от возбуждения, а естественную смазку, смешанную со страхом, — и он грубо, одним рывком, вошел в неё двумя пальцами, растягивая, проверяя, готовя путь. Альма задохнулась под весом его предплечья на горле, из глаз брызнули слезы от резкой, царапающей боли. Он не был осторожен. Его ногти царапали нежную слизистую внутри. Он вытащил пальцы и тут же, не теряя ни секунды, ухватился за свой член. Огромный, налитый кровью, с багровой, лоснящейся головкой, он вырвался из плена белья как пружина. Он был горячим, обжигающим на фоне холодного воздуха. Он приподнялся на коленях, нависая над ней. Кровь из его плеча хлынула сильнее, ручейком сбегая по его напряженному прессу прямо на её бедра. Он направил головку члена ко входу во влагалище, смазывая её выделениями, которые остались на её коже после его пальцев. — H-helvete... nej... — просипела Альма, пытаясь сдвинуть бедра, закрыться. Но он был слишком тяжелым, слишком сильным. Он зафиксировал её бедра своими коленями, разведя их в стороны до хруста в суставах. — Тихо, — прорычал он. Это слово было единственным, что он помнил. Приказ. И толкнулся вперед. Он вошел не сразу, сухо и туго, головка с трудом пробивала себе путь в не готовое, сжатое спазмом тело. Альма выгнулась дугой, пытаясь отползти, но его рука на горле придавила её обратно в грязь. Он надавил сильнее, настойчивее, прорываясь сквозь сопротивление плоти. Когда головка прошла самое узкое место, он выдохнул — длинный, дрожащий стон облегчения. И тут же, не давая ей привыкнуть, вогнал член до основания, одним мощным, жестоким толчком. Её наполнило до краев, растягивая стенки до предела, до ощущения, что её сейчас разорвет изнутри. Он был слишком большим для её миниатюрного тела. Он замер на секунду, привыкая к ощущению тесноты, к обволакивающему жару её нутра. Его глаза закатились, на шее вздулись вены. Он чувствовал, как её мышцы судорожно сжимают его член, и это сводило его с ума. А потом он начал двигаться. Без ритма. Без жалости. Хаотичные, рваные толчки. Он вбивал себя в неё, стараясь достать до самой матки, выплеснуть в неё всё то безумие, страх и боль, что копились в нем. Шлепки его тела о её тело звучали влажно и пошло в тишине леса. Грязь под ними чавкала в такт. Он наклонился ниже, хватая её за грудь, сжимая мягкую плоть до синяков, до боли, вымещая на ней свою потребность ощущать реальность. Его дыхание срывалось на хрип. Он трахал её так, как будто пытался пробить себе путь обратно к жизни через её тело. По его позвоночнику, от копчика до самого затылка, прокатилась волна крупной, колючей дрожи. Холодный, сырой ветер Зоны лизнул его взмокшую спину, мгновенно остужая пот, и кожа покрылась жесткой «гусиной» сыпью. Этот резкий контраст температур — ледяной воздух снаружи и обжигающая, плавящая мозг теснота внутри неё — сработал как детонатор. Ему было хорошо. Это чувство было чуждым, забытым, выжженным из него годами психотропной обработки и молитв Монолиту. Но сейчас биология взяла реванш над пси-воздействием. Удовольствие ударило в голову тяжелым, мутным молотом, заглушая всё остальное. Адская, пульсирующая боль в развороченном плече, которая еще минуту назад заставляла его зубы скрипеть, вдруг отступила. Она не исчезла, но превратилась в далекий, несущественный фоновый шум, в тупую пульсацию где-то на периферии сознания. В центре вселенной теперь был только его член и её тело. — А-а-ах... — выдохнул он, запрокидывая голову к серому небу. Его кадык дернулся. Она была узкой. Невероятно, мучительно узкой. Её влагалище, не готовое к такому грубому вторжению, сжимало его плоть как горячий, влажный капкан. Каждый его толчок, каждое движение туда-сюда вызывало трение, от которого искры сыпались из глаз. Её внутренние мышцы спазмировали от страха и боли, но для него эти невольные сокращения ощущались как изысканная ласка. Они массировали головку члена, доводя чувствительность до предела. Он чувствовал каждую складку её слизистой. Ощущал, как она пульсирует вокруг него. Это было живое, настоящее тепло — единственная реальность в мире, полном призраков и голосов. Его движения стали чуть более плавными, но от этого не менее жестокими. Он словно распробовал вкус. Он начал втираться в неё, вращая тазом, стараясь задеть самые чувствительные точки, чтобы усилить собственное наслаждение. Пот катился с его лба, смешиваясь с грязью на лице. Зрачки расширились настолько, что радужка исчезла, превратив глаза в две черные дыры. Лицо исказила гримаса, похожая на оскал — смесь экстаза и страдания. Он застонал, низко, утробно, чувствуя, как в паху начинает собираться горячий, тяжелый комок. Сладкая судорога предвкушения скрутила низ живота. Ему было плевать, кто она. Ему было плевать, что она плачет под его рукой. Он использовал её как живой контейнер для сброса своего напряжения, упиваясь этим животным, первобытным кайфом, от которого немели кончики пальцев. Зона вокруг словно вымерла. Ветер стих, перестав шелестеть сухой травой, даже далекий гул аномалий со стороны Рыжего леса исчез. Мир сузился до размеров грязной воронки. В этой ватной, давящей тишине звуки соития казались неестественно громкими, почти оглушительными. Влажные, хлюпающие звуки ударов его таза о её ягодицы и бедра разносились в холодном воздухе. Это было мерзкое, липкое звучание. Смесь естественной смазки, которую его организм выделял в избытке, её сукровицы от микроразрывов и жидкой грязи, в которой они барахтались. Его дыхание было тяжелым, с присвистом. Из-за ранения в плечо он не мог дышать полной грудью, и воздух вырывался из его горла короткими, сиплыми толчками, похожими на работу испорченного насоса. — Х-х-х... х-х-х... С каждым выдохом изо рта вырывалось облачко пара, оседая конденсатом на лице Альмы. Слюна, скопившаяся в уголках его рта, капала вниз — тягучая, вязкая нить упала ей на щеку, но он этого даже не заметил. Он работал бедрами как поршень. Равномерно. Глубоко. Внутри неё всё хлюпало. Жидкости смешались. Его член двигался в ней с мокрым, чавкающим звуком, вытесняя воздух и влагу наружу, и каждый раз, когда он выходил почти полностью, раздавался непристойный, чмокающий звук вакуума, а затем — глухой удар плоти о плоть при новом погружении. Альма лежала неподвижно, лишь её голова моталась из стороны в сторону от силы его толчков, стукаясь затылком о корень дерева, торчащий из земли. Она слышала, как скрипят его зубы. Слышала, как булькает кровь в его ране при каждом резком движении. Этот ритмичный, мокрый шум был единственным признаком жизни в мертвом лесу. Грязный гимн животному инстинкту, заглушивший всё человеческое. Он ускорялся, хлюпанье становилось чаще, превращаясь в сплошной влажный гул трения. Звук стал почти невыносимым. Грязным. Липким. Из-за обилия жидкостей трение изменилось. Теперь это было не сухое проникновение, а скольжение в вязкой, перенасыщенной влагой среде. Этот звук напоминал ходьбу в промокших насквозь ботинках по болоту. Смесь её естественной смазки, которую организм выделял уже просто как защитную реакцию, его предсеменной жидкости и крови, стекающей с его груди вниз, превратилась в белесую, розоватую пену. Она взбивалась в месте их соединения. При каждом его резком выходе наружу раздавался влажный чмок, будто присоску отрывали от стекла, а при ударе вглубь — мокрый, хлюпающий шлепок, когда его лобковая кость с размаху врезалась в её мягкие ткани. Жидкости было так много, что она брызгала в стороны. Мелкие капли этой мутной смеси летели на её впалый живот, на его бедра, смешиваясь с грязью на камуфляже. Он двигался быстрее, почти лихорадочно, потеряв всякий контроль над темпом. Смазка позволяла ему скользить легче, и он пользовался этим, наращивая амплитуду. Член входил и выходил со свистящим хлюпаньем, словно поршень в масляном цилиндре. — Ы-ы-х... — вырывалось у него сквозь стиснутые зубы. Кровь из его раны, густая и темная, теперь работала как дополнительный лубрикант. Она затекла между их животами, сделав кожу скользкой. Их тела прилипали друг к другу и с влажным треском отлипали при каждом его рывке назад. Этот звук — звук разрывающейся клейкой пленки из пота и крови — вплетался в общий ритм влажного чавканья, создавая какофонию чистой, животной похоти. Внутри неё всё превратилось в слякоть. Он чувствовал, как хлюпает внутри её влагалища, и этот звук, эта чрезмерная влажность только подстегивали его возбуждение, обещая скорую разрядку. Его губы, сухие и потрескавшиеся, касались её ушной раковины. Он дышал ей прямо в слуховой проход — горячий, влажный воздух с запахом железа и несвежей слюны. Это был не шепот любовника. Это был бред фанатика, у которого оргазм смешался с религиозным экстазом. Его мозг, искалеченный пси-излучателями и сейчас залитый гормонами, интерпретировал происходящее искаженно. Физическое наслаждение он принимал за божественную благодать. Слова вылетали из него в такте с толчками. Рвано. Бессвязно. — ...свет... — сипел он, вдавливаясь в неё пахом до хруста костей. — Вижу... свет... Слюна брызнула ей на мочку уха. — ...Монолит... — выдохнул он с благоговением, словно молитву, в тот самый момент, когда грубо, по-собачьи куснул её за шею. — Великий... спасибо... Он бредил. Тепло её влагалища, сжимающего его член, для него стало теплом Саркофага. Её дрожь под ним — вибрацией Кристалла. — Твое... тепло... — бормотал он, переходя на ломаный ритм, язык заплетался. — Не уходи... не молчи... Он ткнулся носом в её спутанные, грязные волосы, вдыхая запах шампуня, который ещё остался на затылке, и запах страха. — ...иди ко мне... — прошептал он фразу, которую слышал в своей голове тысячи раз, только теперь он адресовал её не абстрактной сущности, а живой плоти, которую использовал. — Иди... ко... мне... Каждое слово сопровождалось резким, хлюпающим ударом бедер. Этот контраст — сакральные для него фразы, произносимые во время грязного, животного акта насилия в канаве, — делал сцену по-настоящему чудовищной. Он молился её телу, разрушая его. Ритм изменился. Если до этого он двигался как поршень — глубоко и размеренно, то теперь его движения стали короткими, судорожными и неистовыми. Приближение разрядки накрыло его, как ударная волна от взрыва гранаты. Это было не нарастающее тепло, а резкий скачок давления. Кровь отлила от головы, ударив в пах с такой силой, что у него зазвенело в ушах. Его тело окаменело. Мышцы ног, упирающихся носками ботинок в скользкую глину, натянулись до предела, готовые порваться. Вены на шее вздулись синими канатами. — Гхх... гххх... — звуки, вырывающиеся из его горла, напоминали предсмертные хрипы животного. Он перестал дышать. Он задержал воздух в легких, создавая внутрибрюшное давление, необходимое для финального рывка. Лицо побагровело. Гримаса исказила его красивые черты, превратив их в маску абсолютного, болезненного напряжения. Рот приоткрыт, обнажая зубы, с которых капала слюна, глаза закатились так, что остались одни белки, испещренные красными капиллярами. Его рука на горле Альмы рефлекторно сжалась. Он не хотел её задушить — он просто потерял контроль над своей силой. Пальцы впились в её трахею, перекрывая кислород полностью. Альма захрипела, её ногти в бессильной панике скребли по его рукаву, но для него это было где-то в другой вселенной. Внизу живота у него закипало. Ощущение было таким острым, что граничило с ожогом. Яички поджались вплотную к телу. Предстательная железа начала ритмично сокращаться, готовясь вытолкнуть семя. Он ускорил темп до безумия.