Апостол

Звуки слились в сплошную влажную трель. Он вбивал себя в неё на пару сантиметров, но с бешеной частотой, буквально вибрируя всем телом. Головка члена яростно терлась о разбухшие, натертые стенки влагалища, высекая последние искры чувствительности. Кровь из раны на плече брызнула сильнее из-за скачка артериального давления. Горячая струя ударила в ключицу Альмы, заливая ей шею и лицо, смешиваясь со слезами и грязью, но он этого не видел. Перед его глазами вспыхнул ослепительно белый свет. Тот самый свет, который он видел, когда кодировали его сознание. — Иду... — прохрипел он, выгибаясь дугой. — К Тебе... Он был на грани. Секунда до взрыва. Тело мужчины выгнулось дугой, словно через него пропустили тысячи вольт. В последний момент он с силой, почти с хрустом, вбил себя в неё до самого основания, вдавив лобок в её мягкие ткани так, что ей стало больно от удара костей. Он замер в этой точке, парализованный пиком наслаждения. — А-А-А-ГХХХ!.. — из его горла вырвался хриплый, нутряной рев. Звук был страшным, в нем смешалась мука и экстаз. Он запрокинул голову, и вены на шее, казалось, сейчас лопнут. Внутри неё начало пульсировать. Это были мощные, ритмичные сокращения. Альма чувствовала, как его член, ставший каменным и, казалось, увеличившийся ещё больше, вздрагивает внутри её тела. Горячие, густые струи спермы ударили в шейку матки. Первый толчок. Второй. Третий. Он изливался в неё обильно, долго, словно его организм избавлялся от накопившегося за годы воздержания яда. Семя было обжигающе горячим — контраст с холодной землей и остывающим потом был шокирующим. Жидкость заполняла её, распирая изнутри, смешиваясь с её собственными выделениями. Его бедра судорожно подрагивали, прижимаясь к ней плотнее с каждым выбросом, инстинктивно стараясь загнать семя как можно глубже. Это был чистый биологический императив: оплодотворить, оставить след, передать генетический код перед тем, как (как ему казалось) умереть. Кровь из его раны на плече в момент оргазма хлынула темным потоком из-за бешеного сердцебиения. Она залила ему грудь, стекла на ключицы Альмы, смешиваясь с грязью на её шее. Запах железа стал невыносимо густым, перебивая даже мускусный запах спермы. Его пальцы на её горле разжались, но рука не убралась — она просто тяжело упала, продолжая придавливать её к земле своим весом. Он продолжал содрогаться в мелких конвульсиях, пока последние капли выходили из него. Зрачки медленно возвращались на место, но взгляд оставался стеклянным, расфокусированным, устремленным в свинцовое небо Зоны. — Моно... лит... — выдохнул он с последним спазмом, и его голос сорвался на сип. Внутри неё стало слишком мокро. Излишки жидкости — мутной смеси семени, смазки и сукровицы — начали вытекать наружу, стекая по ягодицам Альмы в холодную грязь, создавая под ней липкую, теплую лужу. Длинный, дрожащий выдох покинул его легкие, унося с собой остатки безумного напряжения. Это был звук сдувающегося меха — воздух вышел со свистом, пахнущий гнилью и металлическим привкусом крови. На секунду он обмяк, навалившись на неё всем весом, и Альма почувствовала, как его тяжелая грудная клетка придавила её ребра, мешая вдохнуть. Но затем инстинкт или возвращающаяся боль заставили его отстраниться. Он уперся ладонями в грязь по бокам от её головы и приподнял таз. Выход был таким же влажным и громким, как и весь процесс. Раздался влажный, чмокающий звук — хлюп — когда вакуум внутри неё нарушился. Член выскользнул из неё медленно, вяло подрагивая. Он всё ещё был полутвердым, набухшим, но агрессия ушла, сменившись пульсирующей чувствительностью. Зрелище было физиологически отвратительным. Его плоть блестела, густо обмазанная белесой слизью — смесью спермы и обильной женской смазки, в которой яркими, пугающими разводами виднелась кровь. Кровь была и его (стекшая с живота), и, возможно, её (от микротрещин слизистой). Как только «пробка» была извлечена, содержимое её влагалища хлынуло наружу. Альма почувствовала, как горячая, густая жидкость вытекает из неё обильным потоком. Она текла по промежности, заливая ягодицы, стекая в грязь под спиной. Ощущение было мерзким — липкое, остывающее тепло на фоне ледяного воздуха Зоны, который тут же коснулся её раскрытого, зияющего лона. Вход во влагалище остался приоткрытым, красным и припухшим, пульсируя тупой болью после грубого растяжения. Из него медленно сочилась мутная белая жидкость, смешиваясь с грязью на её бедрах. Мужчина сел на пятки, прямо в грязь. Его штаны были спущены до колен, открывая бледные, жилистые бедра. Член, мокрый и липкий, тяжело лег на его мошонку, пачкая кожу семенем. Теперь, когда адреналиновый шторм утих, боль вернулась к нему лавиной. Он схватился здоровой рукой за простреленное плечо и согнулся пополам, уткнувшись лбом в траву рядом с бедром Альмы. Его начало трясти — отходняк после шока и кровопотери накрыл его с головой. Тишина вернулась в Зону так же внезапно, как и исчезла. Теперь слышно было только сиплое, булькающее дыхание мужчины, свернувшегося на земле в позе эмбриона. Кровотечение из его плеча действительно замедлилось — сработал гемостатик, который Альма запихала в рану ранее, да и организм, истощенный выбросом адреналина и семени, перешел в режим жесткой экономии ресурсов. Сосуды спазмировались. Давление на тело Альмы исчезло. Секунду она лежала неподвижно, глядя в серое, равнодушное небо. Её мозг, до этого парализованный ужасом, вдруг включился. Щелчок. Инстинкт размножения у самца угас, уступив место ступору. У самки включился древний, ящеричный инстинкт: Беги. Она дернулась. Движение было неловким, паническим. Альма оттолкнулась пятками от скользкой грязи, скребя руками по земле, пытаясь отползти назад, подальше от этого тела, от этого запаха. — H-helvete... — вырвалось у неё сдавленно. Она перекатилась на бок и, поскальзываясь, встала на четвереньки. Её трясло. Зубы стучали так сильно, что она прикусила язык. Внизу живота горело огнем — слизистая была натерта, саднила от микроразрывов и грубого проникновения. Как только она приняла вертикальное положение, гравитация сделала своё дело. Из её расслабленного, зияющего лона хлынул поток чужой жидкости. Сперма, смешанная с сукровицей и смазкой, вытекла обильно, горячей, но быстро остывающей на ветру струей. Жидкость потекла по внутренней стороне бедер, скользкая, липкая, мерзкая. Ощущение того, что это стекает по ногам, заставило её желудок спазмировать. К горлу подступила тошнота, но времени блевать не было. Альма попыталась встать на ноги. Колени подогнулись. Ноги были ватными, мышцы дрожали после перенапряжения. Она схватилась за ствол ближайшего дерева, сдирая кору ногтями, чтобы удержать равновесие. Сломанная молния на комбинезоне разошлась окончательно. Холодный ветер ударил в мокрый от пота живот и грудь, заставляя соски затвердеть от холода. Она судорожно, одной рукой запахнула куртку, прижимая ткань к телу, а второй подхватила спадающие штаны. Пуговица была оторвана, ремень болтался. Ей приходилось держать одежду в кулаке, чтобы не остаться голой. Она бросила один быстрый, затравленный взгляд назад. Он не преследовал. Он даже не смотрел. Монолитовец лежал в грязи, свернувшись клубком, уткнувшись лицом в землю. Его штаны всё еще были спущены, бледная задница торчала из грязи, выглядя жалко и нелепо. Он был похож на сломанную куклу, из которой выпустили воздух. Беги. Альма оттолкнулась от дерева и рванула в сторону лесополосы, подальше от дороги, подальше от него. Бег был тяжелым. Сапоги вязли в раскисшей почве. Каждый шаг отдавался тупой болью в паху и внизу живота, где всё ещё пульсировало эхо его толчков. Мокрые, липкие бедра терлись друг о друга, холодная жижа засыхала коркой на коже, стягивая её. Ветки хлестали её по лицу, оставляя красные полосы, но она не чувствовала боли. Только страх. Животный ужас, что он сейчас очнется, встанет и снова превратится в ту безжалостную машину, которой был минуту назад. Она бежала, глотая ледяной воздух, давясь собственными всхлипами, прижимая руку к животу, словно пытаясь удержать внутри остатки себя. Альма бежала, пока в легких не поселился огонь. Каждые сто метров казались километром. Ноги, отяжелевшие от грязи на берцах, путались в корнях. Она продиралась сквозь кустарник, не замечая, как ветки хлещут по лицу, добавляя новые царапины к уже имеющимся. Она остановилась только тогда, когда сердце начало биться где-то в горле, угрожая разорвать трахею. Тишина. Вокруг был только лес — мертвый, серый, равнодушный. Альма привалилась спиной к толстому стволу старого дуба, сползая вниз. Её трясло крупной дробью. Она судорожно хватала ртом воздух, пытаясь унять тошноту. Между ног было мокро, холодно и мерзко. Ощущение вытекающей из неё чужой жидкости было невыносимым напоминанием о том, что только что произошло. Она инстинктивно сжала бедра, пытаясь удержать в себе хоть немного тепла, но это лишь усилило дискомфорт от липкой влаги. «Ушла. Я ушла», — билась в голове одна мысль. Он был ранен. Тяжело. Он потерял много крови. Он не мог встать. Он должен был умирать в той канаве. Когда дыхание немного выровнялось, а паника отступила, уступив место холодному, отупляющему шоку, она решилась обернуться. Просто чтобы убедиться. Чтобы поставить точку и понять, что погони нет. Она выглянула из-за ствола. И её сердце пропустило удар. Потом второй. А потом, казалось, остановилось вовсе. Он стоял в десяти метрах от неё. Не лежал в грязи. Не полз, умирая от кровопотери. Он стоял прямо, широко расставив ноги, словно часовой на посту. Он привел себя в порядок. Штаны были подтянуты и застегнуты, ремень затянут. Куртка заправлена. На фоне хаоса леса его фигура выглядела пугающе аккуратной, собранной. Словно и не было того животного безумия минуту назад. Но самым страшным было не это. Альма перевела взгляд на его плечо. Туда, где ещё недавно зияла дыра, из которой хлестала венозная кровь. Там происходило нечто, противоречащее законам физиологии. Над разорванной тканью куртки поднимался легкий, белесый пар. Это был пар от перегретого тела, от бешеного метаболизма, разогнанного артефактами или мутациями, которыми Монолит пичкал своих бойцов. Она слышала звук. Тихий, влажный треск. Это срастались кости. Мясо на его плече буквально кипело. Мышечные волокна сплетались на глазах, затягивая рану, кожа стягивалась, формируя уродливый, но функциональный белесый рубец. Кровотечение прекратилось полностью. Регенерация. Дар Зоны. Или проклятие. Он смотрел на неё. В его глазах больше не было ни того животного ужаса, что был в начале, ни той безумной похоти, что была потом. Взгляд был абсолютно ясным. Чистым. Кристальным. И пугающе спокойным. Это был взгляд не человека, а существа, которое стоит выше человеческой боли и морали. Он слегка наклонил голову набок, разглядывая её, как ребенка, который решил убежать из песочницы. — Ты куда? — спросил он. Голос был ровным. В нем не было угрозы, злости или насмешки. Только искреннее, пугающее недоумение. Словно то, что произошло между ними — насилие, грязь, боль — создало неразрывную связь. Словно теперь, когда он влил в неё своё семя, она стала частью его инвентаря. Частью его Монолита. Он сделал шаг к ней. Легко. Пружинисто. Рана больше его не беспокоила. Крик, который вырвался из её горла, не был человеческим. Это был звук животного, загнанного в угол, чей разум только что треснул пополам от невозможности происходящего. Рваный, визгливый, срывающий связки звук, от которого во рту сразу появился медный привкус крови. Регенерация. У него срасталось мясо. Он был не просто солдатом — он был мутантом в человеческой коже. Альма развернулась так резко, что её позвоночник хрустнул. Ноги, скользкие от грязи, едва не подвели её, но адреналин — этот грязный наркотик выживания — впрыснул в кровь последнюю дозу энергии. Она рванула вперед. Не разбирая дороги. Не глядя под ноги. Ветки хлестали её с удвоенной силой, словно сам лес пытался остановить её, задержать для своего нового хозяина. Шипастый куст терновника разодрал ей щеку от скулы до подбородка, но она даже не вскрикнула. Боль исчезла. Остался только ужас — ледяной, парализующий, заполняющий черепную коробку гулом. Бежать. Бежать. Бежать. Каждый шаг был пыткой, но не из-за усталости, а из-за того, что происходило между её ног. Бег заставлял мышцы промежности сокращаться, выталкивая из неё остатки чужой жидкости. Семя и сукровица, остывшие на ветру, теперь работали как холодная, липкая смазка. Она чувствовала, как при каждом широком шаге из неё выплескивается новая порция мерзкой жижи, стекая по внутренней стороне бедер, пропитывая ткань штанов, хлюпая в сапогах. Это ощущение — ощущение того, что она наполнена им, что он всё еще внутри неё, даже когда она убегает, — вызывало приступы рвоты. Желчь подступила к горлу, обжигая пищевод, но она сглотнула её обратно, давясь слезами и слюной. Нельзя останавливаться. Ее дыхание превратилось в сиплый свист. Легкие горели огнем, словно она надышалась кислотой. Сердце колотилось о ребра так сильно, что отдавалось болью в ушах, заглушая звуки леса. Она не слышала погони. Но она чувствовала её. Ей казалось, что он идет сзади. Не бежит, ломая кусты, как зверь, а идет тем самым спокойным, пружинистым шагом, которым он подошел к ней. Шагом существа, которое знает: добыче некуда деться. Зона — это клетка, а он — её смотритель. Альма споткнулась о выступающий корень, скрытый под слоем гнилой листвы. Она полетела вперед, не успев выставить руки. Удар выбил из неё весь дух. Она проехалась лицом и грудью по сырой земле, набив рот грязью и хвоей. Расстегнутая куртка задралась, и голый, исцарапанный живот проехался по жесткой траве. — Нет... нет... — скулила она, выплевывая черную землю. Она попыталась встать, но ноги свело судорогой. Мышцы, перегруженные страхом и насилием, отказали. Она поползла на четвереньках, как подбитая собака, перебирая руками, цепляясь ногтями за мох, за корни, за всё, что могло утянуть её подальше от того места. Её джинсы сползли ниже бедер, открывая вид на грязные, мокрые ягодицы, по которым размазалась белая слизь и кровь. Ей было холодно, больно и унизительно, но инстинкт гнал её вперед. В голове билась одна мысль, пульсирующая в такт боли внизу живота: Он не человек. Он зарастет. Он найдет. Он снова спросит "Куда ты?". Земля встретила её жестко, безжалостно вышибая остатки воздуха из легких. Удар пришелся на грудь и колени. Альма проехалась по инерции еще полметра вперед, сдирая кожу с ладоней и живота о корни и сухую, жесткую траву. Лицо впечаталось в прелую листву, в нос забился запах грибницы и сырости. — Гхх-кх... — она попыталась вдохнуть, но диафрагма спазмировала. Рот открывался, как у рыбы, выброшенной на берег, но кислород не поступал. В глазах потемнело. В ушах стоял тонкий, непрерывный звон, сквозь который пробивалось только бешеное, аритмичное биение собственного сердца. Оно колотилось о ребра так сильно, что казалось, сейчас сломает кости изнутри. Она попыталась подняться. Оперлась на локти, дрожа всем телом. Но ноги отказали. Они просто перестали подчиняться сигналам мозга, превратившись в ватные, налитые свинцом обрубки. Снизу всё было плохо. Падение окончательно сдернуло с неё штаны, которые и так едва держались. Теперь они сбились гармошкой у колен, сковывая движения. Её бедра, ягодицы и промежность были полностью открыты ледяному ветру. Белая, липкая смесь спермы и крови, вытекающая из неё, смешалась с черной грязью, в которую она упала. Она чувствовала, как эта холодная субстанция засыхает коркой на коже, стягивая нежные ткани, напоминая о том, что она теперь — грязный, использованный сосуд. Альма всхлипнула, уткнувшись лбом в мох. Сил ползти больше не было. Организм, истощенный насилием, страхом и бегом, выключил рубильник. Она лежала, поджав ноги, насколько позволяли спущенные штаны, в жалкой, унизительной позе. И тогда она услышала шаги. Не бег. Не треск ломаемых кустов. Это были спокойные, размеренные шаги тяжелых армейских ботинок по мягкой почве. Ритм был пугающе ровным. Так не ходит человек, который преследует жертву. Так ходит хозяин, который идет забрать то, что уронил. Шаги приближались. Звук становился громче, перекрывая звон в ушах. Альма зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли цветные круги. Она вжалась в землю, мечтая раствориться в ней, стать гнилью, стать червями — чем угодно, только бы не быть здесь. Шаги стихли. Прямо у её головы. Она почувствовала запах. Не запах пота и крови, который исходил от него раньше. Теперь это был запах озона, статического электричества и стерильной чистоты, словно после кварцевания в операционной. Запах «Монолита». — Ты пачкаешься, — произнес он. Голос прозвучал сверху. Спокойный, безэмоциональный баритон. В нем слышалась даже какая-то извращенная забота, как у ребенка, который нашел свою куклу в луже. Его рука коснулась её затылка. Пальцы зарылись в её платиновые волосы, теперь свалявшиеся и грязные. Хватка была жесткой, но не ломающей — уверенной. Он потянул вверх, заставляя её поднять голову. Альма открыла глаза, полные слез и животного ужаса. Он возвышался над ней, закрывая собой серое небо. Совершенный. Рана на плече исчезла без следа, оставив лишь свежую розовую кожу в прорехе куртки. Он даже не запыхался. Его грудь вздымалась ровно. Он смотрел на неё своими кристально-чистыми серыми глазами, в которых не было ничего человеческого. Ни похоти, ни злости. Только абсолютное, холодное знание. Его взгляд скользнул по её обнаженному телу, по исцарапанной груди, по животу, измазанному землей, и остановился на её бедрах, покрытых смесью его семени и грязи. — Зря бежишь, — сказал он, и уголок его губ дрогнул в подобии улыбки. — Ты теперь светишься. Я вижу тебя в Монолите. Ты — часть цепи. Он наклонился и легко, одной рукой, подхватил её под талию, поднимая с земли, как тряпичную куклу. Её ноги безвольно повисли, штаны окончательно сползли на лодыжки. Её крик был тонким, рваным, царапающим горло. Он бился о его грудную пластину, как птица о лобовое стекло, и не оставлял ни следа. — Ты больной! Psykopat! — орала она, извиваясь в его захвате. Её кулаки — маленькие, сбитые в кровь — молотили его по плечам, по груди, по тому месту, где еще минуту назад была рана. — Это было насилие! Ты меня изнасиловал! Какая цепь?! Пусти! Она дрыгала ногами, вися в воздухе. Её спущенные джинсы свалились окончательно, оставшись лежать в грязи вместе с одним сапогом. Она была наполовину голая, грязная, униженная, и болталась в его руках, как непослушный ребенок. Он даже не поморщился от её ударов. Его тело было твердым, как камень. Мышцы под курткой были напряжены, но не от усилия, а от постоянного тонуса. Он держал её на весу одной левой рукой, прижимая к себе, не давая упасть, но и не давая свободы. — Тише, — произнес он. В этом слове не было приказа заткнуться. В нем было снисхождение. Он перехватил её правую руку, которой она пыталась расцарапать ему лицо, и сжал её запястье. Не больно, но так, что кости заныли. Он поднес её ладонь к своему лицу, словно изучая линии жизни, а потом медленно опустил её руку на свой живот. — Нет никакого насилия, — сказал он спокойно, глядя ей прямо в глаза. Его зрачки были сужены до точек, радужка сияла стальным блеском. — Насилие — это хаос. А мы создали порядок. Альма задохнулась от чудовищности его логики. Ужас, холодный и липкий, пополз по её позвоночнику.