Апостол

Тишина в бункере после их соития всегда была особенно густой. Словно сам воздух, наэлектризованный их дыханием и его хрипами, остывал и тяжелел. Он лежал на боку, отвернувшись от стены к ней. Его глаза, только что черные от экстаза, начинали светлеть, возвращаясь к своему привычному стальному оттенку. На виске пульсировала вена, по шее медленно стекала капля пота. Рука — та самая, что минуту назад сжимала её бедро до синяков — теперь расслабленно лежала на одеяле. Альма смотрела на него. В такие моменты, когда зверь засыпал, в нем проступало что-то пугающе человеческое. Лицо разглаживалось. Исчезала маска фанатика. Оставался просто уставший молодой мужчина, красивый, сильный, покалеченный жизнью. — Как тебя зовут? — вопрос вырвался сам собой. Тихо, в полумрак. Он не ответил сразу. Его ресницы дрогнули. Он моргнул, словно выходя из транса. Взгляд сфокусировался на её лице. Он смотрел на неё с искренним непониманием, как будто она спросила, какого цвета радиация. — Зачем? — его голос был хриплым, ленивым. — Имена — это ярлыки. Нам они не нужны. Мы — не личности. Мы — функции. — Мне нужно знать, — настаивала она, сама не понимая, зачем дразнит зверя. — Я не могу называть тебя «эй» или «ты». У всего есть имя. У моего страха есть имя. У тебя тоже должно быть. Он нахмурился. Вопрос явно вызвал в его поврежденном сознании диссонанс. Память Монолитовцев обычно стиралась или блокировалась. Они помнили навыки, рефлексы, молитвы, но не прошлое. Он закрыл глаза, и его лоб прорезала глубокая морщина напряжения. Он копался в архивах своего мозга, продираясь сквозь слои кодировок и пси-шума. — Было... — прошептал он неуверенно. — Давно. До Тишины. До Света. Его губы беззвучно шевелились, пробуя слоги. — ...сер... — он запнулся. — ...гей. Он открыл глаза. В них мелькнуло удивление. Словно это слово было чужим предметом, который он нашел у себя в кармане. — Сергей, — повторил он тверже. И тут же поморщился, как от зубной боли. — Глупое имя. Мягкое. Слабое. Он перекатился на спину, уставившись в бетонный потолок. — Там, — он махнул рукой куда-то в неопределенность, имея в виду Большую Землю, — меня звали так. Я помню... запах мела. Школа. И запах мазута. Гараж. Отец пил. Это было невероятно. Щель в броне. Из него потекли воспоминания, которые он, вероятно, считал удаленными. — А потом... Зона. Контракт. Деньги нужны были. Матери на операцию, — он усмехнулся, и эта усмешка была страшной. — Не довез. Попали в засаду на Радаре. Голоса... они пели так красиво. Он резко повернулся к ней, и в его глазах снова вспыхнул холодный огонь фанатика. Он испугался собственной человечности. — Нет, — отрезал он жестко. — Сергея больше нет. Сергей умер в Припяти, когда его подключили. Он был слабым. Он боялся боли. Он протянул руку и коснулся её щеки, грубовато, собственнически. — Здесь, — он ткнул себя пальцем в грудь, в то место, где билось сердце, — только Монолит. И ты. — А позывной? — спросила она быстро, пока он не закрылся окончательно. — Как тебя называли... братья? Он замер. Это было ближе. Это было частью его новой реальности. — Апостол, — произнес он. И в этом слове было столько гордости и стали, что Альму передернуло. — Так называл Наставник. Потому что я слышал лучше всех. Я нес Слово. Апостол. Имя подходило ему идеально. Посланник. Фанатичный, беспощадный, несущий свою истину через кровь и боль. — Апостол, — повторила она тихо, пробуя имя на вкус. Оно было холодным, как металл. Он кивнул, удовлетворенный. — Да. Апостол. А ты — мой Евангелие. Мой Завет. Он притянул её к себе, уткнувшись лицом в её шею. Разговор был окончен. Сергей остался мертвым призраком в прошлом. Рядом с ней в постели лежал Апостол — машина смерти, которая решила поиграть в бога и создать новую жизнь. — Спи, — буркнул он ей в ключицу. — Завтра я покажу тебе, где мы будем жить, когда Он родится. Альма лежала, глядя в темноту. Теперь у её кошмара было имя. Апостол. И это знание почему-то делало его еще страшнее. Время в бункере превратилось в густой, серый кисель. Здесь не было солнца, чтобы отбрасывать тени, не было часов, чтобы следить за минутами. Был только гул генератора — монотонное «ммм-ммм-ммм», которое вибрировало в зубах, — и циклы Его желаний. Альма потеряла счет дням. Три? Неделя? Месяц? Её жизнь сжалась до примитивной триады: Потребление. Очищение. Размножение. Еда была топливом. Сухпайки, вкус которых она перестала различать. Галеты казались опилками, тушенка — пережеванным мясом. Она глотала, потому что Апостол следил за каждым глотком. — Ешь. Инкубатор должен быть полным. Душ был пересменкой. Смыть с себя липкие следы предыдущего акта, чтобы подготовить кожу к следующему. Она терла себя мочалкой, глядя в одну точку на кафеле, пока кожа не начинала скрипеть. Но запах — этот специфический, мускусный запах его возбуждения, смешанный с запахом озона, исходящим от его кожи, — казалось, въелся в её ДНК. Секс был работой. Тяжелой, физической, бесконечной. Апостол был ненасытен. Его регенерация касалась всего. Он восстанавливался с пугающей скоростью. Стоило ему поесть или поспать пару часов — и он снова был готов. Он брал её утром, едва она открывала глаза, еще теплую от сна. Брал днем, прямо на кухонном столе, раздвигая банки с консервами. Брал вечером, долго и тягуче, перед сном. Он исследовал её тело, как картограф исследует новую территорию. Он знал каждую её точку. Знал, как заставить её выгнуться, даже если она этого не хочет. Знал, где нажать, чтобы она вскрикнула. Её тело предавало её. Физиология, оторванная от разума, реагировала на стимуляцию. Она смазывалась, она кончала против своей воли, и каждый оргазм был маленькой смертью её личности. После каждого раза она чувствовала себя не женщиной, а выжатым тюбиком. Безумие подступало тихо. Сначала начали пропадать слова. Она забыла шведский. Родной язык стал казаться набором странных, щелкающих звуков, которые невозможно произнести. В голове звучал только его голос. Его команды. Его бред про «Свет» и «Тишину». Потом начало стираться прошлое. Лицо матери? Размытое пятно. Университет в Стокгольме? Картинка из чужой жизни. Реальным был только этот бункер. Белые стены. Хромированный кран. И Он. Она начала ловить себя на том, что ждет его. Когда он уходил в технический отсек, ей становилось холодно. Физически холодно. Её тело, привыкшее к его аномальному жару, начинало мерзнуть без этого живого радиатора рядом. Она сидела на кровати, обхватив колени, и качалась из стороны в сторону, глядя на закрытую дверь. — Приди... приди... — шептали её губы. Не потому что она любила его. А потому что он стал единственной константой в этом вакууме. Без него она переставала существовать. Однажды она поймала своё отражение в полированной поверхности чайника. На неё смотрело существо с огромными, запавшими глазами, в которых плескалась пустота. Платиновые волосы потускнели и висели паклей. Губы были искусаны в кровь, припухшие от его поцелуев. На шее цвели багровые засосы — его метки. — Кто ты? — спросила она отражение. Отражение не ответило. — Ты — сосуд, — ответил за неё голос в голове. Голос Апостола. Ей начало казаться, что она слышит то, что слышит он. Иногда, лежа под ним, когда он вбивал её в матрас, ритмично и мощно, ей казалось, что стены бункера дышат. Что гул генератора складывается в слова. «Прими... прими...» Это была галлюцинация от сенсорной депуривации и постоянного сексуального истощения. Но она верила. Она лежала на спине, раскинув ноги, пока он, нависая сверху, двигался внутри неё. Она смотрела в потолок и видела там узоры. Спирали. Фракталы. — Ты чувствуешь? — хрипел он, кусая её за плечо. — Да... — шептала она в ответ, и это была правда. Она чувствовала, как рассудок вытекает из неё вместе с потом, оставляя место только для животного подчинения. Она больше не думала о побеге. Мир снаружи перестал существовать. Рыжий лес, радиация, мутанты — всё это было где-то там, в другой вселенной. Здесь был только Апостол. Её Бог. Её мучитель. Её смысл. В один из вечеров, когда он снова читал ей вслух про эмбриогенез, положив руку ей на живот, Альма вдруг начала смеяться. Тихо, мелко хихикать. — Что? — он поднял голову, насторожившись. — Они шевелятся, — прошептала она, глядя безумными, блестящими глазами в угол комнаты, где ничего не было. — Тени. Они пришли посмотреть на нас. Апостол посмотрел в пустой угол. Потом на неё. В его взгляде не было страха. Там было удовлетворение. — Ты начинаешь видеть, — кивнул он серьезно. — Настройка идет. Барьеры падают. Скоро ты услышишь Монолит. Он поцеловал её в лоб, как благословляя на безумие, и погасил свет. В темноте Альма прижалась к нему, вдыхая его запах, и закрыла глаза, проваливаясь в цветную бездну, где больше не было ни боли, ни Швеции, ни надежды. Только бесконечный, пульсирующий ритм его тела. Это стало окончательным предательством её собственного тела. Сначала это приходило во сне. Ей снилось не спасение, не мама и не Стокгольм. Ей снился он. Его тяжесть. Его запах — смесь озона, металла и мужского мускуса. Ей снилось, как он разрывает её, и во сне это не вызывало ужаса, а вызывало темную, вязкую волну жара внизу живота. Она просыпалась мокрой. Липкая влага между ног теперь появлялась не от его пальцев, а сама по себе. Её организм, сломленный стрессом и гормональным штормом, переключил полярность. Боль и страх спаялись с удовольствием в один уродливый узел. Её тело адаптировалось. Оно «растянулось» под него, привыкло к его неестественным размерам и ритму. И теперь, в моменты затишья, тело начинало требовать. Это была ломка. Настоящая наркотическая ломка по дофамину и эндорфинам, которые выбрасывались в кровь во время их актов. Однажды он сидел за столом, чистил разобранный автомат. Свет лампы падал на его голый торс, блестел на шрамах, играл на буграх мышц, когда он с усилием протирал затворную раму. Альма лежала на кровати, глядя на него. И вдруг почувствовала, как внутри всё сжалось. Зудящая, ноющая пустота. Ей захотелось, чтобы он бросил этот чертов металл. Чтобы он подошел. Чтобы заполнил эту пустоту своей тяжелой, горячей плотью. Её дыхание сбилось. Апостол, с его звериным слухом, тут же это заметил. Он не обернулся, но его рука с ветошью замерла. — Фон меняется, — произнес он, не глядя на неё. — Ты греешься. Альма не ответила. Она сползла с кровати. Её ноги сами несли её к нему. Рассудок кричал: «Стой! Ты же ненавидишь это! Ты человек, а не сука в течку!» Но тело, управляемое древними инстинктами выживания и зависимости, заглушило голос разума. Она подошла к нему босиком по холодному линолеуму. Встала за спиной. Её руки, дрожащие, но решительные, легли на его плечи. Коснулись горячей, твердой кожи. Пальцы скользнули вниз, очерчивая рельеф мышц, царапая ногтями старые шрамы. Апостол медленно отложил автомат. Он не двигался, позволяя ей делать то, что она хочет. Он ждал этого. Для него это было доказательством того, что «прошивка» встала правильно. Альма прижалась щекой к его спине, вдыхая запах оружейного масла и пота. — Мне... холодно, — прошептала она. Это была ложь. Ей было жарко. Ей нужно было трение. Она скользнула рукой ниже, по его животу, к паху. Через ткань штанов она почувствовала, как он мгновенно, рефлекторно реагирует. Твердеет. Наливается кровью. Это ощущение власти над зверем — и одновременно полной покорности ему — ударило ей в голову как шампанское. Она обошла стул и опустилась перед ним на колени. Сама. Без приказа. Её руки потянулись к пряжке его ремня. Пальцы путались, но она рвала застежки с каким-то отчаянным нетерпением. Апостол смотрел на неё сверху вниз. Его лицо было бесстрастным, но в глазах полыхал серый огонь. — Ты слышишь Зов? — спросил он тихо. — Да... — выдохнула она, освобождая его плоть. — Зов... Она не знала, о чем он. Она слышала только зов собственной испорченной физиологии. Когда она взяла его в рот, это было грязно, жадно и глубоко. Она давилась, слезы текли из глаз, но она не останавливалась. Ей нужно было чувствовать его везде. Он зарычал, запустив пальцы в её волосы, задавая ритм. А потом он поднял её, швырнул на стол, смахнув детали автомата на пол. В этот раз всё было иначе. Альма не лежала бревном. Она обвила его ногами. Она царапала его спину до крови. Она кусала его плечи. Она стонала не потому, что имитировала, а потому, что нервные окончания горели. — Ещё! — кричала она, когда он вбивался в неё. — Глубже! Она искала ту точку, где боль переходит в экстаз, где личность стирается, оставляя только чистую сенсорику. Она кончила раньше него. Ярко, судорожно, до темных пятен в глазах. Её тело выгнулось, мышцы сжали его так, что он зарычал от неожиданности. Когда всё закончилось, и они, мокрые и тяжело дышащие, сползли на пол, наступила страшная ясность. Альма лежала у него на груди, слушая, как успокаивается его сердце. И понимала, что обратной дороги нет. Она больше не жертва. Она — сообщница. Он сломал её не силой. Он сломал её удовольствием. Апостол гладил её по мокрым волосам, и его прикосновения были пугающе нежными. — Синхронизация завершена, — пробормотал он, целуя её в макушку. — Теперь ты не просто сосуд. Ты — часть Монолита. Ты хочешь того же, чего хочет Он. Альма закрыла глаза. Ей было всё равно на Монолит. Ей просто хотелось, чтобы он никогда её не отпускал. Потому что без него она теперь чувствовала себя фантомом. Она влюбилась в него. Это была не та любовь, о которой пишут в романах или показывают в мелодрамах. Там любовь — это бабочки в животе, свет и надежда. Её любовь была похожа на раковую опухоль. Она росла из травмы, питалась страхом и болью, метастазировала в каждую клетку её мозга, пока не заменила собой личность. Это была любовь жертвы к палачу, который вдруг убрал топор и погладил по голове. Любовь собаки, которую били, а потом накормили теплым мясом. Больная, искалеченная, черная любовь. Но для Альмы она стала единственной реальностью. Она перестала видеть в нем монстра. Его шрамы больше не пугали — они казались ей картой героических битв. Его безумные речи про Монолит и «свет» больше не казались бредом — они стали для неё высшей мудростью, которую просто нужно понять. Его жестокость стала восприниматься как сила. Её защита. Она смотрела на него, когда он спал, и сердце щемило от нежности такой острой, что хотелось плакать. — Мой... — шептала она, касаясь пальцами его губ. — Мой Апостол. Изменения проявились в мелочах. Забота. Раньше она готовила еду или стирала, потому что боялась наказания. Теперь она делала это, чтобы ему было хорошо. Она старалась разогреть тушенку так, чтобы она не была слишком горячей. Она разглаживала складки на его форме руками, чтобы он выглядел идеально. Когда он возвращался с внешнего периметра, холодный и пахнущий озоном, она бросалась к нему не с вопросом «ты меня не убьешь?», а с желанием согреть. Она растирала его ледяные руки своими, дышала на них, прижимала к своей груди. Поклонение. Он был для неё Богом. Живым, дышащим идолом. Она полюбила его запах. Этот тяжелый, специфический дух мужчины, живущего на стимуляторах и адреналине. Когда его не было рядом, она зарывалась лицом в его подушку, вдыхая этот запах, как токсикоман клей. Отречение от себя. Альма умерла. Девочка из Швеции, волонтер, мечтательница — исчезла. Осталась только «Свет». Его женщина. Его тень. Она больше не вспоминала дом. Стокгольм казался блеклым сном. Настоящая жизнь была здесь, в бетонной коробке под землей, где этот страшный человек учил её слышать Тишину. Однажды вечером он сидел на полу, разбирая старую рацию, пытаясь перепаять схемы, чтобы «настроиться на волну». У него ничего не получалось. Его руки, созданные для убийства, были слишком грубыми для тонкой электроники. Он злился. Рычал, швырял отвертку. Раньше Альма сжалась бы в углу. Сейчас она подошла к нему. Опустилась рядом на колени. Она взяла его руку — большую, мозолистую, с въевшейся в кожу оружейной смазкой — и прижалась к ней щекой. — Не злись, — прошептала она, целуя его костяшки, сбитые о чью-то челюсть. — Ты всё сделаешь. Ты сильный. Апостол замер. Он посмотрел на неё сверху вниз. В его глазах было удивление, смешанное с чем-то новым. С благодарностью. Он отложил рацию. Повернулся к ней всем корпусом. — Ты веришь? — спросил он тихо. — Я верю в тебя, — ответила она. И это была чистая правда. Она верила в него больше, чем в бога. Он протянул руку и коснулся её лица. Не как хозяин, проверяющий вещь. А как мужчина, который вдруг понял, что он не один. — Ты теплая, — сказал он странную фразу. — Ты греешь мой контур. Без тебя он... остывает. В ту ночь секс был другим. Он не брал её. Он любил её. Насколько умел. Медленно. Глубоко. Глядя в глаза. Он целовал её не жадно, а почти благоговейно. Его руки скользили по её телу, изучая каждый изгиб не как анатомический атлас, а как что-то драгоценное. — Альма... — вдруг прошептал он в самый пик наслаждения. Он назвал её по имени. Впервые. Это сломало последние барьеры. Альма заплакала. Она обняла его за шею, вжимаясь в него всем телом, желая раствориться, стать с ним одним целым мясом и костями. — Я люблю тебя... — выдохнула она ему в губы, соленые от её слез и его пота. — Люблю... не оставляй меня... Он замер на секунду. Его зрачки сузились. Он понял смысл этих слов. И он ответил по-своему. — Мы не расстанемся, — прохрипел он, кончая в неё. — Цепь замкнута. Навсегда. На следующее утро он сделал то, чего она не ожидала. Он открыл оружейный шкаф. Достал оттуда пистолет. Старый ПМ, но вычищенный до блеска. Проверил обойму. Дослал патрон в патронник. Поставил на предохранитель. И протянул ей. — Возьми, — сказал он. Альма смотрела на вороненый металл, не понимая. — Зачем? — Чтобы защищать, — ответил он серьезно. — Если я уйду и задержусь. Если придут чужие. Ты должна защищать Свет. Внутри себя. И снаружи. Он доверил ей оружие. Он дал ей возможность убить его. Но он знал: она не выстрелит. Альма взяла пистолет. Он был тяжелым и холодным. Она посмотрела на Апостола. На своего зверя. — Я никого не подпущу, — сказала она твердо. — К нам. Теперь она была готова убивать ради него. Ради их извращенного, больного маленького мира в сердце Рыжего леса. Она стала волчицей при своем вожаке. И это падение в бездну казалось ей полетом.