Апостол

Темнота в бункере была густой, как нефть. Гул генератора создавал иллюзию безопасности, но для Альмы это был звук обратного отсчета. Она не спала. Лежала, затаив дыхание, чувствуя, как его тяжелая рука, перекинутая через её талию, давит к кровати. Его жар проникал сквозь одеяло, обжигая ей бок. Вдруг его пальцы шевельнулись. Они медленно, сонно поползли по её животу, словно паук, и остановились внизу, там, где под кожей матка сжалась в защитном спазме. — Ты думаешь о плоде, — его голос прозвучал в темноте неожиданно четко. Он не спал. Или его мозг работал в таком режиме, где грань между сном и реальностью стерта. Альма вздрогнула. — Отойди... — прошептала она. Он не отошел. Наоборот, придвинулся ближе, прижимаясь грудью к её спине. Она почувствовала, как его член, снова начавший наливаться кровью во сне (или от её близости), уперся ей в ягодицы через одеяло. — Дети... — он произнес это слово медленно, пробуя на вкус, как будто забыл его значение и теперь заново учил. — Маленькие копии. Биологический мусор. Его ладонь на её животе стала тяжелее. Он начал водить пальцами по кругу, массируя низ живота. Это было не эротично. Это было похоже на диагностику. — В Большом Мире дети — это ошибка. Слабость. Они плачут. Они хотят есть. Они отнимают ресурс. Он говорил спокойно, но в его тоне сквозило презрение, вбитое в подкорку годами промывки мозгов. Монолит не нуждается в размножении. Монолит пополняет ряды через вербовку и «зов». Рождение — это грязь. — Но здесь... — его голос изменился. Стал ниже, вибрирующим. — Здесь всё иначе. Он зарылся лицом в её волосы на затылке, вдыхая запах. — Я влил в тебя не просто клетки. Я влил в тебя код. Информацию. Мой свет. Альма похолодела. Его безумие было стройным, логичным в своей извращенности. Он понимал биологию — он знал, что сперматозоид оплодотворяет яйцеклетку. Но для него это был не процесс зарождения новой жизни, а процесс архивации. — Если там что-то вырастет, — он надавил ладонью на матку так, что Альма поморщилась, — это будет не ребенок. Это будет носитель. Живой кристалл. Он не будет плакать. Он будет фонить. Как я. Он верил, что его мутации, его связь с Ноосферой передадутся генетически. Что он создает не сына или дочь, а нового, совершенного адепта, который с рождения будет слышать Зов. — Ты — инкубатор для Бога, — прошептал он ей в ухо, и его губы коснулись мочки. — Не бойся. Я буду кормить тебя. Я буду защищать тебя. Пока он не созреет. Для него беременность была не чудом и не катастрофой. Это был проект. Технологический процесс. Она — биореактор, он — оператор. И результат этого эксперимента интересовал его больше, чем её чувства или судьба. — А если... ничего не будет? — с надеждой и страхом спросила она. Его рука замерла. — Будет, — отрезал он. — Я чувствовал, как ты приняла. Ты была пуста. Я заполнил. Семя прижилось. Я слышу, как оно шумит. Это было бредом сумасшедшего. Нельзя услышать деление клеток через час после секса. Но он верил в это с фанатичной убежденностью. — Спи, — он убрал руку с её живота, но не убрал своё тело. — Ему нужен покой. Альма лежала, глядя в темноту широко раскрытыми глазами. Её тело, изнасилованное и использованное, теперь стало заложником его галлюцинаций. Он уже решил, что она беременна. И если природа решит иначе... если у неё начнутся месячные... что он сделает? Посчитает это сбоем программы? Дефектом инкубатора? Или он будет пытаться снова и снова? Вбивать в неё свой "код", пока биология не сдастся? Эта мысль была страшнее смерти. Стать вечной подопытной крысой для мутанта, который хочет вывести новую расу. Мысли в голове Альмы метались, как крысы в горящей бочке, но профессиональная деформация медика заставляла её структурировать этот хаос. Паника — это смерть. Она уже поддалась панике в лесу, и это привело её сюда, в постель к монстру, с растерзанным телом и перспективой стать матерью чудовища. Нужен был план. Холодный, расчетливый, как дозировка морфина. Лежа в темноте под тяжестью его руки, она начала перебирать варианты. Каждый из них казался тупиком. 1. Физическое устранение. Нереально. Она чувствовала его тело рядом. Это была глыба. Даже во сне его мышцы были в тонусе. Если она попытается его задушить, он переломает ей запястья рефлекторно, даже не проснувшись. Нож? Она видела на полке в кухонном блоке что-то блестящее. Но он регенерирует. Пуля калибра 5.45 не остановила его, лишь замедлила. Перерезанное горло затянется, пока она будет пытаться открыть дверь. А потом он накажет её. И наказание будет страшным. 2. Побег через дверь. Гермодверь. Массивная сталь со свинцом. Гидравлика. Он вводил код. Она не видела цифр — висела вниз головой. Даже если она подберет код (шанс один на миллион) или найдет аварийную кнопку открытия изнутри... Что дальше? Снаружи Рыжий лес. Очаги радиации такие, что человек сгорает за час. У неё нет защиты. Её одежда — рваная куртка и грязные штаны. Нет респиратора. Нет оружия. Нет ПДА с картой аномалий. Выйти туда сейчас — это самоубийство. Или мучительная смерть от лучевой болезни, или зубы химеры. Он — её единственный щит от Зоны. Ирония была убийственной. 3. Медикаменты. Это была её единственная карта. Она вспомнила стеллажи в коридоре. Там были коробки. Армейские аптечки АИ-2, индивидуальные перевязочные пакеты, но были и коробки с маркировкой научных групп. В таких бункерах должен быть запас сильнодействующих препаратов. Транквилизаторы. Миорелаксанты. Нейролептики. Если найти что-то мощное. То, что вырубит даже его разогнанный метаболизм. Вколоть ему двойную, тройную дозу, пока он спит. Или подмешать в еду. Но сработает ли химия на организм, измененный Монолитом? Его печень может перерабатывать яды быстрее, чем они подействуют. 4. Психология. Самый опасный, но самый перспективный путь. Он безумен. У него есть навязчивая идея — "свет" внутри неё. Ребенок. Если она будет сопротивляться, он свяжет её. Запрет. Сломает ноги, чтобы не убежала (он регенерирует, может подумать, что и она тоже, или просто решит, что "инкубатору" ноги не нужны). Значит, нужно играть. Притвориться, что она смирилась. Что она приняла "свет". Стать послушной. Усыпить его бдительность. Заставить его поверить, что она теперь — часть его цепи. Альма сглотнула вязкую слюну. Ей придется позволить ему трогать себя. Возможно, придется позволить ему это снова. От одной мысли желудок скрутило спазмом. Но если она станет "хорошей женой", он может ослабить контроль. Может, возьмет её с собой наружу, когда пойдет проверять периметр. Может, покажет код. Или принесет ей защитный костюм, чтобы "беречь плод". Ей нужно время. Восстановить силы. Заживить раны между ног. Изучить бункер. Найти химию. Она скосила глаза на его спящее лицо. В темноте его профиль казался высеченным из мрамора. Спокойный. Смертоносный. Его рука на её животе дернулась во сне, пальцы сжались, словно проверяя, на месте ли его собственность. «Я не убегу сегодня, — поняла она с ледяной ясностью. — И не завтра. Я буду ждать. Я буду играть роль. Я стану твоей тенью, ублюдок. Пока не найду способ остановить твое сердце так, чтобы оно больше не завелось». Она закрыла глаза, заставляя себя расслабить мышцы под его рукой. Первый шаг к побегу — это сон. Ей нужны силы. Снаружи, за толстыми стенами, выл ветер Рыжего леса, но здесь, в ловушке, было тихо. Тишина, от которой звенело в ушах. Тишина, в которой она начала планировать его убийство. «Но куда убегать? Подумала она. Рыжий лес. Она не пройдет без него и метра». Эта мысль ударила её сильнее, чем его кулак. Холодный, отрезвляющий душ реальности. Она знала карту Зоны. Как медик «Свободы», она видела сводки. Рыжий лес. Это не просто лес. Это кладбище здравого смысла. Гектары мертвых, ржавых сосен, которые светятся в темноте. Очаги радиации такой плотности, что человек начинает харкать кровью через двадцать минут. Аномалии «Ведьмин студень» и «Карусель» на каждом шагу, не отмеченные на картах, потому что они мигрируют. И мутанты. Химеры. Псевдогиганты. Кровососы, которые здесь не прячутся, а живут прайдами. А она? В майке и рваных штанах. Босиком (один сапог остался в грязи, второй она сбросила). Без «Велеса», чтобы видеть ловушки. Без автомата. Без аптечек. Она не пройдет и ста метров. Если она убьет его сейчас, во сне... она просто сменит быструю смерть от его рук на медленную, мучительную смерть от лучевой болезни или в зубах твари за дверью. Она умрет на пороге этого бункера, глядя на свободу, до которой не сможет дойти. Альма посмотрела на спящего мужчину. В свете тусклого диода его кожа казалась мраморной. Он был спокоен. Радиация, которая убила бы её за час, его только питала. Аномалии его не трогали — или он чувствовал их своим искалеченным мозгом, как дельфин чувствует эхолокацией препятствия. Мутанты, вероятно, чуяли в нем «своего» — хищника высшего порядка — и обходили стороной. Ирония была чудовищной, тошнотворной. Он был её единственным шансом выжить. Он был её живым скафандром. Её пропуском через этот ад. Если она хочет выбраться к Людям — на Янтарь к ученым или к наемникам в Мертвый Город — она должна идти с ним. Рядом с ним. Он должен захотеть её вывести. План убийства рассыпался в прах. На его место пришел другой план, еще более грязный и унизительный. Дрессировка. Она должна стать для него настолько ценной, чтобы он сам захотел сохранить её. Не просто как инкубатор, запертый в клетке, а как спутницу. Она должна убедить его, что "плоду" нужно солнце. Или особые лекарства. Или что "свет" внутри неё требует движения к центру Зоны, или, наоборот, к периметру. Ей придется стать его тенью. Придется терпеть его прикосновения, его безумные речи, его секс. Придется позволить ему использовать себя, чтобы он стал её щитом от внешнего мира. — Я не могу убить тебя, — прошептала она едва слышно, глядя на его мощную шею, где пульсировала жилка. — Мне придется тебя... приручить. Это было противно. Гордость кричала, требуя воткнуть ему карандаш в глаз. Но инстинкт самосохранения — холодная, расчетливая сука — шептал: «Улыбайся. Терпи. Раздвигай ноги, если придется. Пусть он выведет тебя из леса. А нож в спину воткнешь потом, когда увидишь огни блокпоста». Она осторожно, стараясь не разбудить, подвинулась ближе к нему. Не от желания, а от холода, который просачивался даже в бункер. Её спина коснулась его горячей груди. Он во сне инстинктивно среагировал на тепло: его рука тут же прижала её к себе крепче, нос уткнулся в её макушку. — Моё... — выдохнул он сквозь сон. — Твоё, — беззвучно ответила она, чувствуя, как по щеке катится слеза бессилия. — Пока мы не выйдем из леса. Теперь она знала свою роль. Любимая игрушка монстра. Единственный способ не сдохнуть в Рыжем лесу — это идти за руку с самым страшным зверем в этом лесу. Дни в бункере слились в тягучую, серую массу, где время измерялось не часами, а его циклами активности. Это было странное, извращенное подобие семейной жизни. Стокгольмский синдром в декорациях постапокалипсиса, где роль «любящего мужа» играл религиозный фанатик с промытыми мозгами и сверхчеловеческой силой. Он не запирал её в комнате. Внутри бункера она была свободна. Он называл её «Свет» или «Малая». Имя «Альма» он игнорировал, словно это было что-то из её прошлой, неправильной жизни. Их быт был пугающе нормальным, если не считать контекста. Утро начиналось всегда одинаково. Он просыпался первым. Всегда. Альма открывала глаза и видела, что он уже не спит, а лежит рядом, подперев голову рукой, и смотрит на неё. — Фон стабильный, — говорил он вместо «доброго утра». Затем он касался её живота. Это был ритуал. Проверка. Он клал широкую, горячую ладонь на её пупок и замирал на минуту, «слушая» несуществующий сигнал. Альма научилась не вздрагивать. Она лежала смирно, позволяя ему верить в свою фантазию. Еда. Они ели вместе за привинченным к полу столом. Он вскрывал армейские сухпайки своим боевым ножом. — Ешь белок, — он пододвигал ей банку с тушенкой. — Ему нужно строить клетки. Сам он ел мало, механически, словно заправлял машину топливом. Но за тем, как ест она, следил ревностно. Если она не доедала, он хмурился. — Ты слабеешь. Ешь. Иногда он кормил её с ложки. Это было унизительно, но безопасно. Он подносил ложку с гречневой кашей к её рту, и Альма послушно открывала рот, глядя в его пустые, красивые серые глаза. Быт. Он был одержим чистотой. Возможно, это осталось от стерильности лабораторий О-Сознания. Он заставлял её мыться каждый день. Иногда мыл сам, но уже без той пугающей тщательности, как в первый раз. Скорее, это стало привычкой. Он тер ей спину, намыливал волосы. В эти моменты он был почти нежным. Он стирал их одежду. Её комбинезон он аккуратно зашил — нашел в аптечке хирургическую иглу и нить. Шов получился идеальным, ровным. — Чтобы не дуло, — сказал он, протягивая ей починенную вещь. — Холод вреден. Секс. Это было неизбежно. Он не насиловал её в привычном смысле — с побоями и принуждением. Ему это было не нужно. Она не сопротивлялась. Когда его накрывало — обычно вечером, после того как он проверял системы бункера, — он просто подходил к ней. Его глаза темнели, зрачки расширялись. — Иди ко мне, — говорил он. И Альма шла. Она научилась отключать голову. Смотреть в потолок, считать трещины на плитке. Для него это было священнодействие. «Подзарядка». Он был страстным, но не садистом. Ему нравилось, когда она стонала, и Альма, ради собственной безопасности, научилась имитировать эти звуки. Она подстраивалась под его ритм, обнимала его за широкую спину, царапая стастарые шрамы. После секса он всегда был умиротворенным. Оргазм действовал на него как сильнейший транквилизатор. Он засыпал, уткнувшись ей в шею, шепча благодарности Монолиту за то, что тот послал ему «проводника». Самое страшное. Самым страшным были не моменты его агрессии (их почти не было), а моменты его «заботы». Однажды он пришел из технического отсека с чем-то в руках. — Я нашел, — сказал он с гордостью. Это была старая, пожелтевшая книга. Справочник по акушерству 1986 года. Вероятно, осталась от персонала бункера. — Я буду читать, — заявил он серьезно. — Чтобы всё сделать правильно. И он читал. Вслух. Вечерами. Он сидел на койке, а Альма лежала головой у него на коленях (он сам укладывал её так), и он читал ей главы про развитие плода, токсикоз и предлежание, своим ровным, безэмоциональным голосом убийцы. — «На восьмой неделе формируется нервная трубка...» — читал он, поглаживая её волосы. — Трубка. Как волновод. Хорошо. Или когда он начал приносить ей «подарки». Он выходил наружу. Альма каждый раз с замиранием сердца ждала, что дверь откроется и он не вернется. Но он всегда возвращался. И приносил ей то, что считал красивым или полезным. Однажды это был цветок. Странный, мутировавший, светящийся синим в темноте. — Он фонит, как ты, — сказал он, ставя цветок в стакан на столе. — Красиво. В другой раз он принес банку сгущенки, которую снял с трупа какого-то сталкера в лесу. — Сладкое, — сказал он, протягивая ей банку, на которой еще была капля чужой крови (он её стер пальцем). — Глюкоза. Для мозга. Он строил с ней семью. По своим, искаженным радиацией и пси-излучением чертежам. Он не понимал, что она — пленница. Он искренне верил, что спас её. Что вытащил из хаоса внешнего мира и дал ей цель — выносить «нового человека». И Альма, глядя на то, как он старательно чистит ей картошку ножом, которым перерезал глотки, понимала: он безумен. Абсолютно, необратимо. Но именно это безумие пока держало её в живых. И с каждым днем она всё больше боялась не того, что он сделает ей больно, а того, что она начинает к этому привыкать. Привыкать к теплу его тела по ночам. К его голосу, читающему про эмбрионы. К тому, что в этом аду у неё есть свой персональный демон-хранитель. Его «мужское поведение» было искажено призмой фанатизма, как изображение в битом зеркале. В нем смешались древние патриархальные инстинкты — добытчика, защитника, собственника — и ледяная логика машины для убийства. Для Альмы это было погружением в сюрреализм. Он ухаживал за ней, но эти ухаживания пугали больше, чем прямая агрессия. 1. Подарки (Утилитарная ценность) Обычный мужчина дарит цветы или украшения, чтобы порадовать. Он приносил ей вещи, чтобы усилить. Однажды он вернулся с рейда, пахнущий озоном и горелой плотью. — Надень, — он протянул ей свинцовый контейнер. Внутри лежал артефакт «Мамины бусы». Темный, пульсирующий, теплый на ощупь. — Это не красиво, — сказал он, заметив её сомнение. — Это ускоряет метаболизмом. Кровь сворачивается быстрее. Ткани регенерируют. Он сам застегнул шнурок у неё на шее. Артефакт лег в ложбинку между грудей, согревая кожу неприятным, покалывающим теплом. — Теперь ты прочнее, — удовлетворенно кивнул он. Для него это было высшим проявлением заботы: он модифицировал её тело, делал его более устойчивым к смерти. Как апгрейд брони. 2. Ревность (Информационная чистота) Он не ревновал её к другим мужчинам, потому что других мужчин для него не существовало — они были просто мишенями. Он ревновал её к информации. Альма нашла в бункере старый радиоприемник и попыталась поймать волну, чтобы услышать человеческую речь, музыку, хоть что-то. Он вошел, услышал шипение статики и обрывки далекой песни. Его реакция была мгновенной. Он вырвал приемник из розетки и с хрустом раздавил его в руке, превратив пластик и микросхемы в крошево. — Нельзя, — сказал он тихо, но в его голосе звенела сталь. — Чужие голоса — это грязь. Они сбивают настройку. Он прижал её к стене, глядя в глаза своими расширенными зрачками. — Ты слушаешь только меня. И то, что внутри. Канал должен быть чистым. Он хотел владеть не только её телом, но и её мыслями. Её эфиром. 3. Тактильность (Проверка систем) Его прикосновения были частыми, но лишенными романтики. Он трогал её так, как механик трогает двигатель, проверяя температуру и вибрацию. Он мог посреди ужина подойти, задрать её футболку и приложить ухо к её животу, замирая на минуту. Или взять её запястье, считая пульс, глядя на секундную стрелку на своих часах. — 70 ударов. Норма, — констатировал он. Иногда он перебирал её волосы, но не чтобы насладиться мягкостью, а выискивая... что? — Платина, — бормотал он, пропуская пряди сквозь пальцы. — Хороший проводник. Цвет чистый. Ему нравилось её тело не потому, что оно было сексуальным, а потому что оно казалось ему функционально совершенным для его целей. «Широкий таз. Крепкая база», — сказал он однажды, и это звучало как комплимент танку, а не девушке. 4. Защита (Зачистка периметра) Он считал бункер их гнездом, а лес вокруг — враждебной средой, которую нужно контролировать. Иногда он брал её с собой «на прогулку», недалеко от входа. Но это не было прогулкой за ручку. Он шел впереди, держа автомат наготове. Альма шла сзади, след в след, как он учил. Если он видел мутанта — слепого пса или плоть — он убивал их не просто ради защиты. Он делал это демонстративно. Жестоко. Один раз он ножом вскрыл снорка прямо у неё на глазах, действуя с хирургической точностью. — Видишь? — он повернулся к ней, вытирая лезвие о штанину. — Никто не подойдет. У них нет шансов. Моя сталь крепче их когтей. Он ждал от неё одобрения. Он красовался. Это был древний танец самца: «Смотри, как я убиваю ради тебя. Смотри, какой я сильный». 5. Решение проблем (Без эмоций) Когда у Альмы случился нервный срыв — она просто села на пол и начала рыдать, отказываясь вставать, — он не стал кричать и не стал утешать словами. Он воспринял это как сбой программы. Он молча поднял её, отнес на кровать, укрыл двумя одеялами и насильно влил в рот сладкий чай. — Истерика расходует воду и соли, — сказал он сухо. — Нерационально. Спи. Он лег рядом и держал её крепко, как смирительная рубашка, пока она не успокоилась. В его понимании, женщину не нужно «понимать», её нужно «стабилизировать». Он был мужчиной, для которого любовь мутировала в абсолютный контроль и биологическую одержимость. И самое страшное для Альмы было то, что его извращенная логика была... надежной. За его спиной действительно было безопасно. Как за бетонной стеной, которая, правда, может однажды упасть и раздавить тебя самого.