море волнуется раз

Глеб сидел в кресле напротив мужчины в очках, который держал блокнот и смотрел на него с профессиональной участливостью. Кабинет был светлым, пахло кофе и медицинской стерильностью. Викторов сжимал подлокотники, боясь сделать лишний вдох. — Вы сказали, что чувствуете пустоту, — мягко сказал психотерапевт — мужчина лет сорока, с добрыми глазами и внимательным взглядом. — Расскажите, когда это началось? Глеб замялся. Он знал, когда. Он помнил день, час, даже минуту. Помнил, как пришёл домой, а на тумбочке лежали ключи и записка из одного слова кривым почерком: «Прости». Ни объяснений, ни звонков. Ничего. Просто тишина. — Полгода назад, — выдавил он. — Меня... меня бросили. Человек, которого я любил. Просто ушёл. Без объяснений. — Как вы себя чувствовали? — Как будто меня вырезали из реальности, — голос предательски дрогнул. — Я не мог спать. Не мог есть. Я звонил ему каждую ночь, но он не отвечал. Я писал ему, умолял просто сказать мне, что я сделал не так. Но он молчал. Викторов рассказывал всё, пока слёзы безостановочно текли по его щекам. Он не стал вытирать их. Ему было всё равно, как он выглядит. Нужно было лишь то, чтобы его кто-то услышал. — Я до сих пор не могу забыть его запах, — сказал Глеб, сжимая пальцы на коже стула. — Я просыпаюсь и как будто чувствую его на подушке, хотя его нет уже полгода. Я его ненавижу. Но… я люблю его. Одновременно. Я заебался разрываться. Помогите мне, пожалуйста. Психотерапевт кивал, записывая что-то в свой блокнот. Не перебивал и не давал советов — просто слушал, давая высказать то, что всё это время неподъёмным грузом лежало на душе и тянуло вниз. Викторову постепенно становилось легче. — Я хочу забыть его, — сказал Глеб под конец сеанса, всё-таки вытирая слёзы краем свитера. — Но я не могу. — Это нормально, — мягко ответил врач. — Боль не уходит за один день. Но вы пришли, и это уже большой шаг. Викторов слабо улыбнулся. Ему стало получше. Но он знал, что это ненадолго.

***

Прошла неделя. Глеб лежал на диване в своей квартире, втыкая в потолок. Он перечитал переписку с психотерапевтом бесконечное количество раз: нужно было перенести консультацию на завтра, так как через три дня он уезжает на море. Врач написал: «Хорошо, жду вас завтра». Викторов облегчённо вздохнул и убрал телефон. Он надеялся, что море поможет ему забыться. Надеялся, что солёная вода смоет этот привкус горечи, преследующий его по пятам уже как полгода. Глеб не знал, как выживать дальше, но понимал, что должен хотя бы попытаться.

***

На следующий день он сидел в том же кресле. Говорил о том же человеке. Снова плакал, в очередной раз чувствуя себя разбитым и пустым. — Я надеюсь, море поможет, — сказал Викторов, когда сеанс подходил к концу. — Море — хорошее лекарство, — ответил врач. — Дайте себе время. И не бойтесь своих чувств. Глеб кивнул, встал, попрощался и вышел из кабинета. Он шёл по коридору, повторно вытирая слёзы, и уже почти дошёл до лестницы, когда краем глаза заметил до боли знакомую фигуру на лавочке у стены смежного вестибюля. Викторов не хотел оборачиваться. Он хотел просто пройти мимо, закрыться дома и больше никуда не выходить. Но что-то заставило его поднять взгляд. Серафим сидел на стуле, сжав в руках картонную папку. Его кудри были растрёпаны, глаза красными, с различимыми залёгшими под ними тенями. Он смотрел прямо перед собой, был бледным и выглядел измученно. Сидорин не замечал Глеба. Викторов замер. Внутри всё рухнуло. Он стоял посреди коридора, смотря на человека, которого любил и ненавидел одновременно, и не мог пошевелиться. Резко остановившаяся слева фигура заставила Серафима поднять глаза. Их взгляды встретились, и Глеб увидел, как его лицо дрогнуло. Как он побледнел ещё сильнее, сжимая папку в руках так, что та смялась. — Ты… , — выдохнул Сидорин, всё ещё не в силах адекватно обработать реальность. — Ты, — Викторов шагнул к нему первый. — Ты здесь. — Я... я пришёл... — Не надо, — голос Глеба дрожал от злости. — Не надо ничего говорить. Серафим встал, медленно откладывая папку на лавочку, не отводя глаз от лица Викторова. Движения были скованными и рваными, будто его застали врасплох. Хотя, наверное, так оно и было. — Я пришёл... — начал Сидорин. — Проработать меня? — Глеб истерически засмеялся. Он был уверен в своих словах, потому что знал, что Серафим в жизни добровольно не пойдёт ни к одному из врачей. — Ты пришёл к психотерапевту, чтобы поговорить обо мне? О том, кого ты просто вычеркнул из своей жизни? — Глеб, я не... — Ты не имеешь права! — закричал Викторов, и голос эхом разнёсся по коридору. — Ты не имеешь права сидеть здесь и говорить обо мне! Ты ушёл! Ты просто ушёл, блять! Ты не сказал мне ни слова! Оставил ключи и ёбаную записку! «Прости»! Вот и всё! На шум из кабинета выглянул психотерапевт. Он увидел Глеба, кричащего на одного из своих пациентов, и замер в дверях, наблюдая. Пазл сложился мгновенно. Бывают же, однако, совпадения. Врач не стал вмешиваться — просто смотрел за тем, как разворачивается драма. — Ты знаешь, что я звонил тебе каждую ночь? — продолжал кричать Викторов. — Я звонил, писал, да умолял просто ответить, блять! А ты молчал! Ты просто исчез! Я ненавижу тебя, Серафим! Я ненавижу тебя за то, что ты сделал со мной! Он ударил Сидорина кулаком в грудь, но тот даже не защищался. Он стоял, молча принимая удары. Внезапно во взгляде Серафима промелькнула такая боль, что Глебу хотелось закричать ещё громче. — Нахуй ты пришёл сюда?! — голос Викторова сорвался, разбавляясь хриплыми нотками. — Зачем ты мучаешь меня?! — Потому что я люблю тебя, — сказал Сидорин, чувствуя, как что-то солёное коснулось его губ. — Я всегда любил тебя. А ушёл, потому что боялся. Боялся, что ты уйдёшь первым. Что ты перестанешь меня любить. — Ты еблан! — Глеб зарыдал, ударяя его в плечо. — Ты просто конченный придурок! Я любил тебя! Я любил тебя до безумия! — Я знаю, — Серафим схватил его за руки, притянул к себе и сжал в объятиях так крепко, что Викторов не мог дышать. — Я знаю, Глеб. И я каждый день жалел о том, что сделал. Каждый день я хотел написать тебе, но не мог. Я думал, что будет лучше, если я исчезну. — Лучше?! — Викторов рыдал в его кофту, вцепившись в неё пальцами. — Ты сломал меня! Ты сделал мне больно! — Я знаю, — шептал Сидорин, бережно гладя его по спине. — Я знаю. Прости меня. Прости меня, Глеб. Викторов безостановочно плакал навзрыд, выплёскивая всё, что накопилось за эти полгода. Он ненавидел себя за то, что снова плачет, за то, что снова тянется к Серафиму, за то, что не может держаться подальше. Но он не мог отпустить. Они простояли в коридоре ещё несколько минут. Никто не хотел размыкать рук. Сидорин сжимал Глеба в своих объятиях, пока тот продолжал реветь ему в плечо. Психотерапевт бесшумно наблюдал за этой сценой, а затем тихо усмехнулся и произнёс, закрывая дверь: — Ну что ж, как я понимаю, психиатр вам больше не нужен. Викторов поднял голову, вытирая слёзы, и посмотрел на врача. Серафим тоже обернулся. Оба улыбнулись — смущённо, но с облегчением. — Посмотрим, — хрипло сказал Глеб. Через некоторое время, когда тот успокоился, Серафим плавно разорвал объятия и потащил Викторова за руку к выходу из клиники. Шли в тишине, которая нарушалась только периодческими всхлипами Глеба. На крыльце Сидорин достал пачку сигарет, по привычке предложив Викторову. Тот, естественно, не отказался. Закурили одновременно, стоя под навесом и глядя в серое небо. Серафим выпустил дым в сторону и спросил: — Ты… какими судьбами тут вообще? Я тебя у этого врача никогда не видел. — Ну, я уезжаю через два дня, поэтому перенёс запись на сегодня. Ёбаные таймигни, сука, — Глеб усмехнулся, стряхивая пепел. — Куда уезжаешь? — спросил Сидорин, смотря куда-то в сторону. — На море, — Викторов невозмутимо пожал плечами. — Надо отдохнуть. Серафим помолчал, провожая взглядом поднимающийся в небо дым. Он сжал сигарету в пальцах и, спустя минуту, тихо предложил: — Поехали со мной. Глеб замер. Повернул голову и посмотрел на него с нескрываемым удивлением. — Что? — Поехали со мной, — повторил Сидорин. В его голосе была надежда. — На море. Неделя, как раз перезагрузимся. Я... я хочу попробовать заново. Викторов хотел сказать «нет». Хотел сказать, что всё произошло слишком быстро, что ему нужно время и он пока не готов. Но вместо этого улыбнулся, затушив сигарету. — Когда вылетаем? На лице Серафима расцвела тёплая улыбка. — Завтра. Билеты покупаю я. — Я сам заплачу, — сказал Глеб с лёгким уколом возмущения. — Нет. Всю хуйню начал я, поэтому и платить мне, — настаивал Сидорин. Викторов знал, что переубедить его практически невозможно, поэтому кивнул, соглашаясь. — Договорились. Серафим протянул ему руку, и Глеб взял её, сплетая из пальцы. Они стояли на крыльце клиники, держась за руки, и никто из них не знал, что будет завтра, через месяц, через год. Но оба точно знали, что хотят попробовать начать заново. И только что дали себе второй шанс.