Чернильница

      Город под ногами кажется Машке кукольным с крыши единственной на все Мыски девятиэтажки. Это не ее родной Новороссийск, а деревня, гордо именующая себя городом. И люди тоже — колхозники.       Уж она-то знает. Ей это доказывают почти с первого дня после переезда.       Машка шарит по карманам: спички мокрые, зажигалку где-то проебала. Ни у кого не стрельнешь — не дадут. Она, как это говорится, нерукопожатная.       Чернильница.       Строчку из песни какой-то идиотской певицы ей выкрикивают вслед даже детсадовцы — быстро подхватывают у тех, кто постарше, а дурацким оскорблением ее зовут и бабуси у подъездов, и продавщицы в магазинах. Лучше бы просто шлюхой называли!       Самое смешное — они с Лукманом еще в девятом классе разбежались. У нее тогда все порушилось: сводный брат на мотоцикле разбился, отчиму-козлу пиздить стало некого, и он свалил, хотя сам привез их с мамой в эту дыру, обещая золотые горы.       Да по сравнению с ее семейкой, Сангиновы — образец добропорядочной ячейки общества! И что, что таджики? Дома у них всегда чисто, от еды холодильник ломится! Они — люди прогрессивные, Эркиной разрешают не покрываться, да и на Лукмана не ругались за то, что он не-мусульманку в дом привел. Хорошие люди.       Их вроде бы уважают. В таком маленьком городе все знают, что к Шерзоду — отцу Лукмана — любой может за помощью обратиться.       Только Машка — все равно Чернильница.       Когда ее жизнь по пизде пошла, у Лукмана наоборот — в гору. Он пытался ее защищать даже после расставания, но она разве позволит? Гордая.       И вот Машка на крыше девятиэтажки ни закурить не может, ни с края шагнуть. А Лукман на лето в лагерь уехал — в Олимп. Спортсмен же теперь.       — Эй, Чернильница! — слышит она за спиной противный голос.       Почти все знают, как сюда забраться. Лучше бы ей на кладбище зависать, там точно никого.       Это Андрюха Борзый, второгодник, еле девятый класс закончил с третьего раза. Идиот для такого — комплимент. Данька говорит, что он сам Машу хочет, а потому возглавляет ее травлю, хотя даже одноклассники уже давно успокоились.       Чернильница и Чернильница. Уже неинтересно.       Тем более с Лукманом Машка не разговаривает уже давно, хотя иногда он на нее поглядывает. Прожигает своими темными глазами ее рыжий затылок, потому что она упрямо от него отворачивается.       Может быть, он думает, что Машка его бросила из-за этого прозвища, когда подтрунивание над новенькой переросло в настоящую травлю.       Дело вообще не в этом! Машку и в родном городе дразнили за то, что рыжая, за то, что пацанка, за то, что полное имя у нее Анна-Мария — этого хватало.       Здесь же она быстро стала диковинкой, но компания из четырех мальчишек приняла ее к себе. Ну, если можно посчитать принятием то, как Мишка от нее нос воротил, но и тот со временем смирился.       До сих пор ее сосед по парте, хотя даже Даньку Машка на хуй посылает только так.       Борзый этот тупой — реально опасный, от него чего угодно можно ожидать, а потому она быстро сканирует пространство, чтобы просчитать пути к отступлению, и матерится про себя — ей пиздец.       Начинает казаться, что этот придурок ее выследил, чтобы загнать в угол и — что? Очистить ее чернильную вагину своим святым пенисом, что ли? От этой мысли на Машку нападает смех, и она сдается ему, хохочет так заливисто, что ее, наверное, слышно и внизу, на земле.       — Че ржешь, дура? — злится Борзый.       Такие, как он, всегда злятся, если чего-то не понимают. Машка это еще по отчиму выучила! Вот ее сводный брат таким тупицей никогда не был, хотя оплеуху отвесить мог. Руки ей выкручивал, за волосы таскал, но она сама лезла на рожон, потому что отстаивала себя. Себя, свое право встречаться с Лукманом, дружить с мальчишками и нихрена никому не заглядывать в рот.       — Над тобой! — она и сейчас нарывается.       По-другому Машка не умеет.       Борзый уже нависает над ней, и она едва сдерживается, чтобы не начать пятиться — еще не хватало с крыши свалиться. Ей если и приходили в голову мысли о том, чтобы отправиться в полет, то точно не потому, что ей угрожал тупорылый шкаф в паленых адиках.       Она резко кидается ему наперерез, но он быстрый — перехватывает ее за бока и отрывает от земли.       — Стоять, сука! — говорит Андрюха так гаденько, почти ласково, и тут же жмет ее к стене, наваливаясь всем своим весом.       Этот чел постоянно тусуется с пацанами на турниках, и Машка не может представить более тупого времяпрепровождения. Уж лучше ее бывшие друзья, что постоянно резались в Вовку или Линейку.       Борзый борзеет, начиная откровенно лапать ее. Машка терпит, но на самом деле выгадывает подходящий момент, чтобы зарядить коленом ему по яйцам и дать деру.       Она ему просто так не сдастся. Пусть хоть сто раз чернильница, ни с кем Машка не спала, а Лукман даже за грудь ее не пощупал ни разу, они только целовались! И лучше она у каждого приятного, вежливого таджика во всей области в рот возьмет, чем позволит этому придурку расстегнуть ей джинсы.       Хрясь.       Удар удачный — не зря Машка с детского сада дралась с мальчишками. Пока Борзый складывается пополам и воет от боли, она успевает сориентироваться и броситься к двери на чердак. Неясно, насколько сильным был удар, но как только вспышка боли схлынет, злость этого урода умножится на три, и лучше бы ей поторопиться.       Бежит Машка как не в себя, и поначалу ей кажется, что опасность миновала, но радуется она рано — люк никак не поддается, и из-за возни с ним Борзый ее почти нагоняет.       Ей приходится едва ли не прыгать из люка, но это мало помогает, а потому Машка громко топает и кричит для верности:       — Помогите, насилуют!       Авось есть в городе хоть один нормальный человек, который, глянув на рыжую Машку, подумает не о том, что она Чернильница, а о том, что совсем молоденькая девчонка, за которой гонится отпетый хулиган, по которому милиция — тьфу, полиция! — плачет.       Хоть одна сердобольная старушка. Хоть один справедливый человек. Хоть кто-нибудь.       Один пролет, второй, третий, четвертый. Легкие уже горят, но отборный мат и то, как, кажется, сокращается расстояние между ними, не дают замедлиться. Ей приходится перепрыгивать через ступеньки, потому что Борзый едва-едва не хватает ее за футболку на одном из поворотов.       Вдруг чья-то рука резко втягивает ее в одну из квартир. Дверь захлопывается так громко, что в ушах звенит, и от неожиданности Машка хочет заорать во все горло, но рот ей зажимает широкая ладонь.       Вот теперь она по-настоящему испугана. Борзый — угроза знакомая, выученная за годы жизни в Мысках. Его кроме малолеток и не боится никто, и если сейчас Машка успела немного струхнуть, то все равно не сомневалась, что сбежит и ничего никто ей не сделает.       Быть запертой в чужой квартире чужого дома — совсем другое дело. Мало ли какой извращенец решил распустить руки. Она даже не знает, какой это этаж.       Горячее дыхание обжигает ее ухо, и колкий шепот, который звучит уже какое-то время, заглушаемый стуком крови, наконец-то получается разобрать:       — Я убираю руку. Орать не будешь? Мама и Улька дома.       Мама? Улька? Машка вырывается, запоздало понимая, что ее и не держали вовсе, и, узнав обои в мелкий цветочек и вычурное зеркало в кованой раме, шумно выдыхает.       — Колесников, — шепчет она и вдруг всхлипывает.       Он делает страшные глаза, словно его мама — святая женщина — хоть слово ему скажет, обнаружив гостью в доме. Теть Карина, наоборот, борщом накормит и пирожков с собой наложит — после ухода отчима Машка только тем и питалась, пока ее мама хоть немного не взяла себя в руки и не вышла на работу после запоя.       Но раз Мишка говорит, что нужно быть тихой — она будет. Он же спас ее, получается.       Хорош герой — тощая жердь. Кажется, даже она — полторашка — его надвое переломит.       Но ей незачем. Машка тихонько разувается и без напоминаний берет поношенные кроссы в руку, чтобы никто не заметил лишней пары в прихожей. Мишке повезло — у него своя комната, пусть и самая маленькая в их трешке. Ульке пришлось немного потесниться с их старшей сестрой Настей, но та поступила и уехала, оставив младшую полноправной хозяйкой самой большой комнаты.       Когда дверь в спальню запирается, Машку все еще бьет мелкая дрожь.       Она давно не была у Мишки — класса с девятого. Они тогда делали вместе проект по немецкому, потому что после того, как Машка рассталась с Лукманом, смысла зависать у Колесниковых уже не было.       На компе открыта страничка во ВКонтакте, а стол поразительно чистый, разве что белый конверт лежит рядом с мышкой. Машка успевает заметить написанное «Баев В. Л.», прежде чем Мишка прячет конверт, словно это что-то личное, хотя все знают, что Веня ему пишет.       — Это ты орала? — спрашивает Мишка.       — Я, — признается Машка, обхватывая себя руками.       Сесть на небрежно заправленную узкую кровать она не решается, а крутящееся кресло занимает сам хозяин комнаты. Со стен на нее смотрят постеры с Гарри Поттером из «Всех звезд» и самопальные плакаты с героями каких-то аниме, напечатанные на домашнем принтере, который заметно полосит. Эх, узнали бы в школе — отпиздили.       Рисунки Вени — старенькие, выцветшие — все на своих местах, как и в тот день, когда Машка оказалась у Мишки впервые.       — И че, правда насиловали?       — Отъебись!       — В следующий раз спасать тебя не буду!       — Тебя никто и не просил.       Мишка всегда ее бесил. Парнем для Яло — Ольки, ее лучшей и единственной подруги, которая переехала вместе с Баевыми — он был откровенно хреновым. Сначала эти двое ее умиляли, и Машка постоянно высказывала Лукману, что хочет такой же романтики, а потом Яло развенчала все ее представления об этой «романтике». В конце концов, все мальчишки одинаковые!       Ну, или нет. Мишка же и правда спас ее, как-никак.       — Борзый пристал. Как ты вообще там оказался? — спрашивает она, продолжая пялиться на стену.       Зло смотрит на нее какой-то анимешный парнишка с прической, как у Вени, только со взглядом холодным, пронзительным — даже монстр за его спиной не такой страшный после этого взгляда.       — Крики услышал, выглянул, — пожимает плечами Мишка. — Таким придуркам, как он, запрещено размножаться и распространять идиотизм в этом мире.       Выходит, тем «хоть кем-нибудь», о ком она так просила, пока летела с девятого этажа вниз, оказался Колесников.       Так-то он неплохой. Просто бесит.       Нужно его поблагодарить. Мало кто в этом городе протянул бы руку помощи — буквально — Чернильнице.       Слова застревают в горле: на ругань и маты Машку хватает, а вот на нормальную речь — уже нет. Она все же садится на постель, потому что ноги подкашиваются, и только сейчас признается себе, что это пиздец.       Дрожать она не перестает, а еще чувствует что-то мокрое на губах — неужели разревелась? Трогает — кровь. У Яло часто носом шла, она вообще вся болезная…       Машка зажимает ноздри пальцами и запрокидывает голову.       — Дурная, нельзя! Захлебнешься! — шипит на нее Мишка и тут же вылетает из комнаты.       Неужели она так бежала, что аж до кровотечения? Нихрена себе приключение — надо же было так влипнуть!       Мишка появляется с чем-то сомнительным в руке буквально через пару секунд, и лицо обжигает холодом, а ее голову фиксируют, чуть наклоняя вперед.       — Это что? — сипит Машка.       — Молчи! Куриная грудка замороженная. Льда не было, мама все на свои коктейли пустила, — он перекладывает холод на другую сторону лица. Машке приходится дышать ртом, и она не может даже как следует возмутиться. — Я сказал, что ты пришла. На ужин у нас остаешься, — бурчит, — мама и с собой поди что-нибудь даст — только контейнеры потом верни.       — Ховофо, — отвечает она так, словно Даньку передразнивает.       Кровь останавливается быстро. Футболка — одна из самых приличных — испачкаться не успевает, и Машка радуется, что не предстанет перед всегда хорошо одетой теть Кариной, как огородное пугало.       Ей нужно поблагодарить Мишку. Правда нужно. Он не должен был ее спасать, он вообще ей ничего не должен, он лучший друг Лукмана, учится хорошо, метит в хороший универ, а она — Чернильница.       — Стой! — вдруг говорит Мишка, едва они переступают порог комнаты, чтобы присоединиться к остальным Колесниковым за столом. — У тебя тушь потекла.       Зеркало в кованой раме являет Машке ее лицо. Кровь-то она оттерла салфетками (о наличии которых под кроватью Мишки не хочется думать), а вот тушь… Неужели она все же плакала, сама того не заметив?       — Ну точно — Чернильница, — хмыкает она, пытаясь убрать черные разводы обслюнявленным пальцем.       — Какая ты Чернильница? — фыркает Мишка за спиной. — Ты шевелюру свою видела? А конопушки? Не Чернильница ты, а самая настоящая Апельсинка!       Это сказано так, словно он хочет ее как-то задеть или оскорбить, но что обидного в Апельсинке?       Апельсинка так Апельсинка.       Мишка пихает Машку острым локтем в ребра и идет на кухню, а она улыбается своему отражению.