Неуязвимый: Патч для мироздания

Штукатурка сыплется с потолка мелкой серой крупой. Она ложится на лицо, но кожа регистрирует сухой зуд только тогда, когда я уже успеваю сморгнуть. Я лежу на продавленном матрасе в углу полуподвальной каморки. Бостон, глухая окраина, 1992 год. Здесь воняет мышиным пометом, сырым бетоном и ржавыми трубами, которые пронзают потолок прямо над моей головой. В этом помещении нет мебели, кроме поломанного стула и старого транзисторного радиоприемника, мотающего кассетную ленту с шипением. Никаких родственников. Никаких опекунов. Социальные службы города еще не догадались заглянуть в этот заброшенный сектор подсобных помещений доходного дома, а местным бродягам плевать на мелкого немого пацана, который шуршит впотьмах, как крыса. Я поднимаю перед лицом шестилетнюю руку. Маленькие, грязные пальцы. Тот тридцатилетний системный администратор, который задохнулся в серверной под крики взбесившегося бесперебойника? Умер. Удален. Сектора памяти затерты нулевыми байтами. Я не помню его имени. Я выжег его имя из своей головы, как битый сектор на жестком диске. У него не было будущего, только долги и чашка остывшего растворимого кофе на пластиковом столе. Теперь я — Дрейк Люфт. Это имя я выцарапал обломком гвоздя на обратной стороне матраса. Дрейк — потому что звучит хлёстко, как щелчок тумблера. Люфт — потому что вся моя жизнь теперь состоит из свободного хода между шестеренками вселенной. Из динамика радиоприемника сквозь треск прорывается бодрый голос диктора: — ...Сегодня Омни-Мэн отмечает третью годовщину своего пребывания в Штатах. Мэр Бостона вручил герою символический ключ от города. Нам по-прежнему ничего неизвестно о его происхождении, но… Я тянусь к приемнику, чтобы вырубить этот шум. Пальцы сжимаются на дюйм левее пластиковой ручки. Проходит секунда — длинная, вязкая секунда моего личного пинга в тысячу миллисекунд. Только тогда реле внутри черепа срабатывает, рука смещается, и эфир наконец затыкается с глухим щелчком. Где-то там, в чистом и дорогом пригороде, сейчас растет Марк Грейсон. Мой ровесник. Будущий спаситель Земли, у которого папа — бог, а мама — святая. Он ходит в нормальный детский сад, пьет молоко из чистых стаканов и не знает, что такое секундная задержка зрения. А я сижу в сыром подвале и жду, пока мой желудок поймет, что я съел кусок черствого хлеба, украденный с заднего двора пекарни три минуты назад. Жизнь в одиночку с секундным лагом — это непрерывный технический абьюз реальности. Чтобы выжить в шесть лет без единого цента в кармане, нужно перестать считать свою силу проклятием и начать относиться к ней как к багу в коде. Когда мне нужно украсть яблоко с лотка уличного торговца, я не бегу быстро. Я просто иду мимо. Я протягиваю руку туда, где яблоко лежало мгновение назад, и сжимаю пальцы. Для торговца моя рука — это размытая тень, возникшая с опозданием. Пока его мозг фиксирует пропажу, мой «хитбокс» — физическое тело во вселенной — уже смещается на три метра к переулку. Проблема возникает в среду, когда в подвал спускается Барк. Барк — местный смотритель здания, спившийся громила с мясистым носом и гнилыми зубами. От него вечно прет кислым перегаром и дешевым табаком «Винстон». Он находит мою каморку случайно, выбивая хлипкую деревянную дверь своим тяжелым рабочим ботинком. — Так-так, — хрипит он, озираясь по сторонам. В его руке зажата тяжелая железная монтировка — он собирался чинить протекший вентиль. — Кто тут у нас крысиные норы роет? Ты чей малек? Я встаю с матраса. Мои кеды шуршат по цементной пыли. Я смотрю на верхнюю пуговицу его грязной рубашки. Зрачки графитовых глаз дергаются рваными, секундными тактами — я вижу Барка там, где он стоял мгновение назад. — Уходи, — говорю я. Мой голос звучит плоско, без единой эмоции. Шестилетний ребенок должен плакать или сжиматься в угол, но мой рассинхрон стирает инстинктивный страх. Я просто не успеваю испугаться вовремя. Для Барка мое ледяное спокойствие выглядит как наглость сопливого бродяги. — Ах ты щегол… — рычит он и делает шаг вперед. Железный лом со свистом рассекает воздух, летя по дуге сверху вниз. Он хочет проучить меня, ударить плашмя по плечу, чтобы сбить спесь. Скорость удара для обычного ребенка фатальна. Я не двигаюсь с места. Я просто активирую буфер. Хлопок. Монтировка врезается точно в мое левое плечо. Но звука удара о кость нет. Железо проходит сквозь мою плоть, словно режет плотный серый туман, и с диким грохотом вонзается в бетонный пол каморки. От удара во все стороны летят искры и крошка цемента. Барк матерится, его руки содрогаются от отдачи — лом заклинило в трещине пола. Он смотрит на меня, тяжело дыша, его маленькие свиные глазки округляются от непонимания. Моя куртка цела. На плече нет даже следа от ржавого железа. Я делаю два медленных шага назад, закладывая руки в карманы безразмерных шорт. — Одиннадцать минут, — негромко произношу я, глядя мимо его лица. — Тебе лучше уйти до того, как таймер обнулится. Барк не слушает. Он считает, что промахнулся из-за водки. Он с матом выдергивает монтировку из бетона, разворачивается и идет к выходу, бросая через плечо: — Вернусь с парнями из участка, щенок. Чтобы духу твоего тут не было к вечеру. Дверь за ним захлопывается. Я остаюсь один в тишине подвала, слушая, как капает вода из проржавевшего стыка труб. Десять минут сорок секунд. Я сижу на ржавой пожарной лестнице с обратной стороны здания. Накрапывает мелкий, холодный осенний дождь. Капли бьют по козырьку над моей головой со странным, рваным ритмом. В правой руке у меня зажата пластиковая трубочка от выброшенного кем-то пакета с соком. Я медленно жую ее сухой кончик, калибруя тактильные ощущения. Мой текущий лаг — тысяча сто миллисекунд. Сервер Земли сегодня работает с повышенной нагрузкой. Внизу, в подвальном окне, загорается тусклый свет. Барк вернулся. Я слышу его тяжелые шаги через вентиляционную решетку. Он что-то ворчит, пинает мой пустой матрас. Внутри моего черепа невидимый метроном отсчитывает последние секунды. 00:00:03. 00:00:02. 00:00:01. 00:00:00. Из подвального окна не доносится крика. Происходит короткий, страшный звук — так лопается перетянутый трос под многотонной нагрузкой. Ровно в той точке пространства, где одиннадцать минут назад монтировка Барка прошла сквозь мое плечо, физический движок мира возвращает отложенный долг. Вся кинетическая энергия неудавшегося удара, скопившаяся в буфере, мгновенно высвобождается в замкнутом объеме. Воздух сминается с сухим хлопком. Я слышу, как с грохотом рушится кирпичная перегородка внутри подвала, и как Барк, взвизгнув от неожиданности, летит спиной в кучу старого угля, накрытый взрывной волной собственного промаха. Его монтировка, согнутая дугой, вылетает сквозь разбитое стекло прямо во двор, звеня по асфальту. Я даже не оборачиваюсь на звук. Я продолжаю смотреть на серое небо Бостона. Высоко над облаками, едва заметный для человеческого глаза, проносится красно-белый силуэт. Омни-Мэн возвращается со своего дежурства. Он летит легко, плавно резая воздушные потоки, абсолютный хозяин этой реальности. Он и его сын думают, что этот мир прочен, как рельсы, по которым катится их идеальная жизнь. Я выплевываю пожеванную трубочку в дождевую лужу. Пусть Грейсоны строят свои империи и готовятся к великим битвам. Я — Дрейк Люфт. У меня нет прошлого, которое стоило бы помнить, нет семьи, которую нужно защищать, и нет тела, которое можно уничтожить обычным физическим способом. Все, что у меня есть — это секундная трещина в законах природы. И к тому времени, как Марк Грейсон наденет свой желто-синий костюм, я сделаю эту трещину достаточно широкой, чтобы в ней смог раствориться весь их гребаный мир.